XXXVIII. Последнее сообщение

Ночь в Сеуле была чужой и холодной. Город жил своей жизнью — неоновыми огнями, далекими голосами, проносящимися машинами и отборным матом пьянчуг вдалеке. Но в этом переулке было почти тихо. Лишь редкий звук капель, стекающих с кондиционеров, да приглушённое эхо баса из клубов Хондэ нарушали безмолвие. Ха Джун сидел на бордюре, наклонив голову, уставившись в землю. В его испачканных кровью руках — пачка банкнот. Купюры были замотаны в бумагу, что по краям темнела от запекшегося алого цвета. Её запах смешивался с металлическим привкусом во рту — губа Джокера была разбита, но он едва это чувствовал. Сегодня он дрался жестче, чем обычно. Бил так, словно пытался вынудить из кого-то — или из себя — ту боль, что не давала ему дышать. Гул толпы, звуки ударов кулака о плоть, скрежет костей — всё это теперь казалось далёким, размытым. А вот голос в голове был слишком чётким. “Просто расскажешь ему обо всём, если это для тебя так важно. Мне было бы похуй — я бы ничё не говорил”. Он слышал шёпот У Ина снова и снова. Этот разговор, случайно подслушанный в ту ночь. Джи Ён. Сердце сжалось, пальцы сильнее стиснули пачку. В этот момент деньги казались ему особенно мерзкими. Как и сам он. “Джокер, я не могу их принять. Прости…“ Ха Джун сделал медленный вдох, пытаясь успокоиться, но пустота внутри становилась только глубже. Ветер качнул вывеску над входом в закрытую забегаловку, и её слабый стук эхом отразился в тишине. Он вяло прижал пальцы к вискам, чувствуя, как гулкая боль отдаётся в черепе. Мысли путались, застревали друг в друге, будто сломанная пластинка, снова и снова прокручивая ту ночь. “Вы же давно с онни вместе домой не уходили?” “Просто… всё это время её забирал У Ин-оппа на машине. Я подумала, что тебе стоит знать…” Но не в этом же дело, да? Не в том, что она нашла кого-то лучше. Джи Ён… Она не могла так поступить. В это он никогда не поверит, что бы ни услышал. Она слишком честная. Слишком хорошая. Но, возможно, она наконец поняла, что ей нужен кто-то другой. Кто-то, кто даст ей большего. Грудь сдавило от мерзкого осознания. Ха Джун никогда не сможет дать ей ничего, кроме себя самого. А что в нём ценного? Боец из клуба, живущий драками, чужой кровью и своими долгами. Парень без семьи, кроме младших братьев, за которых рвёт себя в клочья. Джи Ён не должна оказаться втянутой в его жизнь, в этот бесконечный круг драк, выживания и боли. «Какого чёрта я вообще думал, что имею право мечтать о ней?» Он знал, что она прошла через то же самое. Знал, что для неё клетка была таким же адом, как для него. И всё же… он бы предпочёл, чтобы она никогда не знала, каково это — выживать в том блядском месте. Ха Джун резко втянул воздух, вспоминая. “У нас с Вэньчэн дела, так что провожать её тебе не придется…” Звон в голове заглушил остальные слова. Каждое воспоминание об этом разговоре жгло его, как раскаленное лезвие по коже. У Ин. Их товарищ. Её друг со времен средней школы. У него нет долгов. У него есть перспективы. И, судя по всему, теперь у него есть ещё кое-что. Ха Джун до боли сжал пальцы, чувствуя, как ногти впиваются в ладони. «Почему я просто не могу поверить в это?» Если бы это был кто-то другой, он бы даже не сомневался. Но это — Джи Ён. Она не стала бы лгать. Не стала бы скрывать что-то за его спиной. Он знал её слишком хорошо. Знал, что если бы она действительно выбрала другого, она бы сказала ему это в лицо. Тогда что же кроется за её встречами с У Ином? Почему она ничего не говорит? Голова гудела от вопросов, на которые он не мог найти ответов. Ха Джун опустил взгляд на свои руки, испачканные кровью, на смятые купюры, что продолжал бессмысленно сжимать. «Надо отпустить её». Эта мысль пришла так внезапно, что в первый момент он даже не понял, откуда она взялась. Он должен. Джи Ён заслуживает лучшей жизни, чем та, в которой каждую ночь приходится ждать — вернётся ли её парень домой или останется лежать где-то в крови и грязи, медленно холодея.  Но почему тогда эта мысль сжимает его грудь сильнее, чем любые побои? Он закрыл глаза, тяжело вздохнул и заставил себя подняться. Ночь была длинной, но он знал — ему не суждено найти в ней покой.

***

Поздний час всё ещё давил на плечи, густой и неподъёмный, как груз прожитых лет. Сеул не спал — он никогда не спит. Пьяные студенты шатались по тротуарам, таксисты ждали клиентов, притормозив у обочин, а витрины круглосуточных магазинов светились холодным неоновым светом. Ха Джун как раз из одного и вышел, держа в руке пакет с едой и двумя бутылками соджу. Запястья всё ещё саднили после зверского шоу в клубе, но это было привычное ощущение, почти родное. Он не обращал на него внимания, так же как игнорировал то, что его футболка порвана у плеча, а лицо не полностью отмылось от следов собственной крови. Джокер сел на лавку неподалёку, поставил бутылки рядом, а сам ненадолго закрыл глаза. Дыхание было ровным, но внутри — только разруха. Одна за другой мысли продолжали долбить в висок, не давая ни секунды тишины. «Я сам себя загнал в это». Он сорвал крышку с бутылки и сделал большой глоток. Горечь соджу обожгла горло, но этого было мало. «Чем дольше я молчу, тем сильнее она отдаляется». Он снова слышал её голос в голове. "Молчание порой страшнее любых слов…" Слова, брошенные когда-то давно — когда они ещё не были настолько запутаны в чувствах, но уже понимали друг друга лучше, чем кто-либо. Какого чёрта он тогда делает? Шаги. Джокер устало поднял голову. Две девушки, явно подвыпившие, шли, покачиваясь, прямо в его сторону. Одна — в облегающем платье, с растрёпанными волосами, старалась идти ровно, поддерживая вторую, которая плелась неуверенно, уткнувшись в её плечо. — Я не могу… — всхлипнула вторая, еле волоча ноги. — Я просто не могу сказать ему! — Боже, Га Юль, ты плачешь уже второй час, — выдохнула её подруга, устало закатив глаза. — А что мне делать?! — раздался новый всхлип. — Я его так люблю… так люблю, что мне страшно! А если я ему не нужна?!! Ха Джун застыл, не сводя с них взгляда. Вторая девушка остановилась, развернув подругу к себе. — Если не скажешь прямо, то так и не узнаешь, — спокойно ответила она. — Он же не читает твои мысли, Га Юль. — Но… но если я ему правда не нужна? Если он меня просто игнорирует? — голос пьяной незнакомки дрожал от слёз. — Может, он просто дурак, который боится? Эти слова… Ха Джун резко отвёл взгляд, крепче сжимая бутылку. Может, он просто дурак, который боится? Сердце сжалось, будто кто-то с силой вдавил его в грудную клетку. А что, если он действительно просто идиот, который накрутил себя до такой степени, что готов потерять её, даже не дав себе шанса услышать правду? Джи Ён же хотела поговорить с ним той ночью, а он просто струсил и ушёл один. Может, если бы он не был пленником тех вязких, тягучих мыслей, они были бы уже счастливы? Джи Ён не из тех, кто будет молчать, если решит уйти. Она бы сказала. Сказала бы прямо в лицо, без увёрток, без намёков. Развернулась бы и просто ушла. Тогда почему сам Ха Джун выбрал молчание? Почему не спросит? “Молчание — это самое страшное, что только может быть.” Джокер медленно выдохнул и оглядел пьяную студентку, что всё ещё всхлипывала, размазывая тушь по щекам. — Тогда поговори с ним, — вдруг хрипло сказал он. Девушки замерли, только сейчас заметив ночного гостья этой тихой улочки. — Что?.. — пролепетала плакса. Ха Джун даже не посмотрел на неё. — Если ты хочешь знать, нужен ли ты кому-то… спроси. Голос был низким, глухим. Он не стал дожидаться ответа. Ему это и не было нужно. Джокер только допил соджу одним глотком и резко встал с лавки. Кажется, он наконец понял, что ему делать.

***

Высоченный парень уверенно шагал вперёд, не замечая ничего вокруг, кроме собственных мыслей. Теперь он знал, что делать. Нужно просто поговорить. Он сейчас прийдет домой. Наконец примет душ и расслабится. Хорошенько всё обдумает, а перед завтрашним шоу подойдет к барной стойке и позовет Джи Ён на разговор.  Всё до простоты элементарно. Слишком долго он мучил себя догадками, убегал от возможной правды. Но Джи Ён не из тех, кто стал бы врать. Она честная. Она рассказала ему о своих самых страшных тайнах — так смысл скрывать что-то сейчас? «Может, всё не так сложно?» Он вспомнил их первый поцелуй. Тот вечер на берегу реки Хан. То тёплое, пугающе бережное касание губ. Ха Джун целовал её так, будто боялся сломать. Так, будто чувствовал: если сейчас её отпустит, если сделает что-то не так — она исчезнет. Её пальцы сжимались на его ветровке, его ладонь легла на её спину, и весь мир исчез. А потом — та скамейка у дома. Она сидела, нервно переплетая пальцы. Щёки покраснели, в сиреневых очах металась неуверенность. — Блять… просто… и как тебе объяснить?.. — голос её был тише обычного. — Ты мне нравишься. И Джи Ён сразу же опустила голову, будто боясь посмотреть ему в глаза. «Ты любила меня. Может, всё ещё любишь». Джокер чувствовал, как внутри разгорается надежда. А вдруг? А вдруг он просто дурак, который сам всё усложнил? Но потом всё треснуло. Чёрный Mustang Shelby GT500, припаркованный у обочины, мог не броситься в глаза только слепому. Ха Джун не сразу придал этому значение, но потом заметил слишком знакомую фигуру перед капотом. У Ин. Того противного змея можно было узнать даже в темноте: стильная, яркая, одежда, уверенные движения. Он не был один. Какая-то девушка прижималась к нему. Волосы длинные, чёрные. Ноги обвивают его бедра. У Ин наклонился поближе, вдавливая незнакомку в капот своей дорогой тачки, и жадно её поцеловал. Какие-то парни, что курили у дряхлой забегаловки сбоку, улюлюкающе присвистнули: — Йо-о-оу, смотри, чё творит этот молодой челове-е-ек! — У Ин, ёб твою, весна накрыла тебя по самые яйца! Пха-ха-ха!.. — Нам отвернуться?! Ты только, когда штаны снимать будешь, предупреди! Я на твой хуй пялиться не хочу… Лады?! Ха Джун резко остановился. Что-то неправильное кольнуло в груди, но он не мог до конца понять, что именно. «Это просто какая-то девушка». «Просто какая-то». И тут Ю У Ин потянулся за чем-то в карман, и словно специально, нарочно громко протянул: — Вэньчэн, ну ёб твою… «Вэньчэн».  Мир перевернулся. В ушах гул, в висках удары сердца. Ха Джун почувствовал, как внутри что-то болезненно и слишком, сука, уверенно рушится. И в этот момент он понял, что потерял не просто человека, а самого себя. Теперь-то он ей точно не нужен.

***

Зал был пропитан шумом, сгустившимся в предвкушении предстоящего боя. Энергия людей, готовых к очередной буре в клетке, почти ощутимо висела в воздухе. Крики, ставки, восторг — всё это сливалось в одно целое. Туман от горячих тел и запаха гари наполнял клуб.  В этот момент все мысли были сосредоточены только на одном — на лучшем уличном бойце. Ожидание было таким же ярким, как и его высоченная фигура, которая двигалась среди зрителей, совершенно их не замечая. Плевать ему на тупых зевак. Вся уверенность Джокера выражалась в каждом его шаге. Джи Ён стояла за барной стойкой, как всегда, подготавливаясь к своей маленькой миссии. Она знала, что сейчас подойдёт Ха Джун — не Джокер, а именно Ха Джун. Ведь только она одна знала его настоящее имя. Именно ей он открылся той ночью, когда они распивали вино в его же квартире. Этот момент был для неё особенным, почти сакральным. Их маленькая традиция. Её пальцы уже привычно тянулись к бутылке с водой, которую она всегда доставала из холодильника специально для Джокера, когда он подходил к бару перед каждым боем. Перед каждым. И вот Ха Джун был совсем рядом. Девушка выглядела его в толпе. Лицо парня было холодное и непроницаемое, привычно ничего не замечающее. Но сегодня, для Джи Ён, это было чем-то странным. Китаянка выдавила из себя улыбку, пусть и сдержанную, но настоящую, почти мечтательную. В сиреневых очах искрила теплота и легкое предвкушение. Это был их ритуал, их маленькая традиция перед каждым боем лучшего уличного бойца Джокера. Джи Ён протянула руку к холодильнику, чтобы вытащить бутылку с водой, но вдруг почувствовала, как её сердце пропустило удар. Джокер, вместо того чтобы встретиться с её взглядом и сесть на своё привычное место, направился совсем в другую сторону. Боец опустился за стойку и сдержанно протянул: — Налей воды. Не ей. Не ей. Он сказал это не Джи Ён.   Китаянка замерла, как вкопанная. Она так и осталась стоять, держась за бутылку воды, не подавая виду. Но внутри всё обрушилось.  «Почему он попросил не меня?» — руки невольно сжались на стеклянном горлышке.  Джи Ён чувствовала, как дыхание становится тяжелее. Им Соён, стоявшая рядом, заметила странную паузу. Чуть растерялась, но тут же включилась в привычный процесс. С милой улыбкой, не замечая напряжённой тишины между коллегой и бойцом их клуба, она налила воду и поставила стакан прямо перед ним. — Как дела, оппа? — спросила блондинка, лёгким, почти игривым голосом. — Я уверенна, что ты победишь! «Почему он попросил не меня?» В душе Джи Ён расползалась пустота. Тот маленький момент, который всегда был их — он стал чужим. Китаянка даже не могла ответить сама себе, почему её сердце болезненно сжалось.  Она стояла за баром, отдаленно, делая вид, что не замечает, как мир вокруг стал более холодным, чем прежде. Как будто кто-то с силой вырвал её из привычной реальности и поглотил в туман, где всё стало неясным и неведомым. Джи Ён снова взглянула на Джокера, но он уже был поглощён беседой с Соён. Китаянка тут же отвернулась, невольно отводя глаза — стараясь скрыть, что собственные чувства начали разрывать изнутри. И в голове звучало только одно — вопрос, который она не решалась задать даже сама себе.  Почему он больше не нуждается в ней так, как раньше? Скрип. Это была дверь раздевалки. Хитрая лиса наконец вылезла из комнатушки, прочесывая волосы ногтями. Она подошла к бару с ярко выраженным раздражением — шаги были быстрыми, но размеренными. Словно Боми сдерживает ярость, что готова вот вот выплеснуться наружу. Она увидела Джи Ён, оперившуюся о шкафчик с посудой. И выглядела китаянка довольно странно.  — Йо, Джи Ён-и, как дела? — лисий прищур тут же скользнул в сторону. — Это ещё что, блять, такое?.. Джокер, боец их клуба, хмуро попивал воду, сгорбившись за барной стойкой. Он был холоден и отстранён, пиля донельзя серьезным взглядом глянцевую поверхность перед собой. А прямо за ней стояла Соён, которая что-то тому тараторила, смущённо закручивала прядь своего светлого каре на палец.  Лицо Боми перекосило от злости. Она не могла вынести этого зрелища: Соён, словно ничего не замечая, продолжала тарахтеть, пытаясь найти хоть какую-то искру интереса в глазах Джокера.  Брюнетка свела губы в тонкую линию, её взгляд опасно похолодел, но в то же время в нём полыхало пламя — агрессия была на грани вспышки. Кан Боми не сдержалась, прошипев сквозь зубы с угрожающим напряжением:  — А птичка-то походу совсем глухая…  Её взгляд словно ядовитой стрелой пронзал милую блондинку, которая продолжала невинно улыбаться бойцу их клуба.  Джи Ён же повела плечами, с абсолютным спокойствием, холодно, даже не взглянув на распалившуюся подружку. Сиреневые глаза были пустыми, лишёнными всякой теплоты — будто она была совсем не здесь, не в этой ситуации, не среди этих людей. Всё её тело было напряжено в осознанной отстраненности — Джи Ён была чужой в этом пространстве.  Тон её реакции был таким же безразличным, как и взгляд, когда она отвлеклась на подошедших клиентов.  Она не намеревалась вовлекаться в эту драму, не собиралась тратить силы на душные раздумья.  Она поговорит с Джокером. Сегодня же, после боя. Она расскажет ему всё, без каких либо сомнений, ведь Ха Джун имеет право знать о таких вещах. Имеет право выбора: принять её или отвергнуть.  Но У Ин сказал, что всё будет в порядке… Так чего переживать? 

***

Толпа взревела, когда бой закончился, но Джокер этого уже не слышал. Он не чувствовал ничего, кроме ледяного жара, разливающегося внутри. Ему пришлось расталкивать людей, прокладывая себе путь к коридору с рабочими помещениями, спрятанному от посетителей клуба. В светлых очах плескались искры, не от победы — от бешенства. Он снова сорвался. Снова чуть не убил. Кровь — чужая, своя — липла к коже, въедалась в бинты на руках, в ткань футболки, густыми разводами тянулась по лицу. Но он не обращал внимания. Только шёл, ощущая, как дыхание срывается с разбитых губ горячими, тяжёлыми вздохами. Добравшись до комнатушки, он тяжело опустился на старый кожаный диван, упершись локтями в колени, и закрыл лицо в ладонях. Сердце колотилось, сотрясая грудную клетку. Ха Джун вдавливал пальцы в виски, в волосы, как будто мог выцарапать из себя всё, что грызло его изнутри. Перед глазами вспыхнула прошлая ночь. Джи Ён. Та, с которой он ощутил нечто большее, чем просто симпатию. С ней он был мягким. Неловко смущался, когда их взгляды встречались. Медленно, совсем бережно касался её губ на закате, у реки Хан.  Она была первым человеком, перед кем он позволил себе открыться — рассказать о долгах, семье, шрамах, тяжелом прошлом и даже родной матери.  Она призналась ему в чувствах, но даже не позволила начаться более близким… более родным отношениям. Капот машины. У Ин. Его голос, сорванный поцелуями. Её имя, сорвавшееся с его губ. “Вэньчэн”. Он видел их. Слышал, как она выдыхала сквозь смех, как прижималась к чужим рукам. Грудь сдавило, словно его ударили под дых. Голова звенела от гнева, а пальцы сжались так сильно, что ногти впились в кожу.  Но, блять, Джокер не мог её ненавидеть. И именно это бесило больше всего. Он снова сорвался в бою. Снова жестоко выместил свою боль в драке. Снова пытался заглушить её, терзая кулаками чужое лицо. Но она всё ещё была внутри. А Ха Джун — снова ничего не мог с этим сделать. Тишину разорвал деликатный, почти осторожный стук в дверь. Джокер не пошевелился. Тело его казалось каменным, словно он застыл в своей боли, в этом бешеном, неравномерном сердцебиении, которое никак не удавалось усмирить. Дверь отворилась, и в комнату вошла причина его столь невыносимого состояния.  Девичье лицо было привычно отстранённым, но когда сиреневые очи зацепились за окровавленные руки парня, за запёкшуюся кровь на его лице, что-то в Джи Ён едва заметно дрогнуло. Не произнеся ни слова, она направилась к шкафчику, порывисто открыла его, на ощупь вынимая оттуда аптечку. Подошла ближе, села рядом на диван, без лишних эмоций, но с вниманием, которое не оставляло сомнений — она здесь, потому что так надо. Потому что Ха Джун, как бы ни пытался загнать себя в угол собственного безразличия, был ей важен. — Снимем бинты, — протянула китаянка спокойно, осторожно касаясь его руки. — Нужно обработать. Джокер не отреагировал. Не двинулся, не посмотрел на неё. Она аккуратно взялась за конец перевязки, начала распутывать её, ласково проводя пальцами по разгоряченной коже парня. Джи Ён старалась не задеть свежие ссадины. Движения её были уверенными, точными, но в них читалась какая-то бережность, которой она сама, возможно, и не осознавала. Джи Ён сосредоточенно работала, полностью погрузившись в процесс, когда услышала низкий, глухо прорвавшийся сквозь напряжённые губы голос: — Я знаю о ваших встречах с У Ином. Её пальцы замерли. Мир словно дёрнулся на долю секунды, и эта секунда отозвалась внутри неё колючим, ледяным ударом. Она наконец подняла взгляд на него, но Джокер всё так же не смотрел в её сторону. Только сидел, опустив голову, сжимая руки на коленях. Напряжение вспыхнуло в воздухе, будто разряд электричества. — Тебе рассказал У Ин? — китаянка спокойна, смотрит в упор. — Ох… я же просила его помолчать… но, Ха Джун, ты не беспо… — Не называй меня по имени. Эти грубо брошенные слова заставили в груди всё сжаться, но снаружи Джи Ён осталась всё той же — холодной, безразличной. — Я тебе настолько противна? — тихо спросила она, возвращаясь к бинтам, но теперь её движения стали осторожнее. Она уже не смотрела ему в глаза. А он, наконец, поднял взгляд. В комнате царил хаос. Разбросанная одежда, открытые шкафчики, стол, усыпанный смятыми бумажками и чеками, пустая бутылка из-под воды, валяющаяся на полу. Всё вокруг было пропитано ощущением беспорядка — словно отражение того, что творилось внутри Джокера. Приглушённые басы из клуба глухо отдавались в стенах, вибрировали в воздухе, словно далёкий гул чужой, неуместной радости. Там, за дверью, уже началась вечеринка после шоу: посетители пили, смеялись, забывались в огнях и музыке. А здесь, в этой крошечной комнатке, напряжение между двумя людьми натягивалось, как тонкая нить, готовая лопнуть от любого неверного слова. “Я тебе настолько противна?” Джокер вздрогнул. Его дыхание сбилось, а сердце сжалось так, будто кто-то сдавил его грудную клетку. Джи Ён. У Ин. Капот машины. Её губы, прижатые к чужим. Её имя, слетающее с чужого голоса. Почему? Что он сделал не так? Что он сделал, чтобы заслужить это? Где он допустил ошибку? Внутри Джокера закипало липкое желание сделать ей больно так же, как она сделала это с ним. Раздавить её, заставить почувствовать тот же ледяной ком в груди.  Но он не мог.  Ха Джун не такой.  Его сердце слишком доброе. И он любит Джи Ён даже после случившегося. Любит её так же нежно, так же ласково и невинно, как и прежде. И ненавидит себя за это. Оставив робкий вопрос Джи Ён без ответа, он резко отдёрнул руку, отмахиваясь от её прикосновения, и поднялся с дивана. В два шага оказался у шкафчика, схватил спортивную сумку и перекинул её через плечо. Его движения были резкими, порывистыми, будто он пытался скинуть с себя невидимый груз. Перед уходом Ха Джун остановился, задержал на ней взгляд — холодный, отстранённый, почти пустой. — Просто оставь меня в покое, — бросил совсем тихо. И в его голосе не было ни злости, ни боли. Только дикая усталость. Дверь хлопнула. Джи Ён осталась одна. Комната вдруг показалась ещё тише, чем раньше. Даже приглушённые клубные басы теперь ощущались далекими, ненастоящими. Китаянка медленно опустила руки, уставившись в пол. Внутри не было ничего. Ни злости, ни обиды — только пустота, которая заполняла грудную клетку, тяжело оседая где-то под рёбрами. А впереди была длинная ночь. До пяти утра за баром. До пяти утра, чтобы ещё тысячу раз пережить этот момент в голове. Раз за разом. Пока она не сойдет с ума окончательно.

***

Сеул ранним утром — это город, застывший между двумя мирами. Вечеринка закончилась, но её отголоски ещё гудели в воздухе: глухие басы из клубов, размытые голоса пьяных прохожих, смех, срывающийся на хрип. Асфальт был мокрым то ли от недавнего дождя, то ли от пролитых коктейлей, а в воздухе висел запах табака, алкоголя и чего-то жареного с уличных лотков, что медленно сворачивались к утру. Джи Ён брела по узким переулкам, сжимая в руке бутылку соджу. Маленькая, с растрёпанным пучком, в чёрной рубашке, которая была ей чуть великовата. Она пила прямо на ходу, запрокидывая голову. Жидкость жгла горло, но это было лучше, чем тот противный ком в груди. Она думала, что сможет отнестись ко всему спокойно. Что, раз Джокер решил уйти — значит, так тому и быть. Она ведь сама сделала этот выбор, правда? Но внутри что-то рвалось. Китаянка иногда останавливалась, чтобы отдышаться, вжимая пальцы в грудь, где что-то терзало лёгкими уколами. Сердце? Может быть. Или просто последствия того, что она пыталась загнать свою боль поглубже, пока та просто не разорвет её изнутри. Мимо проходили какие-то люди — парни, едва стоящие на ногах, девушки, цепляющиеся за их руки, кто-то ругался, кто-то смеялся. Для них ночь ещё не кончилась. А для Джи Ён никогда и не начиналась. Китаянка продолжала идти, утирая губы тыльной стороной ладони. Она ненавидела себя. Ненавидела за то, что сделала, за то, как легко всё разрушила. Её собственные деяния вдруг показалось ей такими отвратительными, что хотелось сжаться, исчезнуть. Она сделала действительно ужасную вещь. И теперь не знала, как с этим жить. — З-зачем я предложила тогда У… У Ину… н-нахуя?.. Джи Ён сворачивает в знакомый переулок и наконец-то выходит к своему району — беднейшему в этом городе. Здесь даже воздух другой, тяжёлый, застоявшийся, пропитанный сыростью, бензином и чем-то горьким, едва уловимым. Ветер гудит между высокими серыми этажками, покосившиеся двери заброшенных магазинов хлопают от сквозняков. Она не плачет. Только сжимает бутылку соджу в пальцах и ненавидит себя. «Недостойна». Недостойна Джокера. Недостойна его внимания, его чувств. Возможно, Соён была бы для него лучшим вариантом — миленькая, с мягкими чертами лица, с тёплым голосом, с яркой, незабываемой улыбкой. А Джи Ён что? Злая. Отстранённая. Всегда в потрёпанных штанах и пропаленной сигаретами рубашке. В ней не было ничего красивого: ни стильной одежды, ни милой улыбки. Из красивого у неё только одна вещь — фиолетовые кроссовки, которые подарил ей Джокер. Она замирает и смотрит на них. Вспоминает, как он вручал их ей, как смущался после. А теперь этот подарок жжёт ей кожу. — Нужно их продать и вернуть деньги. Она недостойна. В ней нет ничего яркого. Даже родные белые волосы остались в прошлом — теперь окрашены в черный, самый темный из найденных в магазинчике оттенков.  Джи Ён вздрагивает от какого-то шума вдалеке, но даже не поднимает голову. Только крепче сжимает в руке бутылку соджу и идёт дальше. Чего ей бояться? Это же её район.  Переулок впереди тонет в тенях. Здесь нет неоновых вывесок, только слабый свет фонаря, моргающий, готовый скоро погаснуть. И тут она слышит их. Голоса. — Эй, крошка, потерялась? Джи Ён машинально замедляет шаг. Группа парней стоит у стены — человек пять или шесть, все в черных куртках, с дымящимися сигаретами в руках. Их взгляды тут же цепляются за женскую фигуру. — Слишком рано для таких прогулок, не находишь? — усмехается один. — Или поздно, — добавляет другой, чуть толкая приятеля локтем. Она не отвечает, просто идёт дальше. Ей нет дела до них. — Эй, подожди, — бритоголовый незнакомец делает шаг вперёд, перегородив ей дорогу. — Не игнорируй нас, это грубо. Джи Ён наконец-то поднимает голову. Сиреневые очи холодные, пустые, отстранённые. Она знает, кто они такие. Это люди Гёнгу. Девушка не собирается с ними разговаривать. Она устала, тело ноет, а сердце колотится так, словно хочет вырваться из груди. Ей нужно просто пройти мимо. Она чуть слышно бормочет что-то на китайском, даже не глядя. Парни на мгновение затихают. — Чё ты там пизданула? — один из них хмыкает. — Да кто её разберёт. Эй, Чан, ты у нас умный, переведи. Чан — невысокий, но коренастый парень с короткими светлыми волосами — лениво отрывается от стены и смотрит на землячку с усмешкой. — Повтори, красавица, — тянет он на хорошем мандаринском. Джи Ён скрипит зубами, уже сожалея, что вообще открыла рот. — Я сказала вам отъебаться, — отвечает она на том же языке, но чуть грубее. — Не будь такой злюкой, — ухмыляется Чан, глядя на её бутылку с алкоголем. — Похоже, тебе весело. Может, поделишься? — Я тебе ща в рот плюну.  Парни переглядываются, и заливаются громким ржачем. — Нихуя не понял, но, похоже, девчонка решила показать свой характер, — фыркает бритоголовый с сигаретой в зубах. — Да брось, мы просто шутим, — протягивает незнакомец сбоку, склоняясь чуть ближе. — Расслабься, крошка. Она сдерживается из последних сил. Ещё немного — и она либо кого-то ударит, либо просто развернётся и сбежит. Но бегать она не привыкла. И тогда Джи Ён делает то, что должна была сделать с самого начала. Поднимает голову, встречает взгляд Чана и спокойно, но отчётливо говорит: — А господин Кан в курсе, что вы бедных девочек по переулкам шугаете? Тишина. Наглые усмешки моментально стираются. Парни переглядываются, слыша имя своего господина, но никто не воспринимает слова китаянки всерьёз. — Ой-ёй, слышали? — один из них, высокий и жилистый, усмехается, покачивая головой. — Девчонка решила пугать нас именами. — И кто ты такая, чтобы знать его? — лениво интересуется Чан, скрещивая руки на груди. Джи Ён молчит. —Думаешь, мы поверим, что господин Кан вообще снизойдёт до общения с такой, как ты? Ты же всего лишь местная шлюшка.  — Пиздит.  — Якудза наглое враньё не прощают. Девчонку нужно проучить. — Определённо. Парни переглядываются, и один из них лениво кивает в сторону припаркованной неподалёку, затонированной машины. — Разберёмся с ней в тачке, пока солнце не встало, — жилистый проходится языком по верней губе, опасно скалится. Чан не торопится, оценивающе скользит по Джи Ён взглядом. — А может, ей даже понравится, — тянет он, ухмыляясь, и остальные парни хохочут. Но прежде чем кто-то успевает схватить её, китаянка молча делает шаг назад и с размаху швыряет бутылку соджу в угол. Громкий звон бьющегося стекла разрезает тишину переулка. Парни на мгновение замирают, но только чтобы тут же рассмеяться. — Ого, страшно-то как! — кто-то улюлюкает. — Зачем целую-то бутылку выбросила? Я думал, розочку сделаешь, защищаться будешь… а тут на тебе! Дурёха! Пха-ха-ха!.. Но потом Джи Ён касается пуговиц на своей чёрной рубашке. — Оу-оу, — один из парней прищелкивает языком. — А вот это уже интересно. — Решила показать нам что-то более достойное внимания? — Ха-ха, давай, крошка, не стесняйся. Джи Ён не реагирует. Только медленно расстёгивает рубашку, а затем поворачивается к бойцам спиной. Черная ткань спадает к локтям. И тишина, что следует за этим, давит сильнее, чем мерзкий скрежет при заточке кинжала. Шумный хохот мгновенно затихает. Кто-то непроизвольно делает шаг назад. На её спине — два китайских дракона с оскаленными пастями. Их изящные тела изгибаются вдоль позвоночника, прорисованные с такой детализацией, что кажется, они вот-вот сожгут. Левая рука так же полностью забита — чёрные линии уходят под ткань, намекая на продолжение узора. Но самое страшное — это журавль. Между лопатками, окружённый тонкими стеблями бамбука. Птица стоит гордо, с распахнутыми крыльями. Символ безмолвного величия, символ раннего утра и возрождения. Два массивных шрама от меча, что тянутся по женской спине, пересекаются с телами драконов. Парни застывают. Их лица меняются. — Ебать… — кто-то выдыхает. — Это… Они знают этот узор. Этот символ журавля набивался каждому члену Гёнгу, но только у некоторых — у единиц — он был дополнен красным цветом. Слухи об элитном отряде господина Кана ходили даже среди якудза. Никто не знал, сколько там людей. И никто не знал, кто именно там заправлял: парни это или, может, там были даже девушки?  Ни лиц, ни имён, ни какой либо другой информации. Только слухи — чудовищные, дьявольские, морозящие душу. Она не блефовала. — Кто к-кого ещё проучить теперь должен, мальчишки?.. И теперь они это поняли.

***

  Джи Ён с трудом открыла дверь, ввалившись в свою холодную, пустую обитель. Отец отсутствовал. И это было хорошо. Никаких осуждающих взглядов, никаких громких слов. Только тишина, в которой гулко раздавалось её тяжёлое, прерывистое дыхание. Она шагнула вглубь, но ноги предательски задрожали. Ещё пара шагов — и вот уже коридор теряет форму, а стены будто сужаются. Девушка опасно покачнулась, едва не рухнув на пороге кухни. — Нуна?! Её подхватили тонкие, но крепкие руки. Джи Ён тяжело моргнула, пытаясь сфокусировать зрение, и увидела его. Белокурый, встревоженный младший брат, что вглядывался в её лицо, странно насупившись. — Джинсу… ты почему не спишь? — она попыталась улыбнуться, но вышло неубедительно. Китаянка опустилась на колени прямо на холодные половые доски, утягивая хмурого мальчишку в объятия. — Нуна, ты пила?.. — он замер, прижатый к сестре, и только сейчас, в проблесках уличных фонарей из окна, увидел её руки. Перебинтованные, но пропитанные свежей кровью. Сиреневые глаза распахнулись в диком страхе, а голос дрогнул: — Что случилось?! Но Джи Ён лишь сильнее прижала братишку к себе, уткнувшись носом в его плечо. Тепло. Она замерла в этом моменте, в этой короткой передышке от боли, от разочарования, от ненависти к себе. Только Джинсу. Только её младший братик. Только единственный человек, который её примет любой. И которого она боялась коснуться своими окровавленными руками. — Всё хорошо, Д-джинсу, — тихо, выдохом, почти шёпотом. Но Джинсу не был глупым ребёнком. Он видел её ссадины, видел развалившийся пучок, видел в её поведении что-то страшное. И он знал: хорошего ничего не было. Белокурый молча наблюдал за сестрой, его сердце сжималось от тревоги. Она в этот момент была такой хрупкой. Такой измученной. — Нуна… Ему хотелось спросить, кто сделал ей больно. Хотелось заставить Джи Ён сказать правду, но что-то в её взгляде говорило: “Не сейчас.” Поэтому он не давил. Только совсем аккуратно, мягко взял её за запястье, повёл в комнату, помог опуститься на футон. Она почти не сопротивлялась. — Давай переоденемся, — тихо предложил Джинсу, беря в руки одну из футболок, что висели на спинке стула. Но Джи Ён сразу напряглась. — Не надо. Её голос был твёрдым, но в очах мелькнул страх. Джинсу не стал спорить. Он не понимал, почему, но если нуна не хочет… значит, так надо.  Он только аккуратно укрыл её, заправляя края одеяла. И вдруг почувствовал, как горло сдавило от подступающих слёз. Это было неправильно. Она не должна быть такой. Его нуна не должна страдать. Джинсу сжал зубы, отгоняя слабость. — Где Ха Джун-хён? — наконец, выдавил мальчишка, напряжённо глядя на устало прикрывшую глаза сестру. —Почему он тебя не проводил? Почему не помог?  Но Джинсу не знал, что его имя — это рана. Не знал, что именно Ха Джун и стал причиной её разбитого состояния. Но Джи Ён знала. И этот вопрос сломал её. Дыхание сбилось, грудь судорожно вздрогнула, а потом… Она закрыла лицо руками и разрыдалась. Тихо. Глухо. Так, как плачут только те, кто слишком долго держался. Джинсу остолбенел. Он никогда не видел сестру такой. Никогда в своей жизни не видел её слёз. Ни разу. Даже когда было тяжело. Даже когда их отец срывался, когда кричал и садистски избивал.  Джинсу не видел её слёз, даже когда она возвращалась со школы в синяках. Даже когда к ним приезжала полиция… Даже когда… Блять… никогда. Он никогда их не видел. Но сейчас… Она просто рыдала. Как маленькая. Как потерянный ребёнок. И Джинсу не знал, что делать. Только молча присел рядом, сжал её плечо, чувствуя, как оно мелко дрожит. И понял: она сломалась. И от этой мысли ему самому хотелось кричать. Комната тонула в предрассветном сумраке. Тусклый свет из окна еле пробивался сквозь тонкие шторы, оставляя на полу размытые, серые блики. Скоро взойдет солнце, но этот момент застрял во времени, пропитан тяжелым дыханием слёз и болезненной тишиной. Джи Ён дрожала под одеялом. Она плакала так, как не плакала никогда. Всю ночь держала это в себе. Всю ночь пыталась быть сильной. Но теперь… она ломалась. — Джинсу… — её голос был едва слышным, совсем хриплым, прерываемым тихими вдохами. Белокурый вздрогнул. — Скажи мне… Я правда плохой человек? Джи Ён всхлипнула, сжимая окровавленные пальцы в кулаки под одеялом. — Я плохая? Ответь… Джинсу не понимал. Что она сделала? Что её так мучает? Но он не стал спрашивать. Просто утянул нуну в объятия, крепко прижимая к себе. Он чувствовал, как быстро вздымается её грудь, как она задыхается от слёз. — Не говори так… — прошептал он, горло сжимало от боли. — Нуна, ты хорошая… Ты самая лучшая. Слышишь?  Джинсу не знал, как её спасти. Не знал, как забрать её боль. И он отдал бы всё, чтобы его любимая нуна улыбалась вновь, как прежде.  Когда Джи Ён немного успокоилась, Джинсу осторожно отстранился, заглянул в её лицо. И тут же замер. Какая же она бледная… Сиреневые глаза опухли, в них больше не было света — только усталость, только опустошённость. Спутанные черные волосы торчали в разные стороны, держась лишь на одной измученной шпильке. Джинсу потянулся и аккуратно вытащил китайскую цзи. Пряди рассыпались по подушке — он ласково провёл по ним пальцами, словно пытаясь успокоить, как это делала сама Джи Ён, когда он был ребёнком. А потом Джинсу опустил взгляд вниз. На её руки. Перебинтованные. В пятнах свежей крови. Он почувствовал, как по спине пробежал холодок. — Нуна… — прошептал он снова, но голос сорвался. Джи Ён закрыла глаза. Она не могла больше говорить. Не могла больше объяснять. Она просто хотела остаться в этом моменте, со своим милым Джинсу под боком. До того, как солнце снова осветит её порочную, грешную душу.

***

Ночь уже угасала, предвещая скорый рассвет, но Джинсу и не думал уходить. Он до сих пор сидел рядом с сестрой, прислушиваясь к её дыханию. Оно было неровным, сбивчивым, но постепенно выровнялось, переходя в размеренное сопение. — С сердцем всё в порядке… Спасибо, Боже… Слёзы на девичьем лице высохли, и только тёмные круги под глазами напоминали, через что она прошла. Джинсу осторожно провёл пальцами по её щеке. Она была такой холодной… Сердце сжалось. Ему хотелось верить, что завтра всё будет лучше. Но он не был уверен. Белокурый вздохнул и почувствовал, как по его лицу скатилась слеза. «Проклятье». Быстро смахнув её рукавом пижамы, парень заставил себя успокоиться — нужно было отвлечься. И тогда он заметил телефон. Лёгкий, тёмный, разбитый прямоугольник лежал на полу, рядом с футоном. Что-то шевельнулось внутри. Предчувствие. Какое-то тяжёлое, липкое. Джинсу наклонился, взял мобильник сестры в руки. Заблокирован. Но у Джинсу давно был её пароль. Просто привычка заботливого младшего брата. Он набрал цифры — экран разблокировался. Джинсу не знал, что именно он искал, но когда увидел это… Глаза распахнулись. На экране — список вызовов. И там — одно и то же имя. «Ха Джун». Больше двадцати вызовов. Один за другим. И каждый сброшенный. Но не потому, что хён не мог ответить. А потому что он её заблокировал. Джинсу почувствовал, как по спине пробежал холодок, но не остановился. Перешёл в чат. И увидел её последнее сообщение: “Прости меня ещё раз, Ха Джун. Я больше не стану тебя беспокоить.” Но даже оно не дошло.  Джинсу медленно опустил телефон — ему стало дурно. Он чувствовал злость. Боль. Но больше всего… Страх. Что, если бы он не был рядом? Что, если бы его нуна не дошла до дома? Что, если бы она сделала что-то непоправимое? Белокурый крепко сжал кулаки и понял, что ненавидит этого ублюдка. Ненавидит за то, что тот, кого он когда-то называл хёном, сломал его сестру.