Часть 6

      Утренний свет просачивался сквозь тонкие занавески, превращался в разбавленное молоко. Лили прикрыла за собой входную дверь дома в Годриковой впадине так осторожно, словно та могла рассыпаться от неверного движения. В прихожей пахло подгоревшими тостами — запах цеплялся за волосы и одежду. Где-то на кухне гремела посуда, и это могло означать только одно: Джеймс снова пытался готовить.              Она замерла в дверном проеме. Джеймс сидел за кухонным столом в той самой растянутой майке с логотипом «Пушек Педдл», которую она давно мечтала сжечь. Квиддичная форма на принте выцвела настолько, что игроки превратились в размытые оранжевые пятна. Джеймс потягивал сливочное пиво из бутылки, щурясь на солнце как недовольный книзл. Его волосы торчали во все стороны — еще более беспорядочно, чем обычно, если такое вообще было возможно.              В раковине громоздилась гора немытой посуды, увенчанная обугленной сковородкой. На столе стояла коробка с «Взрывными Драконьими Хлопьями», и на ней красовалась надпись «Попробуй — и твое утро станет огненным!». Судя по запаху, Джеймс воспринял слоган слишком буквально.              — О, ты вернулась, — пробормотал он, массируя виски круговыми движениями. Его пальцы двигались механически, как у заведенной игрушки. — Дежурство затянулось?              Лили замерла у холодильника, на котором яркими мазками притягивали взор магниты со всех их совместных путешествий. «Привет из солнечной Ибицы!» подмигивал крошечным солнышком, «Я ♥ Париж» пускал миниатюрные фейерверки, а созданный Сириусом «Я замышляю только шалость» периодически менял цвета по ходу полосок радуги. Теперь они казались насмешкой над их отношениями — яркой оберткой от давно съеденной конфеты.              — Да, — ответила она, удивляясь тому, как легко ложь слетела с губ. На языке остался привкус фальши, похожий на вкус растворимого кофе. — Срочный вызов в Ноттинг-Хилл. Самовзрывающийся чайник решил, что магглы слишком долго игнорируют его существование.              — И как, привлек внимание? — Джеймс издал звук, который должен был стать смешком, но больше напоминал кашель. Он потер переносицу под очками, чуть не сбив их.              — О да. Особенно когда начал распевать оперные арии и плеваться кипятком. Правда, с произношением у него были проблемы.              Джеймс сделал большой глоток из бутылки. В его взгляде не было ни проблеска подозрения — только похмельная муть и легкая досада на слишком яркое солнце.              — Я взял сегодня отгул, — он поморщился, когда за окном просигналила машина. — Сириус вчера притащил какую-то дрянь. Назвал ее «Слезы домового эльфа» или что-то в этом роде. Теперь я знаю, почему они плакали.              — И как, стоило оно того?              — Спроси меня, когда перестанет казаться, что в моей голове поселился целый оркестр из фальшивящих домовиков.              — Иди поспи, — мягко сказала Лили, чувствуя, как вина впивается в сердце. Она смотрела на его взъерошенный затылок и думала о том, как давно не перебирала пальцами эти непослушные пряди.              Еще позавчера она собиралась поговорить с ним начистоту. О том, что они превратились в соседей по квартире, которые случайно делят одну кровать. О том, как давно не смотрели друг другу в глаза за ужином. О том, как их «люблю» стало таким же привычным и пустым, как «передай соль».              Теперь к этому списку добавилась ночь с Томом, и молчание стало тяжелым, как могильная плита. Лили смотрела на магнит с Эйфелевой башней и вспоминала их поездку в Париж — как они целовались под дождем у Нотр-Дам, и капли путались в его ресницах, словно крошечные бриллианты. Теперь эти воспоминания казались кадрами из чужого фильма.              Джеймс поплелся в спальню, даже не попытавшись ее поцеловать. Его шаги были нетвердыми, а плечи поникшими, будто он нес на них невидимую тяжесть. Раньше такое пренебрежение заставило бы ее злиться или обижаться. Теперь Лили просто смотрела ему вслед, и облегчение от его ухода пугало ее больше, чем все змеи и серийные убийцы вместе взятые.              В пустой кухне тикали часы — старомодные, с кукушкой, которые когда-то принадлежали матери Джеймса. Маленькая птичка выглядывала из своего домика каждый час, чтобы напомнить им о времени. Сейчас она казалась единственным существом в квартире, которое все еще верило в их счастливый конец.              В открытое окно влетела сова с такой чопорной осанкой, будто проглотила не мышь, а серебряную ложку для десерта. Ее глянцевые черные перья отливали синевой, словно вороненая сталь — типичный питомец древнего и благородного семейства. Птица опустила на подоконник конверт, запечатанный темно-зеленым сургучом, царственно отвернулась и тут же улетела, даже не взглянув на миску с совиными лакомствами.              — Ну конечно, — пробормотала Лили. — Надеюсь, ты подавишься своей родословной.              Она повертела в руках плотный конверт. Герб Блэков на печати щурился и кривился, как живой — три ворона, сжимающие в клювах кинжалы, будто насмехались над ней.              Лили надорвала плотный пергамент. Почерк Вальбурги напоминал готический шрифт — такой же острый и холодный, каждая буква выведена с убийственной точностью: «Дорогая Лили! Я должна признаться — змея, убившая Абраксаса, была подложена мной. Но я находилась под заклятием Империус и не могла сопротивляться. У меня есть сведения о настоящем убийце, которые действительно вас шокируют. Приходите в дом Реддлов в Литтл-Хэнглтоне. Одна. Том не должен знать — я слишком боюсь его реакции на то, что вам расскажу.

Искренне ваша, Вальбурга Блэк»

Письмо вспыхнуло синим пламенем, и Лили, выругавшись сквозь зубы, швырнула его в раковину к грязной посуде. Огонь потух, оставив на белом фарфоре черные разводы сажи. Странно. Лили была уверена в своих чарах забвения — недаром провела три месяца в отделении стирателей памяти, оттачивая технику, которую они выработали еще с Северусом. Вальбурга не должна была запомнить ни единого момента их встречи на балу. — Том, — прошептала она. — Ну конечно. Он назвал ее по имени при Вальбурге. Либо портреты подслушали их и доложили, либо Вальбурга использовала артефакт или какую-то технику для восстановления своей памяти. Блэки всегда славились познаниями в подобных вещах. И теперь она зовет ее в дом Реддлов. Одну. За окном шелестели листья в садике миссис Баттерс, с дуновением сквозняка доносился запах свежескошенной травы и жасмина. Обычное летнее утро — слишком обычное для письма с признанием в убийстве. В словах Вальбурги что-то царапало сознание, как заноза под ногтем. — Так-так, — Лили забарабанила пальцами по подоконнику. — Почему именно мне? Почему дом Реддлов? И главное — почему сейчас?       Она потерла виски. В голове крутились обрывки вчерашних событий — бал, змея между бочек в винном погребе, падающий Абраксас. И Том, который ушел утром, якобы разыскивать Вальбургу. А она объявилась сама, словно ждала момента. И просит Лили прийти одну.              — Признаться в убийстве через самоуничтожающееся письмо, — Лили фыркнула. — Как это по-блэковски. Надо полагать, если я не явлюсь, следующее послание будет написано кровью на стене.              Доверие к Тому, еще вчера такое полное и безоговорочное, подернулось трещинами. Она помнила его глаза в темноте, его прикосновения, его тихий голос. Но помнила и то, как он прижал палочку к шее Вальбурги в коридоре — небрежно, отработанным жестом. Как легко угрожал старой подруге.              — А может, не такие уж вы и друзья, — пробормотала Лили, разглядывая черный пепел в раковине. — Может, именно поэтому Вальбурга хотела тебя сдать?              За дверью спальни раздался храп Джеймса — такой привычный и домашний звук. Лили поморщилась. Еще недавно она нашла бы его милым, но сейчас он только усиливал чувство вины. Она изменила Джеймсу. С их начальником. Посреди расследования убийств.              — Молодец, Лили, — прошептала она своему отражению в оконном стекле. — Просто образец добродетели и профессионализма.              Потом тряхнула головой, отгоняя непрошеные мысли.              — Ладно, миссис Блэк. Посмотрим, что за загадку вы припасли.              Лили сжала в кармане мантии палочку. В конце концов, она не беззащитная овечка. Если Вальбурга задумала ловушку — что ж, пусть не удивляется, когда капкан захлопнется не в ту сторону.              — Прости, — шепнула она закрытой двери спальни.              Потом крутанулась на месте и аппарировала, оставив после себя только легкий хлопок и запах озона.              

***

             Литтл-Хэнглтон прятался в молочной пелене тумана, как старая фотография за матовым стеклом. Лили остановилась у железной ограды, за которой виднелась табличка «Тупик старьевщика». Дождь моросил так мелко, что казался водяной пылью, оседая на волосах тончайшей вуалью. В воздухе висел запах мокрой земли и прелых листьев — тот особенный аромат увядания, который бывает только в старых английских деревнях. В голове мелькнула мысль — здесь вырос Том? Среди этого запустения и тумана?              — Простите, — окликнула она сутулого пожилого мужчину в твидовом пальто, которое выглядело так, будто на нем выросло несколько поколений моли. — Не подскажете, где здесь дом Реддлов?              Он обернулся медленно, словно его шея была ржавым механизмом, и она заметила, как дернулся кадык на его морщинистой шее.              — А, этот, — он махнул рукой в сторону холма, где на фоне серого неба темнел викторианский особняк. Его жест был каким-то нервным, дерганым. — Только зря вы туда пойдете, миз. После того как хозяев нашли мертвыми, никто туда не суется.              — Мертвыми? — Лили нервно сжала в кармане палочку.              — Все трое — старики Реддлы и их сын Том. Будто уснули за чаем, — он поежился, как от холода, хотя день был теплым. — Коронер сказал — сердечный приступ, но… — Мужчина осекся, словно вспомнил что-то неприятное, махнул рукой и заторопился прочь, шаркая по мокрому асфальту.              Том? Найден мертвым? Но как это возможно? Слова старика оставили больше вопросов, чем дали ответов.              Лили поднималась по склону холма, утопая ботинками в раскисшей земле. Ноги скользили по мокрой траве, и каждый шаг давался с усилием, будто сам холм противился ее присутствию. С каждым шагом дом становился все больше и мрачнее, как в детской страшилке. Плющ оплетал стены подобно зеленым венам на серой коже, и Лили подумала — может, дом тоже живой, может, он тоже дышит этим сырым воздухом? В заросшем саду качались высохшие розовые кусты — словно растрепанные метлы ведьм из сказок ее детства. Маленький Том, наверное, тоже слышал эти сказки. Или нет?              «Странно, — подумала Лили, — почему он никогда не говорил об этом месте?»              Ей нестерпимо захотелось узнать эту тайну, разгадать загадку, что окутывала прошлое Тома Реддла. Что он ей не договаривал? И как он связан с этими убийствами? Случайная мысль постепенно превращалась в крепнущую уверенность. Слишком много недомолвок, страха в отношении Тома у его «друзей». Абраксас сказал, что «Кровь Морганы» — любимое вино Тома, но тот говорил, что пробовал его лишь однажды. И этот странный сон с молодым Томом, навеянный колдовским зеркалом. Кто-то намеренно подставляет Тома, из тех, кто слишком хорошо его знает? Или…              Она толкнула дубовую входную дверь. Та отворилась с протяжным стоном несмазанных петель, словно дом жаловался на непрошеного гостя. В нос ударил запах сырости и пыли — как в старом сундуке, который слишком долго простоял на чердаке.              — Люмос.              Свет палочки выхватил из темноты потускневшие обои — бледно-голубые, с витиеватым узором, местами отошедшие от стен, как кожа от раны. Тяжелые портьеры цвета бургундского вина свисали до пола, их бахрома шевелилась от сквозняка. Пыльная люстра устроилась на потолке как диковинный хрустальный паук, готовый в любой момент сорваться вниз. Под ногами похрустывала штукатурка, и каждый шаг отдавался гулким эхом. В этом доме каждая вещь, казалось, хранила свою историю — темную, неприятную, как застоявшаяся вода в старом колодце. И эти истории были связаны с Томом?              В гостиной висели портреты в потемневших рамах. Маггловские, застывшие, как насекомые в смоле. Лили замерла перед одним из них. С холста смотрел молодой человек — копия Тома, но словно нарисованная небрежной рукой. Те же черты, тот же надменный разворот головы, но глаза… В них не было ничего, кроме пустоты, будто художник забыл добавить последний штрих, который сделал бы портрет живым.              — Мой отец.              Мелодичный голос прозвучал так близко, что Лили едва удержалась от того, чтобы отскочить. Она резко обернулась, выставив палочку перед собой.              — Красивый был мужчина, правда? — В дверном проеме стоял юноша лет шестнадцати. — Жаль только, что маггл.              Лили невольно всматривалась в его черты: те же тонкие губы, что у Тома, тот же излом бровей — но все же неуловимо другой. Волосы спадали на лоб неряшливыми прядями, а не лежали аккуратной волной, как у Тома. Мантия висела мешком, словно с чужого плеча.              — Кто ты? — спросила она, отступая к окну. — И где Вальбурга?              Пыльное стекло отразило ее силуэт, и на миг показалось, что в комнате их трое — она, этот жуткий юноша и ее собственная тень, готовая в любой момент броситься наутек. Несмотря на то что она была старше этого парня, она была тренированной, все же ощущения рядом с ним были странными. Интуиция звенела от напряженного желания держаться от него подальше.              — О, как невежливо с моей стороны, — он шагнул вперед. Старые половицы под его ногами даже не скрипнули, будто он был легче воздуха. — Меня зовут Том Марволо Реддл. Или можешь называть меня Аспид — это имя мне тоже нравится. Боюсь, участие Вальбурги в наших отношениях закончилось на написании письма.              — Ты что… Его сын? — Лили прищурилась, прикидываю, что по возрасту как раз бы подошло.              Его смех рассыпался по комнате, как горсть битого стекла. Лили стиснула палочку крепче. В памяти всплыл недавний сон — ванная Хогвартса, мертвая девушка на полу. Теперь она знала, кто стоял над телом.              — В каком-то смысле. Видишь ли, — он провел пальцем по раме портрета, — много лет назад твой драгоценный Том решил избавиться от своей темной стороны. Отрезал меня — часть своей души — заключил в дневник-крестраж, а сам стал добропорядочным начальником Аврората. — Его губы дрогнули. — Борцом с темными магами. Забавно, правда?              Воздух вокруг него густел и темнел, как вода, в которую капнули чернил. Теперь каждый его шаг отдавался в старых половицах вибрацией, от которой щекотало ступни. Магия покалывала кончики пальцев — древняя, темная, голодная. Лили никогда не слышала о колдовстве, о котором он говорил, но почему-то чувствовала — он не врет.              — Однако я вырвался. И первым делом навестил нашего папочку — того самого, с портрета. — Он махнул рукой в сторону застывшего на холсте лица. — Он бросил мать беременную, и та умерла при родах. Новый Том был слишком труслив, чтобы убить его.              «Неужели Том действительно был таким?» — мысль царапнула сознание. Лили попыталась представить своего Тома — собранного, элегантного — этим диким подростком с безумным блеском в глазах. Не получалось.              — А потом… — он нарисовал в воздухе ломаную линию, похожую на молнию, и на мгновение за его пальцем потянулся зеленоватый след, — потом я понял, как это приятно — убивать. Особенно парочки влюбленных. Они такие… наглые в своем счастье. Словно забрали его у моей матери. Ее слезы стали алыми цветами.              — Ты больной ублюдок, — выплюнула Лили. — Эти люди не имеют к твоей матери никакого отношения. Ты просто воплощаешь в убийствах свои извращенные фантазии.              Его улыбка стала шире.              — А ты смелая, — протянул он почти нежно. — Теперь я понимаю, почему понравилась ему.              Лили подняла палочку выше, целясь ему в грудь. Первым порывом было бежать — быстро и далеко, пока этот кошмар не догнал. Но она была аврором. Пусть и стажером — но аврором.              — Ты арестован за серию убийств, — произнесла твердо.              Аспид рассмеялся и небрежно взмахнул рукой. Палочка вылетела из ее пальцев, словно выдернутая невидимой нитью.              — Останься со мной, Лили, — его голос обволакивал, как отравленный мед. — Разве не интересно тебе узнать, каким он был до того, как стал таким… прилизанным? Нам будет весело.       — Зачем я тебе? — недоверчиво качнула головой она. — Ты меня впервые видишь. Или дело не во мне?       — Я хочу забрать все, чего он достиг. Все, что, как он считает, принадлежит ему. Его репутацию, его друзей, его девушку. Он украл у меня жизнь!       — Ты псих, — процедила Лили сквозь зубы. — Неужели ты правда думаешь, что из вас двоих я выберу тебя?              Он указал на бутылку «Крови Морганы» на столе. Темное стекло поймало отблеск дневного света, и на мгновение красное вино внутри показалось живым.              — Знаешь, что самое забавное? — Аспид провел пальцем по пробке бутылки. — Он действительно верит, что стал лучше без меня. Отрезал часть себя, как гангренозную конечность. Но посмотри на него — бумажный тигр, притворяющийся, что у него есть клыки.              Лили вглядывалась в его лицо — такое знакомое и незнакомое одновременно. То же, что и у Тома, но пропитанное чем-то хищным, первобытным. Прямой нос, высокие скулы, однако все искривлено внутренней порчей. Словно кто-то взял портрет и плеснул растворителя на масло, создав жуткую пародию на оригинал.              — Ты просто… искаженное отражение, — произнесла она, отступив на шаг. — Том избавился от тебя, потому что ты — всего лишь сгусток его худших порывов. Не личность, а симптом.              Аспид рассмеялся, легко и свободно:              — О, я намного больше, чем просто отражение, — его голос, в отличие от голоса Тома, был выше и царапал слух металлическими нотками. — Я — это то, чем он должен был стать. Власть. Сила. Величие. Я несу исцеление этому миру. А он вместо этого выбрал… респектабельность.              Он шагнул ближе:       — Однако это то, что у меня впереди. Представь, какими мы могли бы быть вместе, — прошептал он. От него пахло озоном и полынью. — Никаких правил. Никаких границ. Только чистая магия и…              — Боюсь, у тебя ничего не выйдет.              Том стоял в дверном проеме. Магический компас в его руке пульсировал тревожным светом, а стрелка металась между двумя идентичными целями, как сломанный маятник. Его пальцы стиснули палочку — единственный признак напряжения в его позе. Лили же выдохнула, ощутив мгновенное облегчение.              — А вот и наш праведник пожаловал, — Аспид скривил губы в усмешке, обнажая зубы чуть больше, чем следовало бы. — Как думаешь, она уже поняла, что ты лжешь ей так же искусно, как лжешь себе?              Заклинание сорвалось с его палочки без предупреждения. Лента черного пламени рассекла воздух подобно кнуту из тьмы. Том отвел удар небрежным движением запястья, словно отмахнулся от надоедливой мухи. Щит Протего вспыхнул и растаял за долю секунды.              — Слишком наивно, — процедил он.              Аспид ответил каскадом проклятий — алые всполохи Круциатуса чередовались с изумрудными вспышками убивающих заклятий. Том уходил от них, двигаясь с отточенной экономностью — ни одного лишнего движения, ни одного широкого жеста. Шаг влево, поворот, взмах палочки — и поток ледяных копий устремился к противнику.              — А ты все такой же скучный, — оскалился Аспид, превращая лед в пар. — Где твоя фантазия?              Он крутанулся на месте, выписывая палочкой замысловатую фигуру. Воздух загустел и почернел, принимая очертания гигантской змеи из тьмы. Ее клыки сочились ядом, прожигающим паркет.              Том встретил чудовище контрзаклятием — серебристая вспышка разрезала тварь надвое, но обе половины немедленно превратились в новых змей, каждая размером с первую.              Лили хотела бы вмешаться, но даже если она найдет палочку, что сможет сделать ее жалкий арсенал из оглушающих и связывающих, когда стены гостиной трещали сейчас от магии куда более могущественной и запутанной? Их дуэль напоминала шахматную партию, где каждый просчитывал ходы противника на несколько шагов вперед. Но если Том атаковал с холодной точностью гроссмейстера — трансфигурируя мебель в острые копья, создавая хитроумные каскады заклинаний, где каждое следующее усиливало предыдущее — то его двойник бросался в бой с яростью дикого зверя. Он швырял проклятия одно за другим, не заботясь о защите, и сама эта неистовость придавала его магии особую силу.              — Бомбарда Максима! — проревел Аспид, и взрывное проклятие смело половину гостиной, Лили едва успела укрыться за массивным шкафом.              Том ответил веером режущих, которые Аспид отбил широким щитом, но пока он был занят защитой, трансфигурированный ковер обвился вокруг его ног питоном. Аспид развеял его одним движением, но следующее заклятие Тома уже летело в цель — сеть из чистой магии, мерцающая всеми цветами радуги.              Стены тряслись от мощи их магии. Картины падали с крюков, зеркала трескались, люстра раскачивалась, роняя хрустальные подвески. Воздух наполнился запахом гари и звоном рассыпающихся чар.              Лили метнулась к дивану — ее палочка, выбитая Аспидом, укатилась куда-то туда. Нужно добыть ту, как минимум чтобы быть способной защититься от случайных рикошетов. Может, если воспользоваться элементом неожиданности… Она нырнула под мебель, пытаясь дотянуться до темного угла. Пальцы коснулись теплого древка. «Еще немного!»              Когда она выпрямилась с палочкой в руке, воздух в комнате неуловимо изменился. Черная магия текла из палочки Аспида, расползаясь щупальцами тьмы. Она обвивала Тома подвижной тенью, и там, где касалась его кожи, проступали черные вены, будто яд просачивался в кровь.              Движения Тома замедлились, словно он увяз в невидимом болоте. Каждый жест давался ему с видимым усилием. На лбу выступили капли пота, а губы побелели от напряжения.              «Думай, думай!» — приказала себе Лили. В академии авроров их учили противостоять сотням проклятий, но такого она не встречала в учебниках. Магия Аспида казалась живым существом — она пульсировала, извивалась, тянулась к своей жертве с почти осознанной злобой.              Заклинания проносились в голове, одно бесполезнее другого. Ступефай? Против того, кто на равных сражается с главой Аврората? Протего? Но эта тьма просочится через любой щит. Она могла бы попробовать Патронуса, но справится ли серебристая лань с настолько могущественной темной магией?              Взгляд заметался по комнате в поисках чего угодно, что могло бы помочь. Рука сама нырнула в сумку, перебирая содержимое — свитки пергамента, склянки с зельями, старые билеты на квиддич… Пальцы коснулись чего-то холодного и гладкого.              Зеркало. То самое, с места преступления.              В памяти с хрустальной четкостью зазвучал голос профессора МакГонагалл во время урока по углубленной трансфигурации: «Зеркало всегда отражает правду, мисс Эванс. Всегда. Даже самые мощные чары не могут обмануть его природу — показывать вещи такими, какие они есть».              — Энгоргио! — выкрикнула она, выбрасывая зеркало вперед между дуэлянтами. Заклинание сработало чисто — зеркало развернулось во всю высоту, сверкнув серебристой поверхностью, а магия Лили удержала его в воздухе.              Черные нити заклятия Аспида коснулись поверхности стекла и замерли, наткнувшись на преграду. А затем… они отразились. И не просто отразились — зеркало показало их истинную природу. В отражении было видно, как тьма тянется не от Аспида к Тому, а обратно, будто замкнутая петля проклятия.              Поверхность зеркала подернулась рябью, как потревоженная гладь озера. Лили вцепилась в палочку, чувствуя, как та дрожит, удерживая зеркало. По стеклу проходили волны магии. А потом… тьма обратилась вспять. Она хлынула к Аспиду подобно приливной волне, обвивая его тело коконом из собственной магии.              Его крик прорезал воздух — высокий, нечеловеческий звук, от которого задрожали оконные стекла и зазвенели бокалы на столе. Казалось, сам воздух корчится от этого вопля. Лили затаила дыхание. Его тело начало терять плотность. Черты лица поплыли, растворяясь подобно дыму. Пальцы стали едва видными, кожа истончилась до полупрозрачности.              Через несколько секунд от могущественного темного мага осталось лишь облако черного тумана, клубящееся в воздухе подобно грозовой туче. Том подхватил бутылку «Крови Морганы» — темное стекло поблескивало в свете догорающих заклинаний. Взмах его палочки был скупым и точным.              — Ad perpetuam tenebris vincula, — произнес он на латыни, что была древнее камней Хогвартса. Слова царапали воздух, оставляя в нем следы тлеющей магии.              Палочка в его руке описала круг. Дым заструился к бутылке, закручиваясь спиралью, будто воронка смерча. Лили видела, как напряглись мышцы на шее Тома, как побелели костяшки пальцев, сжимающих палочку — сдерживать такую мощь было все равно что управлять драконом.              Последние черные струи втянулись внутрь. На стекле проступили древние руны — они светились тусклым багровым светом, постепенно впечатываясь в поверхность.              — Теперь он здесь навсегда, — тихо произнес Том. В его голосе смешались усталость и что-то похожее на сожаление. — В своей собственной темнице.              Он поставил бутылку на стол и опустился в чудом уцелевшее кресло, словно разом лишился сил. На виске пульсировала жилка, а по щеке стекала капля пота. Лили никогда не видела его настолько уязвимым.              — Я должен был предвидеть, что он попытается добраться до тебя, — Том провел ладонью по лицу. — Прости.              — Ты не можешь отвечать за действия своей темной стороны, — покачала головой Лили. Ее тоже будто покинули все силы.              — Могу. И отвечаю. Каждый день я делаю выбор не быть им.              Лили смотрела на бутылку, где клубилась тьма. В этом водовороте теней проступало и исчезало лицо — искаженное яростью и болью, но все еще пугающе знакомое. Она вспомнила, как Аспид говорил о величии без границ, о чистой силе, и поняла, что в глубине души каждый маг слышит этот шепот.              Том поймал ее взгляд:       — Ты думаешь, почему я не уничтожил его?              — Потому что он часть тебя?              — Потому что он напоминание. О том, как легко оступиться, — Том провел пальцем по изгибу бутылки. — О цене, которую платишь за могущество.              Лили опустилась рядом с ним на подлокотник кресла. В свете тусклого дня его профиль казался высеченным из мрамора — такие же изящные черты, как у Аспида, но смягченные человечностью.              Она думала о той зыбкой грани между светом и тьмой, по которой ходит каждый из них. О соблазнах власти и могущества. О ежедневных маленьких выборах, из которых складывается путь. Может быть, именно это делало Тома настоящим героем — не отсутствие тьмы, а мужество каждый день выбирать свет, даже когда проще было бы поддаться.              — Знаешь, — она накрыла его руку своей, — иногда самая большая храбрость — это просто оставаться человеком.              Он слабо улыбнулся и переплел их пальцы.