XXXVI. Чувства

Дождь стеной бил по тротуарам, заливая улицы ледяной водой. Столица утопала в неоновых бликах, которые растекались по мокрому асфальту, смешиваясь с темнотой сумерек. Ха Джун чувствовал как пряди осветленных волос противно липнут ко лбу. Ветровка с логотипом команды промокла насквозь, но ему было плевать — холодная влажность всегда успокаивала. Его взгляд был прикован к одинокой фигуре, спешащей вперед по узкой улочке. Низкая девушка в такой же черной ветровке, застегнутой до горла, словно хотела спрятаться от всего, что её окружало.  Джи Ён. Еще минуту назад они стояли целым сборищем — змеиным клубом «Шаббат». Но Сон-джун тихонько свалил, а за ним и она, даже нормально не попрощавшись. И если бы не тот гад У Ин, Джокер бы вряд ли решился пойти за ней. Ветер бросил в лицо новый поток дождя, но парень шагал быстро, ловко обходя лужи. Свернул за новый угол и вновь увидел китаянку — маленькую, одинокую, затерявшуюся в дождливом тумане. Она шла, немного сгорбившись, упрямо поджимая плечи, словно старалась сильнее укутаться в своей одежде. В каплях дождя ее силуэт казался размытым, почти призрачным. Ха Джун ускорил шаг, но не решился сразу окликнуть. Что-то было не так. Он чувствовал это интуитивно. Что-то в ее походке — неуверенные, чуть кривые шаги, едва заметные, но этого было остаточно, чтобы его сердце сжалось. Джи Ён резко остановилась. Шаги позади хлюпали по лужам, едва слышно, но для нее этого было достаточно. Китаянка всегда замечала такие вещи — её уши умели слышать.  Она быстро обернулась, волосы прилипли к щекам и шее, тяжелыми прядями спускаясь до поясницы. Под фонарями мокрые пряди отливали синим, словно пропитались красками подступающей ночи. Сиреневые глаза холодно сверкнули, суженные, изучающие. Дождевые капли стекали по щекам, будто слезы, но выражение лица оставалось бесстрастным. Она почти не моргала, разглядывая высокую фигуру в черной ветровке.  — Привет? Джокер тоже замер, не пытаясь скрываться. Сквозь дождь он осматривал в девушке каждую деталь: как плечи мелко вздрагивают, как дыхание выходит рывками, совсем сбивчиво. Влажные губы чуть приоткрыты, словно она не могла их сомкнуть. Китаянка глубоко вдохнула — и вдруг коротко вздрогнула, будто от боли, но тут же спрятала это за невозмутимой маской. Что-то в ней было не так. Джи Ён стояла прямо, но напряжение выдавало ее — плечи чуть скованы, спина едва заметно сутулится. Дыхание неглубокое, срывистое, словно воздух был ей чужд. Ха Джун не мог точно понять, что именно его тревожит, но чувствовал: ей плохо. Он опустил взгляд — на ногах девушки болтались разорванные после гонки Vans. Подошва одной почти отклеилась, ткань промокла насквозь. Ее пальцы сжались в кулаки, но в этом не было решимости — скорее необходимость держаться за что-то. — Ты меня преследуешь? — наконец произнесла она, голос тихий, но четкий, перекрывающий шум дождя. — Мы так и не поговорили, — выпалил Джокер, перекрывая шум дождя. Джи Ён взглянула прямо на него, в упор. Сиреневые глаза сверкали холодной сталью, как лезвие ножа. Когда в последний раз она глядела на него так? Он не мог вспомнить. В этом взгляде не было ни теплоты, ни привычного насмешливого огонька — только отчужденность, дикая студень, от которой у него неприятно заныло в груди. — Позже, — тихо ответила Джи Ён, отводя глаза. — Мне сейчас срочно нужно домой. Дождь лил с такой силой, что казалось, он пытался размыть весь этот разговор, стереть его из памяти, как строчки, написанные на запотевшем стекле. Вода стекала с волос Ха Джуна, струилась по лицу, но он даже не пытался вытереться. В этот момент внутри него было куда холоднее, чем снаружи. «Может, я всё накрутил? Может, я ей вообще неинтересен?» Эта мысль пришла внезапно и слишком сильно ударила по нему. Конечно, Джокер привык к отстраненности — он всегда держался особняком, всегда был тем, кого сторонятся. Уличный боец, гроза клетки, человек, на которого не хотелось бы нарваться в темном переулке. Но к ней… к ней он всегда испытывал что-то другое. Что-то светлое. И сейчас это чувство казалось смешным, нелепым, ненужным. — Почему ты меня избегаешь? Я тебе писал, — вырвалось у него прежде, чем он успел остановиться. Она резко вскинула голову, и его поразило, как мгновенно поменялось выражение девичьего лица. Взгляд смягчился, в уголках губ появилась легкая, почти виноватая улыбка. Джи Ён даже слегка смутилась — впервые за долгое время. — Я? — мягко переспросила она. — Прости… Телефон разбился, и я отнесла его на ремонт. У Джинсу мобильник отбирать не хочется, а то он и так сидит без конца в играх… У Ин мне тоже все мозги вынес, что я трубку не брала. Джокер замер. Кажется, дождь перестал быть таким ледяным. И, возможно, он даже стал слышать, как вода разбивается о тротуар. Джи Ён не избегала его. Она не игнорировала звонки специально. Будто гора с плеч. — Мы обязательно поговорим, — тихо добавила китаянку и вдруг потянулась к нему. Ее пальцы чувствовались тонкими и ледяными, когда мягко сжали запястье Ха Джуна. Она держала его всего секунду — едва ощутимо, будто боялась, что если задержится хоть на миг дольше, он сможет ее удержать. А он бы удержал. Но она уже убрала руку, развернулась и быстро пошла прочь. Ха Джун смотрел ей вслед, снова чувствуя что-то странное. Как будто всё правильно, но что-то не так. Как будто за этой теплой улыбкой скрывается что-то еще. Дождь продолжал хлестать улицу, а силуэт Джи Ён постепенно растворялся в мокром, туманном мареве. И вдруг — слишком резко, слишком неправильно — силуэт рухнул. Ха Джун увидел, как она словно подкосилась, упала прямо в воду, ударившись коленями об асфальт. На мгновение девушка замерла, будто не понимая, что произошло, затем дрожащими руками попыталась подняться, но тут же снова осела, тяжело дыша. Светлые глаза Джокера расширились. Он не думал — просто сорвался с места. В ушах шумел дождь, капли били по лицу, но теперь всё это было неважно. Её тело сотрясалось, пальцы судорожно сжимали мокрый бетон. Лицо скрывали спутанные пряди волос, но он вдруг понял. «Сердце… Её всё это время болело сердце». Ха Джун схватил девушку за плечи – и вдруг всё сместилось. Дождь бил по коже ледяными иглами, капли стекали по её лицу, но он уже видел не Джи Ён. Он видел другого человека. Тёмные волосы, чуть трясущиеся руки, выцветшее серое пальто. Она так же пыталась подняться, цепляясь за воздух, губы у неё тоже синеют, а глаза… Глаза наполнены страхом. Но не перед смертью. Перед тем, что её видит он. «Ты же не хочешь этого помнить, да?» Мальчишка с изуродованным лицом тогда застыл, прижимаясь спиной к стене, пока всё внутри него холодело. Пока сердце его матери билось всё слабее, сражаясь с чем-то, что убивало её день за днём. Она ведь так долго держалась. Так долго скрывала. Но в тот день она больше не поднялась. Больше не открыла свои светлые, наполненные добротой и лаской, глаза. Дождь. Холод. И вот он снова здесь. Только теперь в его руках Джи Ён. Сердце гулко ударило в рёбра, заставляя вырваться из застывшего ужаса. Ха Джун бросился к ней, колени звонко ударились о мокрый асфальт. — Джи Ён! Её тело дрожит, губы ещё сильнее теряют цвет. Он видит, как она хватается за грудь, дышит часто, но будто не может вдохнуть до конца. Не сейчас. Только не сейчас. Парень бегло расстёгивает её ветровку, освобождая грудную клетку, подтягивает ближе, осторожно укладывает её спиной к себе. Так дышать легче. Должно быть легче. Он тянется к телефону, пальцы скользят по мокрой ткани кармана. — Дыши, — его голос глухой, низкий, почти резкий, но в нём что-то надломилось. Джи Ён дрожит, пальцы слабо сжимаются на его руке. — Не… не звони… Ха Джун замирает. Китаянка смотрит на него, дыхание рваное, лицо бледное, но в глазах — осознанность. Она понимает, что с ней. Как будто… Как будто всё это уже было. Как будто она знала. — Н-не звони… Джи Ён хрипит, едва выговаривая слова, но сжимает его запястье с отчаянной силой. Джокер не останавливается. Ему слишком хорошо знаком этот страх, слишком узнаваем этот чужой, слабеющий пульс под его пальцами. Он резко зажимает кнопку вызова на экране. Она дёргается — хочет помешать, но сил уже нет. Тонкие пальцы соскальзывают с его руки, а в сиреневых глазах мелькает что-то, от чего у него снова холодеет внутри. Паника. Смирение. Она знает. Она знает, что с ней. — У меня… нет денег на больницу, — голос рвётся, слова слипаются. Он сжимает зубы. — Мне всё равно. — Я не могу… Не могу… Джи Ён судорожно хватает воздух, слабо трясёт головой, но он только крепче прижимает её к себе. Его рука уже сжимает телефон, уже слышны гудки. И вдруг — короткий всхлип. — У меня нет страховки! — её голос резко взлетает, превращаясь в болезненный крик. Ха Джун застывает. — Я не могу влезать в долги… Я… я пообещала брату приставку. Джинсу молодец… он выполнил обещание — поступил в старшую школу… А т-теперь выполнять обещанное нужно мне.  Джокер чувствует, как в груди что-то разламывается. Она не думает о себе. Не боится, что сердце в один момент заглохнет. Всё, что для неё важно — это обещание, которое она дала младшему. Ливень хлещет сильнее. Где-то вдалеке сигналит машина. Ха Джун смотрит на её лицо — бледное, с синеватым оттенком, губы почти лиловые. Джи Ён не выдержит. Она не выдержит, как не выдержала его мать. В какой-то момент он осознаёт, что дрожит. — Помолчи, — резко, зло. Его голос срывается, но он больше не даёт ей говорить. — Ха Джун… я тебя не слышу… Она теряет сознание — гудки прерываются. — Экстренный случай. Девушка, двадцать один год. Возможный кардиогенный шок, — его голос звучит жёстко, но внутри всё рвётся, разрывается на части. Джокер вжимает её в себя, будто так сможет удержать её здесь, с собой, в этом дерьмовом, студеном мире. — Кожа холодная, бледная. Губы синие. Задыхается — я поддерживаю её спину. Нет… она теряет сознание… Да… Нет…  Только бы успели. — Нормально всё… мне нужно домой, а то Джинсу останется без ужина. Ха Джу-у-ун… домой… отведи меня домой. Ты здесь? Почему ты молчишь, а?.. Раздражаешь… Она больше не реагировала. Ни на слова парня, что скорая уже едет, ни на его крепкие руки, удерживающие её слабое тело. Ха Джун сильнее прижал девушку к себе, её голова безвольно склонилась ему на плечо. Он чувствовал, как холод её кожи пробирается сквозь мокрую ткань одежды, как её дыхание стало тише, рванее… а затем почти исчезло. — Джи Ён, — его голос вновь сорвался на хрип. Он наклонился ниже и почти шёпотом, почти умоляюще продолжил: — Открой глаза. Ничего. Её лицо так и осталось бледным, губы — слишком синими. Веки дрожали, но она не открывала их. Не сейчас. Только не сейчас. Ливень бил по их телам, словно добивая ту. что уже не могла сопротивляться. Темные пряди липли ко лбу, вода стекала по скулам. Тело Джи Ён обмякло в его руках, словно медленно, но так уверенно сдаваясь. Ха Джун стиснул зубы и, не думая больше ни о чём, резко сжал ладонь у неё на груди, пытаясь почувствовать то, что ещё связывало её с жизнью. Стук. Тихий. Медленный. Неровный. Но он был. Она ещё здесь. — Дыши, — он снова шептал ей в ухо, уже не замечая, что голос срывается. — Просто дыши, слышишь? Джокер накрыл её собой, заслоняя от ветра, от холода, от всего. Пусть это будет сон. Пусть она снова откроет глаза.

***

Палата, поглощенная поздним временем, утопала в тишине. Свет тусклый, неяркий, холодный, будто специально настроенный, чтобы обеспечить присутствующим покой. Лампы над кроватью едва освещали помещение, рисуя мягкие тени на стенах. За окном была глубокая ночь, и в комнатку просачивался лишь лёгкий свет фонарей, как слабые блики в пустом пространстве. Всё в этой палате говорило о том, что время здесь не существует — только бесконечная тишина и спокойствие. Запах в воздухе был странным, немного химическим, с лёгким оттенком антисептика и стерильности. Это был запах больницы — запах, который был знаком многим, но никогда не приносил утешения. И даже свежий воздух, просачивающийся сквозь приоткрытую форточку, не мог ему противостоять. Джи Ён лежала в кровати — лицо её уже не было таким синим, как ранее. Живой цвет вернулся к щекам, но она всё равно выглядела усталой. Дыхание было ровным и тихим, но в теле всё ещё ощущалась хрупкость, будто девушка могла вскоре опять исчезнуть в тени. Она спала, поглощённая покоем, который, казалось, уже был на грани сна и реальности. Белокурый мальчуган сидел на краю кровати. Его ладонь аккуратно держала её руку, а пальцы перебирали серебряный браслет на запястье. Это было его единственное утешение — тянуть время, надеясь, что всё закончится хорошо. Он сидел в этом полумраке, не двигаясь, как будто боялся разбудить сестру. В сиреневых глазах было нечто невыразимое — тень страха, скрытая за его детской отчаянной заботой. — Я этот браслетик нуне на день рождение подарил. Ха Джун сидел с другой стороны, на жёстком стуле, его поза была напряжённой. Парень смотрел на Джи Ён, на её лицо, на каждый вдох, как будто что-то важное зависело от того, что он увидит. Свет тусклой лампы подчеркивал черты его тусклой мины вместе с продолговатым шрамом у рта.   Но Джокер был непроницаемым. Он ощущал слишком знакомый запах больницы, тревогу, висящую в воздухе, но внутри всё было тихо, словно это место поглощало его эмоции, оставляя только молчаливое наблюдение. Он не знал, как себя вести, что говорить. Просто сидел и смотрел. Смотрел на сопящую девушку, слушал её дыхание, но не знал, что именно он должен чувствовать. В голове его царил хаос, но внешне он был спокоен. — Нуна тогда меня чуть не прибила. Думала, что я украл деньги на подарок. Браслет-то недешевый. Нет… ну я так и сделал… Пришлось знатно потрясти мажориков из соседнего района. Но ей это знать необязательно. Ты же ничего не расскажешь нуне, Ха Джун-хён? Тишина в палате, что прерывалась только комментариями Джинсу, была почти осязаемой. Даже аппарат, следящий за состоянием пациентки, издавал звук так редко, что это становилось почти пугающим. — Не скажу. — Спасибо, бро, — на лице белокурого вытянулась довольная улыбка. — Нуна, конечно, просила не рассказывать… но, блин, надоело мне молчать!  Джокер вскинул брови, глянул на возмущенного пацана, что так и продолжал гладить руку своей сестрицы. — Вот в этом году она скрыла, а на второй что? Так же отмалчиваться будет? — вздыхает Джинсу. — Нет-нет-нет… я хочу, чтобы у нуны был праздник. Ей же двадцать два исполнилось… такое число, а никто кроме меня ничего не подарил!  — О чём ты говоришь? А вот сейчас Ха Джун действительно ничего не понял. День рождение? Подарок? В этом году? Стоп… — Да-да, у нуны в конце февраля день рождение был. Двадцать восьмого! Она посидела тогда с вами в пивнушке, хи-хи… Напилась в дрова — я её еле до комнаты дотащил! И она так-то обещала в другой раз меня с вами взять на соджу, так что не улизнёте.  — В какой пивнушке?..  В голове Джокера потихоньку начал складываться пазл. Конец февраля. Тогда у него были активные бои в клубе, из-за чего совершенно не хватало времени даже на обычные посиделки у бара. Он в том месяце даже алкоголь не пил. Совсем.  — В смысле? Ну, так вы же компанией собрались. Там ещё тот извращенец был… брюнеточка с большими сиськами… Вроде Квон Хёк-хён, ну, и ты?.. — протягивает неуверенным тоном Джинсу, будто приходя к какому-то пониманию. — Нуна не хотела рассказывать про днюху. Она у меня такая! Но ушла к вам вечером немного потусить, чтобы не тухнуть дома. — Ты уверен?  Нет. Джинсу теперь ни в чем не уверен. — Говорю же! Она тогда пьяная пришла… Ещё какой-то острой сладостью со мной поделилась. Сказала, что ты ей отдал. Ещё так обрадовалась… ну и я доволен был, вкусно же.   — Когда это было говоришь? — Двадцать восьмого февраля… Ха Джун почувствовал, как холодок пробежал по спине. В его голове всё начало складываться в единую картину. Тот короткий миг в скрытой комнатушке клубе, та ночь, когда он сказал ей: «Джи Ён, мне сейчас не до этого». Он прекрасно помнил, как оборвал её на полуслове, ведь был слишком поникшим после боя. И это не было большой ссорой, это была всего лишь пустота, которую он сам же создал. И сейчас, слушая рассказ Джинсу, Ха Джун понял, что тогда она хотела провести свой день рождения с ним. Она пыталась создать что-то особенное, надеялась на него, а он просто оттолкнул её. «Блять». И единственное, что мог дать ей Джокер после случившегося недопонимания — сдержанное извинение и пакетик с острой сладостью, которой, похоже, Джи Ён поделилась со своим младшим.  — Вы же никуда не ходили? — тихо подает голос Джинсу. А Джокеру и отвечать как-то стыдно под столь пронзительным взором сиреневых глаз. — Ясно.  Палата вновь погрузилась в тишину, в которой было слышно только редкое, спокойное дыхание Джи Ён. Легкий шум дождя за окнами только усиливал эту атмосферу — ощущение, что время замедлилось, а мир за дверями этой маленькой комнаты не существовал.  Джинсу, сидящий рядом с сестрой, вновь принялся перебирать серебряный браслет на её запястье. Пальцы двигались в медленном, почти завораживающем ритме. Он снова и снова гладил её руку, словно пытался передать ей хоть капельку теплоты, которая могла бы помочь. Тоскливая, едва заметная улыбка появлялась на лице белокурого, но она была не радостной — скорее печальной. Он не знал, что делать, не знал, как быть с тем, что случилось, и как вернуть ей тот свет, что исчез. — Глупая цзецзе… Джи Ён лежала спокойно. Длинные, черные волосы распластались по подушке, создавая вокруг её плеч мягкие волны. Синие круги под глазами всё ещё выдавали усталость, как и лёгкие тени на её бледном лице. Она выглядела слишком хрупкой, донельзя беззащитной. Тихое, ровное сопение нарушало молчание, и это был единственный признак жизни, что оставался в её теле. Джокер слишком задумался. Чуть дернулся, когда Джинсу к нему обратился: — Спасибо, что оплатил госпитализацию, Ха Джун-хён… — сказал он тихо, будто боясь разбудить сестру, но всё же это было сказано искренне. — Что сказал доктор? Всё будет в порядке?  В глазах Джокера мелькнула тень беспокойства, но он не ответил сразу. Он чувствовал, как каждое слово даётся ему с трудом, как будто тяжесть этих эмоций, которые он не мог выразить, нависала над ним, не давая спокойно дышать. — Синдром Такоцубо, вызванный сильным эмоциональным стрессом и чрезмерной физической нагрузкой, — произнёс он, наконец, коротко, едва ли не сквозь зубы. Его голос был немного хриплым от напряжения. — Временное изменение в функционировании сердца. Это последствия перенапряжения. Нужно немного времени для восстановления.  Джинсу кивнул, но на его лице не появилось облегчения. Только стальной, не читаемый холод. Он снова опустил взгляд на свою сестру, пальцы продолжали мягко теребить её браслет.  — Всё будет в порядке. Останешься у нас дома, хорошо? — неожиданно начал Джокер.  Он уже для себя решил. Он поможет и самой Джи Ён, и её младшему брату — сделает то же самое, что сделала она, когда он поссорился с Тэхуном.  — Доктор сказал, что ей нужно наблюдение врачей. Я найду деньги, так что продолжай ходить в школу и тусоваться в Хондэ с Тэхуном, усёк? — Откуда ты… — Неважно, — Джокер злостно зыркнул на удивившегося мальчугана. — Просто не делай глупостей. Я не твой старший брат, и ты не обязан меня слушать. Но сделай это хотя бы ради своей нуны. — Хорошо, Ха Джун-хён…  Джокер сидел, внимательно наблюдал за младшим братом Джи Ён. Он не мог не удивляться стойкости этого парня. Несмотря на все переживания, которые он явно испытывал, Джинсу не выглядел разбитым. В его глазах не было слёз, не было паники. Он был спокоен, почти уверен, будто знал, что его сестра — сильная, что она уже завтра встанет на ноги. — Нуна справится, — сказал Джинсу тихо, почти невесомо, поглаживая Джи Ён по руке. — Она даже долг нашего отца смогла выплатить, представляешь? Ей пришлось тяжело работать на швейной фабрике… далеко и совсем без связи. Но нуна смогла, потому что она у меня самая крутая!  Ха Джун не мог ответить сразу. Он просто кивнул, хотя на его сердце посеялось совсем неприятное чувство.  «Он ничего не знает». Он видел, насколько Джи Ён измотана, как её тело с трудом справляется с последствиями, но, наверное, Джинсу прав — она правда сильная. Но что, если этой силы не хватит? Если она всё-таки не выдержит? Врач сказал, что всё будет в порядке, но в памяти Джокера всё продолжали всплывать картины прошлого.  Бледнолицая женщина.  Её спутанные, темные волосы.  Её пульс, слабеющий под его пальцами.  Её последний вдох сквозь синие, неживые губы. Эти мысли терзали его, но он сдерживал их, поджимая губы, глядя на мелкого, который в эти моменты казался гораздо более зрелым и уверенным, чем сам Ха Джун. Тишину нарушил звук шагов, и в палату вошла медсестра с явно раздражённым выражением лица. Она остановилась на пороге, коротко взглянув на часы, затем на стоящих у кровати и вежливо, но решительно сказала: — Время посещений закончилось. Пожалуйста, покиньте палату. Джинсу отложил руку Джи Ён и тут же огрызнулся: — Йо, аджумма, мы тут заняты так-то. Медсестра нахмурилась, но только попыталась что-то сказать, как Джинсу, видя её намерение продолжить спор, добавил: — Чё вылупилась? Я тебя и нахуй послать могу!  Женщина покраснела как помидор, не ожидая такой резкости от столь миловидного мальчика. Но она только развернулась и ушла, чтобы доложить всё главной медсестре.  Джинсу закатил глаза и тут же пустил смешок из-за перекошенной мины Джокера напротив. — Только нуне ни слова! Наругает меня ещё… И белокурый наклонился, поцеловал свою сестру в щеку, и, не сдерживая эмоций, прошептал: — Я скоро вернусь, нуна. Ты держись. Ха Джун стоял у двери, выжидая. Свет в коридоре казался слишком холодным, воздух — слишком тяжелым. Когда Джинсу наконец вышел из палаты, он что-то сказал — тихо, благодарно кивнув, но Джокер едва это заметил. Его мысли были уже там, в палате, рядом с ней. Шаги гулко отозвались в тишине, когда он вернулся к постели. Джи Ён спала, ее лицо было бледным, губы сухими, дыхание медленным, но ровным.  Живая. Внутри него все сжалось. Такоцубо. Сердце, разорванное на мгновение, сжавшееся от боли так сильно, что могло больше не разжаться. Ха Джун знал, что это значит. Он помнил. Холодные руки матери, ее слабый голос, последние мгновения, когда он так же сидел рядом, боясь дышать слишком громко, чтобы не спугнуть ее жизнь. Парень закрыл глаза, глубоко вдохнул и выдохнул. Не здесь. Не сейчас. Тихо опустившись на край койки, он протянул руку и осторожно убрал с ее лба прядь черных волос. Кончиками пальцев коснулся горячей кожи, задержался на мгновение.  Джи Ён здесь. Она борется. Доктор сказал, это состояние некритично. — И почему ты постоянно молчишь, Джи Ён? — выдохнул Джокер почти беззвучно, чувствуя, как что-то сжимает его грудь изнутри. — Почему сразу после гонки не сказала? Он не мог позволить себе сломаться. Он мужчина — и должен держать себя в руках. Ни паники, ни истерик, ни отчаянных слёз.  Но как же сильно Ха Джун хотел вновь увидеть ее глаза. Живые, теплые, смотрящие на него с привычным упрямством и даже каким-то холодком, что стал уже родным.  Хотел услышать ее голос, пусть даже с дикой агрессией, когда она кричит на У Ина.  Хотел вновь увидеть эту улыбку, легкую, но настоящую. Он бы подождал столько, сколько нужно. Главное, чтобы она открыла глаза.

***

Белокурый мальчуган запрокинул голову, разглядывая темную гладь неба, усеянную бледными точками звезд. Здесь, в столице, их было не так много, но всё же хватало, чтобы Джинсу даже невольно улыбнулся. Ветер прохладно касался кожи, а где-то вдалеке доносились звуки ночного мегаполиса — шум машин, приглушенный смех, шорох шагов по тротуару. Телефон в кармане завибрировал. Джинсу вздохнул, не спеша доставая его. На экране засветились корейские символы. — Хён? — он поднес трубку к уху, всё еще с улыбкой. — Где ты? — голос друга старшей сестры был спокойным, но в нем читалась легкая настороженность. — Гуляю, — небрежно ответил Джинсу. — Ты сегодня вернешься домой?  Джинсу закатил глаза. — Ага, конечно. Лет через десять. — Джинсу.  — Ладно-ладно, не парься, хён. Я с подружкой. Переночую у нее. На другом конце линии повисло молчание. Джинсу мог почти услышать, как Ха Джун нахмурился. — А если ты… если вы… Блять, короче, ты с собой взял?.. — Ха Джун-хён, — перебил его Джинсу, прыская со смеху. — Ну я же в курсе! Расслабься. — Нет, ну… — Заботишься? Это мило, хён. Но не стоит. Я взрослый мальчик. — Не сказал бы, — проворчал Джокер. — Успокойся, всё под контролем. И не бойся: твой Тэхун таким не страдает! Ладно, я отключаюсь. Не ждите меня! И Ки Мёну привет передайте! Белокурый нажал на кнопку сброса, покачав головой. Вернул телефон в карман.  — Вот блять… — тихо протянул на китайском. Широкая улыбка исчезла, словно ее и не было. Джинсу медленно перевел взгляд вниз, туда, где на мокром асфальте, среди осколков стекла и брызгов крови, лежали избитые тела. Некоторые едва можно было разглядеть в тусклом свете фонаря. Они корчились, задыхались, тяжело стонали. Джинсу вытер костяшки пальцев о ткань куртки, чувствуя, как по венам еще пульсирует оставшийся адреналин. Он глянул на свои дрожащие руки. На них растерлась кровь — не его, чужая. Но внутри было ощущение, будто это его собственная, будто всё внутри рвется, словно тонкая бумага, смятая в чьей-то жесткой руке. Он глубоко втянул холодный воздух, но это не помогло. Горло жгло. Легкие сдавило. Грудь разрывалась. И вдруг – слёзы. Горькие, горячие, текущие по щекам, как предательство. Как слабость. — Ну не-е-ет… — простонал парниша, срывающимся голосом, всхлипнув так, будто этот звук вырвался из самых глубин души. Он зажал рот рукой, пытаясь заставить себя замолчать, но вместо этого лишь громче вдохнул. — Я должен был тебе помочь… — его плечи затряслись. — Я не должен был этого допустить… Голос сорвался в крик. — Ты всегда меня защищала! — Джинсу вскинул голову, глаза горели, слёзы смешивались с яростью. — А я… Джинсу резко закрыл лицо руками. — А я, черт возьми, нихуя не смог сделать! Ни-ху-я! У меня даже нет денег на ту блядскую больницу! Боль раздирала его. Каждое слово резало по живому. Его нуна там, в палате, с ослабевшим сердцем, прикованная к койке. А он? Он здесь. В луже чужой крови. Он здесь, но не там, где должен быть. Он — никчемный. Незнакомый паренёк зашевелился у его ног, захрипел. Слабый стон вырвался из его разорванных губ. Джинсу вскинул голову. В сиреневых очах больше не было слёз. Только звериная ярость. Резкий вдох. И удар. Тот, кто очнулся, едва успел вдохнуть, как жесткий кроссовок Джинсу врезался ему в рёбра. Раз. Два. Три. — Ты тоже считаешь меня больным, да?! Вы все так говорите! «Пэкхо»! «Пэкхо»! «Пэкхо»! Такое прозвище вы мне дали, да?!! Снова. Парень захрипел, извиваясь от боли, но Джинсу не остановился. Потому что боль внутри него была сильнее. — Как же вы меня все, блядь, раздражаете! Вы… — дикий взгляд прошелся ещё по шестерым жертвам, — все… меня, сука, бесите!  Грудь сдавило так сильно, что казалось, ребра ломаются. Джинсу шумно втянул воздух, но он застрял где-то в горле, прерываясь на резкие, рваные всхлипы. В ушах гудело, а перед глазами стояло её лицо. Бледное. Ослабевшее. Глаза — когда-то такие живые, наполненные светом — теперь окружены глубокими синяками. Она смотрела на него, но не улыбалась. — Нуна-а-а… — губы Джинсу дрожали, руки сжались в кулаки, ногти впились в кожу до боли. Дождь. Сначала он даже не заметил. Но вдруг холодные капли хлынули с неба, ударяясь о холодный асфальт, стекая по лицу, смешиваясь со слезами. Богатый Сеул — город огней и жизни — исчез. Остался только он. Один.  Со своим бессильным отчаянием. Белокурый медленно закрыл глаза. Ноги больше не держали его. Он опустился на колени — мокрый асфальт холодом пронзил кожу, но это не имело значения. Руки обхватили себя, словно пытались удержать от разлома. Но ничего не могло склеить его заново. Рыдания вырвались наружу, сорвавшись с губ с диким, пронзительным звуком. Он больше не пытался сдерживаться. Какой смысл? Она лежит в больнице. А он лежит здесь. На студёной земле, под проливным дождем, что медленно смывает следы чужой крови.

***

Он шагал по узкой, кривой улице, где дома были небольшими, низкими и тесно прижатыми друг к другу, словно пытаясь найти место среди хаоса столицы. Этот район был беднейшим в Сеуле, но всё равно не казался полностью заброшенным. На полуумерших стенах домов виднелись трещины, а из-за старых окон свешивались выцветшие занавески. В воздухе витал запах свежего хлеба, и где-то вдали слышался гул городского транспорта. По углам лежали разбросанные упаковки и пластиковые бутылки, но мусора не было так много, как можно было бы ожидать — похоже, кто-то все-таки следил за порядком. В воздухе ощущался запах весны — теплое, яркое солнце наконец-то расправило свои лучи, рисуя мягкие, светлые пятна на асфальте. Легкий ветерок качал ветви деревьев, и на лицах прохожих играла полудремотная улыбка, пока они медленно двигались по улице. Весна, несмотря на все трудности района, принесла с собой нотки жизни и надежды. Парень, высокий и заметный даже в толпе, тащил с собой пакет. Его шаги были быстрыми и уверенными, однако, когда он поворачивал за угол, его взгляд упал на фигуру, которая вышла из местного магазинчика. Мужское лицо мгновенно потемнело. Тот силуэт был слишком знакомым, чтобы его игнорировать. Она стояла там, слегка наклонив голову, с той самой улыбкой, которая обычно начинала его смену в клубе, но теперь вызвала лишь студень в груди. Её темные волосы были распущены, а на лице — странное выражение, будто девушка что-то держала в себе. Ха Джун замедлил шаг и продолжал играть в молчанку, пока она сама его не заметила. Вместо того чтобы поприветствовать подругу, парень только сжал пакет в руке, а взгляд его стал ещё более сосредоточенным. Солнечные лучи светили ему прямо в лицо, но он даже не заметил этого. В этот район Джокер пришел не случайно. — Ты почему ушла из больницы? Он стал прямо перед ней — словно вырос большой горой на горизонте. В его глазах не было ни следа ярости, только тихая настойчивость, которую Джи Ён ощущала даже без слов. Китаянка прижала пакет с продуктами чуть поближе, словно это могло скрыть её внутреннее напряжение. — Нормально всё, — её голос звучал сдержанно. — Незачем мне столько отлеживаться. Да и не за свои деньги… Джи Ён опустила взгляд на жестянку у своих ног. Её плечи напряглись, а уши, кажется, покраснели. — Спасибо за помощь, Ха Джун. Я тебе всё верну, только дай мне немного времени. Когда китаянка, с неким смущением, произнесла, что вернет ему деньги за лечение, Ха Джун на мгновение даже замер. Глаза сузились, и парень посмотрел на девушку с лёгким недоумением, будто она сказала что-то совершенно несоразмерное происходящему. Джокер нахмурился и тихо вздохнул. Это было странно — всё, что он сделал для неё, он считал нормальным, естественным. Но её слова задели его. Почему Джи Ён считала, что должна ему что-то вернуть? Ведь для него это было просто обязанностью — помочь ей, ведь… — Не нужно, — его голос прозвучал тихо, с ноткой беспокойства, но при этом все ещё уверенно. — Ты ничего мне не должна. Я просто… я просто обязан был помочь тебе. Это не то, что можно измерить деньгами. Ведь Джи Ён ему небезразлична.  Ха Джун немного помолчал, словно сам обдумывал эти слова. Его взгляд несколько смягчился — в светлых очах пробежала искренняя забота. — Ты не должна чувствовать себя обязанной, — добавил он, чуть колеблясь в интонациях, как будто ему было неудобно говорить такие вещи. Он не привык так открыто выражать свои чувства, особенно в таких моментах. Перед глазами Джокера снова мелькнула та ночь — холодный дождь, стучащий по асфальту, резкий запах мокрого бетона, а в его руках — хрупкое, почти безжизненное тело Джи Ён. Она задыхалась, пальцы слабо сжимали его куртку, а он дрожащими руками поддерживал её голову, повторяя, как заклинание: «Просто дыши. Пожалуйста, просто дыши». Тогда он вызвал скорую, и каждая секунда казалась пыткой. Он боялся, что потеряет её. Что она не откроет глаза. Что он так и не успеет сказать ей… Как и его мать. Та же боль в груди. Та же безысходность. Он вспомнил, как каждый вечер сидел у её постели, когда мамочка задыхалась после жестокого избиения своим мужем. Маленький Ха Джун тогда только внимательно слушал её сердце — молился, чтобы оно продолжало перекачивать кровь. И так до самого рассвета. Мамочка была слишком доброй, слишком заботливой — и это её погубило. Из-за постоянного стресса и эмоциональных срывов Такоцубо случался у неё неоднократно, сердце постепенно ослабевало. Так у неё развилась хроническая сердечная недостаточность, что привела к летальному исходу.  Это случилось в тот самый день, когда Ха Джун получил своё клеймо — длинный шрам, что пересекал добрую половину лица. Тот самый рубец, что и стал началом Джокера. Пронесшиеся на велосипедах дети вернули парня в реальность. — Почему ты делаешь вид, что ничего не случилось? — его голос звучал ровно, но в глубине глаз скрывалась тревога. Джи Ён лишь отмахнулась, делая шаг назад. — Это нестрашно. У меня уже было такое несколько лет назад. Я же говорю, всё нормально.  Но он видел, как дрожат её пальцы, как Джи Ён чуть сильнее сжимает пластиковые ручки пакетов. И как девичьи губы кривятся в вымученной улыбке, будто она пытается убедить в этом не только его, но и саму себя. Ха Джун вздохнул. Медленно поставил свой пакет на землю. И прежде чем Джи Ён успела снова что-то сказать, просто шагнул вперёд и заключил её в объятия. Крепко. Бережно. Девушка замерла. А он закрыл глаза, пряча в глубине души благодарность, которую не мог выразить словами. Спасибо. Спасибо, что жива. Джи Ён дышала. Тихо, ровно, мягко. Он чувствовал это каждой клеткой. Ощущал, как её холодные руки нерешительно касаются его спины. Хрупкий момент, словно тонкая нить, натянутая между прошлым и настоящим. В этот миг Ха Джун понял — он больше не позволит ей исчезнуть.

*** 

Солнечный весенний день лениво растекался по улицам, согревая тёплыми лучами старые дома и потрескавшийся асфальт. В воздухе пахло свежей травой, пылью и чем-то уютным. Где-то вдалеке мелькал детский смех, соседи переговаривались через балконы, а лёгкий ветерок лениво шевелил тонкие ветви деревьев, которые наконец начали покрываться молодой зеленью. Джи Ён сидела на старенькой деревянной лавочке у своего дома, чувствуя, как немного проваливается в прогнившие доски. Она поёрзала, натянув растянутую футболку на колени, и бросила короткий взгляд на Ха Джуна. Тот сидел рядом, чуть развернувшись к ней, а у их ног стояли пакеты с продуктами. Китаянка чувствовала себя… неуютно. Растянутые штаны, старые тапки, футболка, в которой она не смела выходить за пределы своего района. А ещё этот дом — с облупившейся краской на стенах, ржавой трубой возле входа и улочкой, в которой всегда валялись старые пластиковые бутылки.  Она не хотела, чтобы Ха Джун снова видел всё это. Но парень, кажется, не замечал ни её потрёпанной одежды, ни обшарпанных стен вокруг. Он просто сидел, разглядывая медленно качающиеся ветки деревьев, и лениво перебирал бинты в кармане ветровки. — Спасибо, что проводил, — устало улыбнулась девушка, поворачивая голову к собеседнику. — Насчет сердца… у меня такое уже было. Давно ещё — в лет семнадцать. Врачи тогда не могли поставить мне диагноз, хотели приписать инфаркт, но сосуды были чистыми. Так что они очень долго возились с этой хуйнёй… Джокер нахмурился. Вновь начал вспоминать свою маму, у которой была похожая ситуация. — В моем случае нет ничего страшного, так что ты это… не парься так.  — Врач рассказал мне о синяках. А вот теперь Джи Ён впала в ступор. — О каких ещё синяках?.. — На животе. У тебя их там много. Они даже хотели тебя допрашивать, как проснешься. Ха Джун тут же перевёл взгляд с двора на Джи Ён. Она сидела рядом, ссутулившись, всё так же натягивая футболку на колени. Но что-то в её движениях… что-то в том, как она себя вела, заставило его прищуриться. — Это был твой отец? В голосе Джокера скрывалась та самая холодная сталь, которая появлялась, когда он был готов к драке. Джи Ён резко вскинула голову, глядя на него с явным замешательством. — Чего?.. — Ответь. Джи Ён уставилась на друга, широко распахнув глаза. — Это кто тебе наплёл такое?..  — Тогда синяки… — Это… — Джи Ён закусила губу, а потом устало вздохнула. — Это не отца дело. Мы в качалке так… с Тэсу тренируемся, когда пресс качаем. Но я его пожестче отделала, так что… Китаянка немного поёрзала на лавочке, всё ещё краснея. — У нас был прикол в филиале… — она неуверенно посмотрела на Джокера, будто пытаясь понять, как он воспримет её слова, — чтобы проверить жёсткость корпуса. Да и мышцы при ударах хорошо сокращаются… Ха Джун какое-то время молчал. Потом глубоко вдохнул, прикрыл глаза и потер переносицу. — Тогда мне стоит въебать в морду Тэсу? — Да нет же! В голове Джокера всплыли собственные воспоминания.  Подвальные качалки, серый бетон, запах пота и железа. Он помнил, как сам стоял, стиснув зубы, когда напарник с силой бил кулаком в его напряжённый пресс. Помнил глухие удары, от которых перехватывало дыхание, но он не давал себе согнуться. Это правда помогало в драках — если мышцы привыкали держать удар, тело рефлекторно напрягалось в нужный момент. Но всё равно… Ха Джун снова посмотрел на Джи Ён. Он не хотел, чтобы она делала с собой то же самое. Ха Джун вздохнул, прикрыл глаза и откинулся на спинку лавочки, подставляя лицо солнцу. На языке вертелось что-то ещё, но слова застряли в горле. Он всё ещё помнил, как держал её, задыхающуюся, под холодным ливнем. Как прижимал к себе, молча умоляя просто дышать. Как смотрел в её бледное лицо и слышал собственное сердце, которое бешено колотилось в груди от страха. И теперь она сидела рядом, будто ничего не случилось. Пальцы медленно сжались в кулак. Но это ведь не единственное, о чём они так и не поговорили, верно? — Почему ты меня избегала после… после вечеринки в клубе? Джи Ён замерла. Он не смотрел на неё, продолжая лениво изучать окружающий двор, но по тому, как напряглась её спина, понял — Джи Ён сразу смекнула, о чём он говорит. — Это… — китаянка сглотнула, задумчиво нахмурив брови. Ха Джун заметил, как Джи Ён быстро отвернулась и спрятала лицо в коленях, натягивая на них футболку. Она выглядела… не такой, как обычно. Не той резкой, прямолинейной, сдержанной Джи Ён, к которой он привык. Он медленно перевёл взгляд на её напряжённые плечи. — Я тебе настолько противен? Она дёрнулась. — Извини, — тут же добавил. Ха Джун не знал, зачем вообще начал этот разговор. Просто… он чувствовал себя неправильно. Будто сделал что-то, что ей не понравилось, что заставило её избегать его. Он мог выдержать любую драку, любой жесткий удар в октагоне, но мысль о том, что он перегнул палку с ней, давила на грудь неприятной тяжестью. Но прежде чем Джокер успел утонуть в этих мыслях, Джи Ён резко подняла голову. Её лицо было… бурым от смущения. Щёки, кончики ушей, даже шея — всё горело алым, и Ха Джун вдруг осознал, что никогда раньше не видел её такой. — Н-нет… — китаянка замялась, голос звучал натянуто, будто у неё пересохло в горле. — Блять… просто… и как тебе объяснить?.. Она стиснула зубы, опустила взгляд, а потом всё же, не поднимая головы, сдавленно выдохнула: — Ты мне нравишься. Ха Джун замер. Будто кто-то сбил дыхание одним ударом. Он не знал, как на это реагировать. Просто смотрел на неё, пытаясь осознать, что она только что сказала.  Плечи Джи Ён слегка дрогнули, и она снова нырнула в колени, явно не зная, куда себя деть. А потом Ха Джун осознал, что краснеет сам. Он сглотнул, опустил голову и прикрыл глаза, пытаясь хоть как-то прийти в себя. Она сказала это вслух. «Блять». Джи Ён, та самая Джи Ён, которая всегда была слишком неприступной, нелюдимой, холодной… сейчас сидела перед ним с раскрасневшимся лицом. Не решаясь даже глянуть ему в глаза.  И когда Ха Джун, наконец, выдохнул и, набравшись храбрости, произнёс: — Ты мне тоже… нравишься... Она замерла. Медленно подняла голову, и Джокер увидел, насколько широко у неё распахнулись глаза. В них застыло что-то растерянное, почти испуганное. А потом Джи Ён моргнула, судорожно сглотнула и, прежде чем он успел хоть что-то добавить, сказала: — Такое у меня впервые. Ха Джун чуть подался вперёд, не до конца понимая, что она имеет в виду. Она тоже поняла, что сказала недостаточно, и чуть склонила голову вбок, собираясь с мыслями. — Мой первый поцелуй… — девичьи губы дрогнули, — был с тобой. И то, что было в клубе… Ему вдруг стало трудно дышать. Он смотрел на неё: качнувшуюся в очах сирень, покрасневшие уши, сжатые в кулак руки. Она говорит серьёзно. Она правда никогда ни с кем не целовалась. О случившемся в клубе он вообще лучше промолчит. Ха Джун и сам не был опытным в таких вещах. В его жизни было всего-то несколько сексуальных контактов с девушками, к которым его подталкивал один подлый змей, что каждый раз ехидно вопил возле уха: «Бо-о-оже, Джокер! Да ты сдохнешь девственником…» «Иди уже и выеби её хорошенько! Не видишь, как задницей у твоих коленей вертит?!» «Мне тут одна чикса шепнула, что запала на тебя. Трахни её в толчке, а то она меня уже достала… Ну по-братски!» Джокер был сильным, опасным, дерзким, но в душе — таким же растерянным и невинным, как и сама Джи Ён. Он сглотнул, опустил голову и провёл ладонью по лицу. — Извини. Китаянка тут же резко вскинула голову. — За что? — Не знаю, — пробормотал он, — просто… Просто потому, что не знал, что ещё сказать. Девушка криво улыбнулась. — Давай поговорим об этом позже, хорошо? Она не объяснила почему. Просто попросила дать ей немного времени. И он понял, что не собирается на неё давить. Сиреневые глаза слегка блеснули, отражая яркий солнечный свет. Джи Ён прикусила губу и неловко отвела взгляд. Ха Джун не знал, что на него нашло, но в следующую секунду он плавно придвинулся ближе. Девушка замерла. Его рука осторожно скользнула вверх и легла на её щёку. Но Джи Ён не отстранилась. Только медленно, почти осторожно наклонила голову — прижалась к его ладони, будто её неосознанно тянуло к теплу. Джокер чувствовал её дыхание. Лёгкое, неровное. Она прижала руки к коленям, будто не зная, куда их деть, но в какой-то момент всё же осторожно потянулась к нему. Парень не спешил. Просто наслаждался моментом, ощущением её близости. Он заметил, как дрогнули её ресницы, как Джи Ён глубоко вздохнула, словно пытаясь унять внутреннюю дрожь. А он и сам чувствовал, как сердце стучит слишком быстро. Вторая рука осторожно скользнула к её талии. Он не сжимал её, не тянул к себе — просто ощущал тепло девичьего тела под своими ладонями. Джи Ён прикрыла глаза, и Ха Джун сделал то же самое. Мир сузился до их дыхания, до тонкого дрожащего напряжения между ними. Он чувствовал лёгкое прикосновение её пальцев к своей руке, ощущал, как её губы совсем рядом. Ещё чуть-чуть… Ещё немного… — Нуна-а-а! Громкий, протяжный голос разорвал тишину. Джи Ён резко дёрнулась назад, широко распахнув глаза. Джокер же моргнул, не сразу осознавая, что только что произошло. Они синхронно повернулись на источник столь нежелательного в этот момент шума. На крыльце стоял довольный Джинсу, сложив руки на груди и подозрительно прищурившись. — О-о-о… привет, хён, — малый подошел к ним поближе и многозначительно ухмыльнулся. — А чем вы тут занимаете-е-есь? Джи Ён опустила голову, нахмурилась и потёрла переносицу, пытаясь прийти в себя. Ха Джун, напротив, оставался непроницаемым. Будто ничего и не произошло. Спокойное лицо, холодный взгляд — никаких эмоций. Но внутри… Внутри у него всё сжалось от неловкости. Джи Ён первой решила разрядить обстановку. — Мне пора домой, — она выдохнула и выпрямилась, с трудом удерживая на лице спокойствие. — Нужно прибраться и приготовить обед.  Она глянула на Джокера и чуть виновато улыбнулась. — Прости, но я не смогу позвать тебя поесть с нами. Но обязательно приготовлю побольше и передам тебе и твоим братьям. — Не нужно. — Тебя никто и не спрашивал. Ха Джун поймал суровый взгляд сиреневых очей и вздохнул. — Ладно… — И ещё… Спасибо тебе. За всё, — голос Джи Ён стал чуть мягче. — И за то, что позвал Джинсу заночевать к вам, пока я была в больнице. Он мне всё рассказал. Я тебе очень благодарна, правда. Ха Джун медленно поднял глаза и посмотрел куда-то через её плечо. Туда, где стоял Джинсу. И это мелкое, белокурое недоразумение выглядело так, словно только что увидело призрака. Сиреневые глаза мальчугана вылупились в испуге, а руки резко взметнулись в воздух, потом так же быстро сложились в умоляющем жесте. Не говори ей, не говори, не говори! Ха Джун медленно перевёл взгляд обратно на Джи Ён. — Не стоит благодарностей. Джинсу облегчённо выдохнул — шумно и преувеличенно, будто избежал смертного приговора. А потом, улыбаясь во все зубы, показал Ха Джуну два больших пальца вверх. Парень на это едва заметно качнул головой, но уголки его губ дрогнули. — Я тогда пойду, — бросил он, подхватывая пакеты. — Не перенапрягайся. Джи Ён тихо хмыкнула и махнула рукой. — Ты тоже. В последний момент Джокер отвлекся на пакет, который с собой притащил. С бесстрастным, непоколебимым выражением лица он молча сунул ей его в руки.  Джи Ён же моргнула, недоумённо глядя то на непонятный пакет, то на парня. — Это что?.. — Подарок. На прошедший день рождения. Его голос был таким же спокойным и сдержанным, как всегда. Но вот то, как Джокер резко отвернулся, как быстро сменил направление и пошёл прочь, слегка склонив голову, — это уже было непривычно. Джи Ён не сводила с него глаз. Она видела, как он зарывает подбородок в ворот ветровки, будто пытаясь скрыть что-то… И только через мгновение до неё дошло. Он смущался. Ха Джун. Тот самый непробиваемый, холодный, пугающий лучший уличный боец Джокер. Он был смущён. Джи Ён покраснела прежде, чем успела себя остановить. Уже который раз за этот день. Она покрепче сжала в руках пакет, ощущая, как где-то в груди сердце делает внезапный кульбит. «Подарок на прошедший день рождения…» Джи Ён вновь прокрутила его слова в голове, а затем резко развернулась к брату. Джинсу стоял, привалившись плечом к косяку двери, и довольно ухмылялся. Глаза его озорно поблёскивали, и Джи Ён сразу смекнула, в чём дело. — Это ты рассказал ему? — китаянка опасно сузила глаза. Джинсу театрально вскинул руки. — Я? Что ты, нуна! Разве я мог? — Джинсу… — Ладно-ладно! — он засмеялся и отпрыгнул в сторону, чтобы избежать ловкого подзатыльника. — Да это так… вообще случайно получилось, отвечаю! — Случайно? — Ну, может, не совсем, — парнишка снова широко улыбнулся. Джи Ён глубоко вдохнула, изо всех сил стараясь не показывать скрытой радости. — Всё, пошли в дом, — бросила она и шагнула внутрь. Джинсу притворно вздохнул, но тут же поспешил за сестрой. — Слушаюсь и повинуюсь, командир-нуна! Солнечные лучи падали на крыльцо, освещая брошенные у двери пакеты с продуктами. Где-то неподалёку пели птицы, воздух был наполнен свежестью весны — поры юности, поры новых чувств. А чуть дальше, в конце улицы, за поворотом медленно исчезал высокий силуэт. Руки в карманах, голова чуть опущена. А под воротом ветровки всё ещё теплился смущённый румянец.