XXXIX. Заслужила

Гул музыки давил на виски, пронизывал насквозь, словно пытаясь стереть остатки сознания. Джи Ён стояла за барной стойкой, цепляясь за край глянцевой поверхности, чтобы не покачнуться. Пальцы её были холодными, но в груди всё равно полыхал пожар. От усталости или от ненависти к себе — она уже не знала. — Ты ужасно выглядишь, — голос Боми прозвучал тихо, но отчетливо. Джи Ён заставила себя поднять голову. В отражении стеклянной полки с алкоголем она увидела себя: бледная, с опухшими веками, темные круги под глазами, волосы, собранные кое-как. Она напоминала призрака. Может, им и была. — Я в порядке, — сухо ответила китаянка, доставая чистый бокал. Боми не ответила. Вместо этого лишь молча обняла подругу за плечи, провела пальцами по спутавшимся прядям у её лица — нежно, бережно, как будто утешая ребенка.  Джи Ён сжала зубы. Если она сейчас сломается, если позволит себе рухнуть прямо здесь, в этом клубе, то уже не поднимется. — Не хочу, чтобы ты так себя убивала, — мягко проговорила Боми, но сразу же замолчала, заметив, как к бару подошел очередной посетитель. Джи Ён резко выпрямилась, заставляя себя работать. Руки помнили движения, тело двигалось автоматически. И лишь когда девушка почувствовала на себе чей-то взгляд, сердце на секунду сбилось с ритма, а руки задрожали. Ха Джун. Или… нет. Больше он не был Ха Джуном, которого она знала. Теперь он был Джокером. Даже для неё.  Высокий, широкоплечий, словно сама тень, вечно окутанная чем-то темным и опасным. Его взгляд скользнул по ней — пустой, ледяной, словно чужой. Он даже не кивнул. Будто она всего лишь часть интерьера, ненужная, незначительная деталь. Раньше он смотрел на нее иначе. Раньше его светлые глаза… Неважно. Джи Ён сжала пальцы на бутылке, чуть не уронив ее. Боги, как же она ненавидела себя. Ненавидела за то, что сделала. За то, что разрушила что-то по-настоящему важное. Теперь Джокер был сдержан и холоден. Все его движения точны, почти ленивы, но в каждом чувствовалась угроза. Даже его голос, когда он что-то говорил рядом с другими, был низким, но безжизненным. — Опять здесь ошивается, — недовольно пробормотала лиса, не отрывая прищур от третьей коллеги, что навязчиво строила глазки бойцу их клуба. Соён мило ему улыбнулась, кивнув в качестве приветствия. Её медовые очи искрились, а светлая прядь каре раз за разом накручивалась на палец.  Джи Ён заметила это краем глаза, но ей было уже всё равно. Какое она имела право ревновать? Боль жгла изнутри, но она не имела права ни на что. Только на ненависть. К себе. Джи Ён провела пальцами по запястью, спрятанному под длинными рукавами рубахи. Кожа там была натянутая, будто чужая. Девушка сжала кулак, и боль пронзила костяшки — они были разбиты. Вчера она попыталась спрятать их от Джинсу, но, проснувшись с будуна, увидела только криво намотанные бинты в разводах крови. Вчера ночью она напилась. До беспамятства, до тошноты. После смены не пошла домой — куда там. Вылезла через черный вход клуба, шатаясь, и пошла в сторону пустых переулков. Там было тихо. Там было темно. Там не было его. Память выдавала лишь обрывки. Чей-то крик, разбитая стеклянная бутылка, звонкий удар — её костяшки о чью-то скулу. Потом боль. Но она не помнила, чужая ли это была боль или ее собственная. Она заслужила. Плохой человек. Гнилой до самого сердца. Джи Ён подняла глаза на свое отражение. Бледная, с мертвым взглядом. Пустая оболочка. Но раньше она была другой. Раньше, когда Ха Джун смотрел на нее не так. Когда в его светлых очах теплился свет, скрытый, но все же видимый. Когда он смущался. Когда его пальцы осторожно касались её запястья, словно он боялся сломать что-то хрупкое. Тогда Джи Ён не понимала, что чувствует. Металась. Она всегда металась. Но теперь, когда он отвернулся, когда перестал даже кивать ей при встрече, она поняла. Любовь. Не просто влечение, не просто привязанность. Любовь — это когда его голос становится смыслом твоего дня. Когда его тепло лечит сильнее, чем любые лекарства. Когда даже только взгляд придает сил. Когда ради него ты вдруг начинаешь хотеть жить.  И она жила. Тогда. Ела нормально, перестала поздно засыпать, убиваясь мыслями о прошлом, перестала смотреть на себя с отвращением. Её лицо порозовело, и даже Боми это видела. « — Ты поправилась… — ловит на себе недобрый взор и спешит объясниться. — Да я в хорошем смысле же говорю! Раньше совсем худенькая была, что ветер дунет — улетишь. А сейчас самый сок. Потом… лицо не такое бледное… синяки под глазами меньше стали… — сощуренными очами сканирует подругу, чтобы продолжить. — Да и вообще… хорошенькая ты стала совсем. Не выглядишь больше такой холодной, что ли?    — А… ага, — Соён кивает в подтверждении, но взгляд её говорил совсем о другом. — Ещё ты стала… более активной?» Джи Ён только отмахивалась, но теперь во всём убедилась.  Она цвела, потому что была согрета его любовью. А теперь… Теперь она снова увядала, вновь погружалась во мрак и невыносимую ненависть к себе.  Она снова стала тем, кем была до него. Разбитые костяшки? Плевать. Она заслужила. Пустой взгляд? Ну и что. Она все равно давно мертва внутри. Но хуже всего было то, что теперь, когда Джи Ён узнала, что такое любовь, она поняла, что потеряла ее навсегда.

***

Хондэ был поглощён своей ночной жизнью: отблеском неоновых вывесок, долбящими басами из клубов, пьяными студентами, что весело скакали по улицам. Квартал был наполнен шумом и яркими огнями, но для Джинсу всё казалось пустым и далеким, как словно он был совсем в другом мире. Он шел, не замечая людей. Шагал с решимостью, сжимая кулаки. Его белые волосы развевались на ветру, а сиреневые глаза холодно блестели в темноте. Те, кто был рядом, оглядывались на мальчишку, удивлённо перешептываясь о его внешности, но ему было плевать. Джинсу был в другом мире, где не было места для назойливого шума. Для него существовала только одна цель — Ха Джун. Джинсу чувствовал, как его сердце стучит в груди, и с каждым шагом гнев внутри нарастает. Он не мог забыть, какой вчера на рассвете встретил свою сестру. Разбитую. Пьяную.  Он помнил те реки слёз, те дрожащие руки, которые никак не могли остановиться. Его нуна всегда была сильной, всегда была опорой. Но теперь она была разрушена, и это было что-то, с чем Джинсу справиться было не по силу. Парень стиснул зубы, и ярость снова вспыхнула в груди. Хён, который причинил его сестре такие страдания, не останется безнаказанным. Когда Джинсу проходил мимо шумных компаний, кто-то оборачивался, другие отступали в сторону. Он знал, что привлекает внимание — в Хондэ люди часто смотрят на его светлые волосы и яркие глаза. Но сейчас ему было не до этого. Весь мир, с его вечной суетой и шумом, потерял всякую ценность. Его сознание было поглощено одним вопросом: «Как он мог?» Как тот добродушный Ха Джун-хён мог причинить такую боль его сестре? Почему он, человек, который знал, что она хрупкая, разрушенная внутри, решил ударить именно в самое уязвимое место? «Он заплатит за это», — мысленно повторял Джинсу, с каждым шагом ощущая, как зреет его ярость. Он был готов схватить этого человека, готов уничтожить его — так, как он уничтожил его сестру.  Белокурый чувствовал, как его кровь вскипает, как агрессия перехватывает дыхание. Неважно, что Джокер — лучший уличный боец, неважно, что тот мог бы в два счёта разорвать его. Джинсу не собирался останавливаться. Мимо него проносились пьяные студенты, что заливисто смеялись, громко кричали, но для Джинсу это всё было пустым фоном. Он не слышал их, не видел. Всё, что имело значение — это месть. Месть за её слёзы, за боль, которую она пережила из-за этого парня. Джинсу ускорил шаг, его тело было напряжено, как натянутая струна. Он ощущал холод в воздухе, словно сама атмосфера Хондэ пыталась сопротивляться его гневу. Он остановился перед клубом с яркой неоновой вывеской Fight Club. Буквы мерцали в темноте, растекающиеся голубым отливом по стенам. Здесь все знали — внутри пахнет потом, сигаретным дымом и всплесками адреналина. Это не просто клуб, это чёртова арена смерти. Толпа возле входа гудела, переговариваясь взволнованными голосами. Джинсу вслушался. — Бля, сегодня было просто месилово! — кто-то заливисто захохотал. — Да, но сейчас уже конец. Скоро диджей будет, так что сможем нормально затусить, — ответил другой голос. Значит, бои уже почти закончились. Начнётся клубная ночь, и бойцы разойдутся, смешавшись с толпой.  Джокер тоже выйдет. Джинсу не торопился. Он молча свернул в узкий переулок сбоку от здания, где вонь от мусорных баков смешивалась с противными нотками горячего асфальта. Здесь было темно, только где-то в конце горел тусклый фонарь, отбрасывая длинные тени. Патлатый достал из кармана помятую пачку сигарет, встряхнул её, вытащил одну и прикурил. Глубокий вдох — горечь табака заполнила лёгкие. Слабое пламя зажигалки осветило его лицо, на мгновение вырывая из глубокой темноты. «Нуна бы меня точно прибила». Джинсу ухмыльнулся, выпуская дым. Джи Ён терпеть не могла, когда он курил, но он всегда умело скрывался. Это было одной из вещей, над которыми у его нуны не было контроля. Сиреневый прищур скользнул в пустоту, а мысли вернулись домой. Сегодня ночью Джи Ён не работала — впервые за долгое время. Джинсу надеялся, что она просто спит. Что её никто не трогает, что её не разбудит отец. Пусть хоть раз выспится. Пусть хоть раз забудет обо всём дерьме, что преследует их семью всю жизнь. «Ты ведь в порядке, да?» Он глубже затянулся, чувствуя, как в груди растекается тепло, но оно не могло заглушить ледяную ярость внутри. Джинсу вспомнил разговор с Тэхуном — младшим братом Ха Джуна. Они говорили об этом давно, ещё когда сидели на крыше школы после уроков. "— Ты вообще знаешь, чем занимается мой брат? — сказал тогда Тэхун, тоскливо глянув в небо. — Он не просто драки любит, он ими живёт." Джинсу помнил, как друг рассказывал о жестоких боях, о месте, где всё это происходит. Джокер пытался скрывать, но так ли это легко, когда его младший сам частенько разгуливает по Хондэ?  Тогда это казалось далёким, не имеющим к нему отношения. Но теперь Джинсу стоял здесь. В этом самом месте. Он не сказал об этом ни Тэхуну, ни сестре. Ни одному человеку. Он просто пришёл. Белокурый стряхнул пепел на потрескавшийся асфальт. Он не знал, что будет делать, когда увидит хёна. Тот был сильнее его, быстрее, опытнее. Но это не имело значения. Он докурил, бросил окурок на землю и раздавил его носком кроссовка. Вдох. Выдох. Скоро Ха Джун выйдет. Будто в подтверждение его мыслям, двери клуба с шумом распахнулись. Первым, кого он увидел, была та самая фигура — высокая, широкоплечая, с тяжёлой поступью человека, который только что вышел из ринга.  Джокер. Толпа на мгновение притихла. Те, кто стоял ближе к выходу, автоматически расступились, давая ему дорогу. Лучшего уличного бойца всегда провожали взглядами — кто-то с восхищением, кто-то с опаской. В этот вечер он выглядел особенно устрашающе. Футболка прилипла к телу, пропитанная потом и кровью, насупленное лицо покрывали свежие ссадины и синяки, а костяшки рук были разбиты в мясо. Но даже в таком состоянии парень двигался уверенно, плавно, словно хищник, только что покинувший бойню. И брёл он прямо к переулку, в котором стоял Джинсу. «Ты серьёзно решил просто выйти сюда, как ни в чём не бывало?» В груди Джинсу взорвалось что-то горячее, разливаясь по телу мерзкой волной ярости. Он уже не видел ни неоновых огней, ни пьяной толпы, ни машин, проезжающих мимо. Перед сиреневыми глазами всплыло искаженное лицо сестры. Её заплаканные глаза. Дрожащие пальцы в бинтах, стирающие слёзы. Его кулаки сжались так сильно, что ногти впились в ладони. «Ты, уёбок, заставил её плакать… Ты, мразь, сломал её… Не прощу…» Он сорвался с места. — ДЖОКЕР!!! — взревел белокурый, не чувствуя больше ни страха, ни сомнений. Джинсу бросился на него с кулаками, вложив в удар всю свою ярость, всю ненависть, всю боль, что скопилась внутри. Но кулак лишь встретил воздух. В одно мгновение Ха Джун с лёгкостью ушёл в сторону, молниеносно перехватил удар, а затем… просто посмотрел на него. Удивлённо приподнял брови, студеным взглядом скользнул по патлатому подростку. — Что ты творишь? Джокер был спокоен. Абсолютно. Как будто перед ним не разъярённый брат Джи Ён, а просто случайный паренёк, который неосторожно подскользнулся на мокром асфальте. Джинсу стиснул зубы, грудь разрывалась от гнева. — Заткнись!!! Он замахнулся снова, но в следующий момент оказался в плену железной хватки. Джокер резко схватил мальца за шкирку, словно котёнка, который решил напасть на взрослого льва, и рывком втянул в тёмный переулок. — Не здесь, — тихо, но жёстко бросил Ха Джун, затаскивая запыхавшегося мальчугана подальше от глаз любопытной толпы. Джинсу дёргался, пытался вырваться, но хватка Джокера была, как железный капкан. «Какого хрена ты такой сильный даже после боёв?! Почему ты стоишь так спокойно, когда я должен был стереть тебя в пыль?!» В голове стучало только одно. «Ты не имеешь права просто жить дальше, после того, что сделал с ней!» Переулок был тёмным и узким, стены, пропитанные влагой и пылью, давили. Здесь не было неонового света, не было толпы — только Джинсу и лучший уличный боец Сеула. Джинсу дёргался, пытался вырваться, но его силы были жалкими по сравнению с железной хваткой боксёра. Он чувствовал, как его пальцы скользят по коже Джокера, как кулак бессильно повис в воздухе, не сумев нанести даже один удар. А потом Ха Джун просто… отпустил его. Рывок, и вот потрепанный мальчуган уже стоит на дрожащих ногах, униженный, разбитый, жалкий. А над ним возвышается та самая фигура, которую он жаждал раздавить. Ха Джун даже не дышал тяжело. Он просто стоял, нависая над ним, затмевая собой всё пространство. Джинсу ненавидел его. Он вновь сжал кулаки, ногти впились в ладони, пальцы громко прохрустели. В груди пульсировала ярость, такая сильная, что ему казалось, она сейчас прорвётся наружу и разорвёт его самого. «Почему ты даже не злишься? Почему ты такой спокойный, когда я хочу, блять, тебя убить?!» Его тело трясло. Мышцы дрожали от напряжения, от гнева, от истощения. Он поднял голову и встретился с ним взглядом. В светлых очах Джокера не было насмешки. Не было презрения. Только холодная, бездонная пустота. Джинсу дёрнулся, сжав зубы… и вдруг почувствовал, как по щекам стекают горячие капли. Слёзы. Он быстро вытер их рукавом кофты, отвернулся, стиснул зубы, проклиная себя.  «Нет. Не сейчас. Не перед ним». Ещё одна слеза. Потом ещё. Они текли предательски, прожигали кожу, словно раскаленное масло. — Чёрт! Чёрт, сука! — прошипел Джинсу и со всей силы ударил кулаком в стену. Грязь и холод бетона разрезали кожу, но он не остановился. Удар. Ещё удар. Он бил, снова и снова, пока суставы не начали пульсировать болью, пока он не почувствовал, как горячая кровь стекает по пальцам. — Гребаный ублюдок! — выкрикнул он на китайском, голос сорвался, задрожал. — Ненавижу тебя! Он бил в стену, сдирая кожу с костяшек, загоняя себя в тупик собственного бессилия. Потому что правда была очевидна. Он не может победить Джокера. Он не может заставить его почувствовать ту же боль, которую почувствовала его милая сестра. А значит… он не может её защитить. Он жалок. Грудь судорожно вздымалась, Джинсу упёрся лбом в стену, тяжело дыша. Сзади раздался спокойный голос. — Закончил? Джинсу сжал кулаки, кровь капала на асфальт. Его зубы скрипнули от злости. Он не мог закончить. Никогда. Джинсу не мог дышать. Его грудь вновь сдавило, как в тисках, руки дрожали, но он не чувствовал боли — только горячую, нестерпимую ненависть. Он выпрямился, отрываясь от холодной стены, и вдруг… рассмеялся. Громко. Хрипло. Этот смех был не радостью — он был безумием, истерикой, агонией. — Ха-ха-ха… сука…! — он начал задыхаться, чувствуя, как слёзы текут по лицу, и провёл дрожащей рукой по спутавшимся, белым волосам. — Ты… ты серьёзно? Ты даже не скажешь ничего, да? Даже не попытаешься оправдаться?! Джокер молчал. — Ты… Ты, ублюдок… Ты обидел мою сестру! — голос дрожал, ломался. — Ты просто взял и раздавил её! Какого хрена?! За что?! Разве она это заслуживает?! Хриплый вздох. Парень мотнул головой, провёл ладонью по лицу, стараясь успокоиться, но только сильнее потерялся в истерике. — Ты ведь не видел её, да?! — он зло усмехнулся, сиреневые глаза вспыхнули от ярости. — Не видел, как она ввалилась домой пьяная в стельку, как её трясло, как она смотрела на меня пустыми глазами, будто ничего уже не имеет смысла! Грудь вздымалась, воздух с трудом входил в лёгкие. — Она никогда не плакала, понимаешь?.. — Джокер не отвечает. — Ни перед кем! Ни перед ублюдком-отцом, ни передо мной! А в ту ночь она рыдала! Ты меня, блять, слышишь?!! Он всхлипнул, губы задрожали. — Ты убил её, кретин…  Молчание. Ха Джун просто стоял. Не двигался. Он не защищался. Не пытался оправдываться. Просто смотрел, и в этом взгляде не было злобы, не было высокомерия — но и сожаления не было тоже. И это взбесило Джинсу ещё сильнее. — Говори же, черт тебя дери! — выкрикнул он, срывая голос. Но Джокер молчал. Джинсу трясло. Перед глазами всё плыло. В голове гремел голос, который он ненавидел больше всего на свете. “Ты всегда был слабаком, гнилое яйцо.” “Какой из тебя мужик? Только ныть и можешь. Чё, любимая нуна тебя бросила? Дак поплачь — ты же только на это и способен!» “Руку на стол." "Мерзкое отродье Мэй Ха-юн!» "А ты знал, что твоя мамочка тебя нагуляла за моей спиной? Знал же, сука?!" Джинсу зажал уши руками, пытаясь заглушить этот мучительный голос. “Ты слабый, слабый, слабый.” Он кричал. Не помнил, какие слова срывались с его губ. Они лились потоком, обжигая горло, отдаваясь эхом в узком переулке. “Ты слабый.” Он стиснул зубы так сильно, что они заныли. Грудь пронзила острая боль. “Ты никого не спасёшь.” Перед глазами снова появилось лицо сестры. Заплаканное. Измученное. Она не заслужила этого. “Ты ничтожество.” Он дёрнулся, сделал шаг вперёд — но вдруг почувствовал, как холодные пальцы сжали его запястье. Молниеносно. Легко. Джокер. Джинсу замер, дыхание сбилось. Тишина между ними была оглушающей. Переулок больше не казался тесным — он был бесконечным, словно чернота, разверзшаяся прямо под ногами. Ха Джун чуть нахмурился. Тяжело выдохнул. — Джинсу… послушай… Едва он успел произнести его имя, как белокурый подросток резко отдёрнул руку. — Умолкни. Его голос звучал тихо, но в нём чувствовалось что-то леденящее. — Мне насрать, о чём ты щас собрался проповедовать. Белокурый стиснул зубы, шея напряглась, словно он из последних сил сдерживал что-то. Что-то… или кого-то? — Нуна… Она… — его дыхание сорвалось, голос дрогнул, но он быстро взял себя в руки, прикрыл глаза, мотнул головой. — Ты, блять, даже не знаешь, что за дичь у нас дома сейчас творится. Он ухмыльнулся, но выражение его лица было жутким. Пустым. — Не знаешь же?.. Джокер молчал. Джинсу сжал кулаки так сильно, что из раненых костяшек вновь потекла кровь. — Да какая тебе разница, верно? — его губы задрожали, но он не плакал. Глаза, полные боли, гнева и ненависти, впились в бойца, словно ножи. — Я сам помогу нуне. Он сделал шаг назад, в тень, словно растворяясь в омуте переулка. — А ты катись нахуй вместе со своей псевдо-заботой. В сиреневых очах сверкнуло что-то нехорошее, что давно жило в нём. — Никогда… — Джинсу сжал челюсти, голос его понизился до жуткого шёпота. — Никогда в жизни больше не подходи к ней. Дрожь пробежала по его плечам, но это не был страх. Это было что-то другое. — Иначе в другой раз я возьму с собой нож, — уголки его губ широко растянулись. Паренёк склонил голову набок, и в этой улыбке не было ни капли тепла. — Или пушку найду. Молчание. Ха Джун даже не дёрнулся. Гнев всё ещё кипел в Джинсу, бурлил, бил в виски, но вместе с ним было что-то ещё. Тошнота. Он медленно разжал пальцы. Кровь из разбитых костяшек капнула на грязный асфальт. “Тебе просто нравится причинять боль.”   Нет, я не такой.  “Что ты натворил, Джинсу?!” Это был не я. “Чжуньфэй, наш сын… он, блять, больной на голову! Ты видел, что он сделал с соседским котёнком?..“ Я этого не делал… Это был другой мальчик… я всего лишь хотел помочь. “Чжуньфэй, этот ублюдок так на тебя похож! Ты вновь всё испортил!”   Разве я похож на папу?  “Я не могу с ним справиться… Чжуньфэй, я каждую ночь мечтаю о том, как задушу его подушкой…» Ты же пошутила, мам? Это же просто неудачная шутка? Джинсу сжал голову руками, глубоко вдохнул, зажмурился. “Ты псих, ты псих, ты псих.” “Ты больной на голову, Пэкхо!" "Пэкхо! Пэкхо! Белый пэкхо!" В школе его боялись. В районе обходили стороной даже самые отбитые ублюдки. “Слабый?” Нет. Он давно доказал, что это не так. "Ты больной на голову, Пэкхо!" Да-а-а… я больной! Я больной! Я таким, блять, родился! Переулок вновь затих. Ха Джун смотрел на подростка перед собой холодно, без единой эмоции. Высокий, словно статуя, неподвижный, как ледяная глыба, он возвышался над белокурым подростком, изучая его пустым, но глубоким взглядом. Джинсу чуть дёрнулся, приоткрыл губы — и вдруг, словно сломавшись, издал тихий смешок. — Хех… Ха-ха… Ещё один. Он затрясся, словно его что-то сильно позабавило. — Ты… Ты реально такой? — он провёл пальцами по волосам, запрокинув голову. — Стоишь тут весь такой невозмутимый… Охренеть. Джокер наконец заговорил: — Я отведу тебя домой. Голос звучал ровно, спокойно, но у Джинсу от этих слов внутри что-то скрутило. Он дёрнулся, вскинул на него сиреневые очи, в которых снова вспыхнуло безумие. — Зачем? — улыбка Пэкхо стала шире, но взгляд был острым, как лезвие. — Чтобы ничего по дороге не случилось, да? Он склонил голову набок, словно ребёнок, поддразнивая взрослого. — Боишься?.. Глаза вспыхнули. — Бу-у-у! Джинсу резко метнулся вперёд, взмахнув руками перед лицом Джокера, словно пытаясь его напугать. И залился смехом. Громким. Диким. Патлатый согнулся пополам, упираясь руками в колени. Острые плечи содрогались, словно ему только что рассказали лучший анекдот в мире. Смех, за которым не было радости. Он выпрямился, провёл ладонью по лицу, закрывая глаза. И когда снова посмотрел на Джокера — на его лице уже не было ни тоски, ни злости, ни боли. Ни следа прежнего унижения. Только абсолютная, ледяная апатия. — Ты должен беспокоиться не обо мне, — он ухмыльнулся, засовывая руки в карманы. — Хотя, и о моей сестре теперь тоже не должен. Он наклонился чуть ближе, заглядывая Ха Джуну прямо в опасно сощуренные глаза. — Слишком поздно, хён, — лицо раскололось в улыбке. — Сечёшь? Мгновение — Джинсу резко развернулся и пошёл прочь, легко насвистывая себе что-то под нос. Тихий мотив растворился в ночном воздухе. Ха Джун не сдвинулся с места. Только смотрел белокурому мальцу в спину, пока его силуэт не растворился в огнях Хондэ. В переулке остался только разбросанный мусор, грязные контейнеры и тишина. Холодная, давящая. Бесконечная.

***

Тучи, тяжёлые и смоляные, застилали небо, превращая его в бесконечный серый купол. Теперь обычно ясный весенний денёк напоминал поздний вечер, пропахший сыростью и гнилыми листьями, что глухо шуршали под ногами. Воздух был густым, вязким, словно перед самой бурей. В переулке стояли двое. Участников «Шаббат» должно было быть больше, но Джи Ён не пришла. Ха Джун держался в тени, опираясь на велосипед. Он не двигался, но его напряжённая фигура казалась готовой к рывку. Мышцы под тонкой тканью белой футболки были словно натянутые тросы — стоило только рвануть, и они могли бы переломать кости. Рядом, чуть расслабленнее, прислонившись к стене, стоял У Ин. Он чувствовал этот взгляд. Острый. Выжигающий. Опасный. Но решил не подавать виду. — Чё, Джокер, — протянул змей, щурясь, будто от яркого солнца (которого сегодня не было). — В клубе мало развлекаловки вчера было? Тишина. Ха Джун не ответил. Даже не моргнул. Не сдвинулся ни на миллиметр. Воздух в переулке стал гуще, липче. Где-то вдалеке коротко, но раскатисто грохнул гром. У Ин скривился, выругался под нос и полез в карман спортивных штанов. — Где, нахрен, шастает Вэньчэн? Даже ублюдок Сон-джун скоро будет! Его пальцы быстро скользнули по экрану. Раз. Два. Гудки. Тишина. — Отключен. Нет, ну она явно издевается… Лицо парня слегка изменилось — неуверенность мелькнула на скулах, но он быстро скрыл её за раздражённым вздохом. Ветер взметнул в воздух пыль и мусор, будто кто-то невидимый с силой встряхнул столицу за плечи. Ха Джун продолжал смотреть. Смотреть. Смотреть. У Ин почувствовал, что что-то не так. Что-то в Джокере сегодня было… Необычным. — Чё ты пялишься, блять? — резко бросил змей, вскинув голову, чтобы посмотреть товарищу прямо в глаза. — Хмурый ублюдок… В этот момент где-то за спиной треснула ветка. Рывком. Громко. Ха Джун не дёрнулся. Но воздух вдруг стал холоднее. Переулок стал ещё тише, чем был. Это было не просто ожидание грозы — это было ощущение, что сама земля затаила дыхание. И, казалось, что один неверный шаг мог привести к чему-то катастрофическому. У Ин стоял и с угрюмым взглядом следил за Джокером. В узких очах скользнуло подозрение — это подвешенное состояние сокомандника, его молчание, это напряжение в его теле… У Ин не был идиотом и сразу смекнул, что эта расшатанность Джокера была связана с их общей подругой. — Чё там у вас с Вэньчэн, а? — спросил он прямо, не скрывая любопытства. Но голос У Ина прозвучал немного жестче, чем обычно. — Не расскажешь? Боми тоже сучка: вообще ничего не знает. Хотя я пытался её допрашивать. Ха Джун молчал. Скользнул взглядом по змею, но не сказал ни слова. Ветер стих, но атмосфера начала накаляться. Тогда У Ин сделал ещё один шаг. Он всегда любил провоцировать, но с Джокером всё было иначе. Парень понимал, что в любой момент может оказаться слишком близко к взрыву. — Нет, ну ты реально хочешь продолжать эту молчанку? — насмешливо поддразнил гад, кидая взгляд на слишком хмурого товарища. Ответом было только странное напряжение в воздухе. Джокер сжал зубы и, казалось, уже вот-вот сорвётся. О, нет. Он уже сорвался. Как вулкан, что вдруг прорывается сквозь землю. Ха Джун с рыком набросился на У Ина. Взмах! Свирепый удар! У Ин инстинктивно выставил блок, но не успел полностью подготовиться. Кулак Джокера нашёл цель — ворвался с такой силой, что У Ин почувствовал, как его челюсть оглушающе хрустнула. Змей выдохнул через зубы — они на месте. Слава богу, рука не сломалась тоже. Он не был готов к такому. Это было слишком резко, слишком агрессивно. Но вместо того чтобы сдаться, У Ин снова почувствовал раздражение. Он не стал отступать. Вместо этого змеиные очи лишь метнулись на Джокера, ответив тому едким взглядом, излучающим возмущение в перемешку с невинным удивлением. — Чё ты, блять, творишь?! — прошипел У Ин, потирая подбородок. — Проснись, сука. Мы не на ринге! Его голос был хриплым, агрессивным. Слова рвались с грохотом. Джокер, будто отрезанный от всего мира, стоял в нескольких шагах, не сводя глаз со своей жертвы. В его взгляде было что-то дикое, но в то же время отчужденное, как у человека, который потерял всякую связь с тем, что было раньше. Они оба были на грани. Молча стояли, тяжело дыша. Воздух вокруг был настолько плотным, что его можно было резать ножом. Сердце У Ина колотилось в груди, а челюсть, всё ещё ноющая от удара, добавляла раздражения. Но было не до боли. Было не до этого. Всё внимание было направлено друг на друга, на эту жгучую пропасть, что разверзлась между ними. — Зачем ты меня спрашиваешь о ней? — наконец прорвался Джокер, холодным, низким голосом, но с каким-то угрожающим оттенком.  У Ин на секунду замер, его взгляд затуманился искренним удивлением, что тут же сменилось на злость. Он дернул бровью и отвёл глаза, словно пытаясь хоть на секунду разобраться в том, что только что сказал его товарищ. — Чё? — наконец бросил змей, поднимая голову и оглядывая Джокера, как ничего непонимающего дебила. — А вопроса поумнее у тебя не нашлось? Ответом на это был новый рывок со стороны бойца. Он замахнулся снова, но в этот момент У Ин не сдержался. Вся злость и напряжение вырвались наружу, и он сорвался, крича: — Да что у вас происходит?! Чё ты доебался ко мне?! Чё тебе надо, а? Ор змея эхом отозвался в переулке, словно сумасшедшая буря, которая в мгновение ока охватила их обоих. — Мне повториться? — Джокер, скажи честно… тебе вчера в бошку с ноги прилетело? Или какого хуя ты ведешь себя, как дубина?!  Ха Джун продолжал пилить опасным взором У Ина, его светлые очи сверлили змея насквозь, и в них не было ни капли сомнения — только холодная, разрушительная уверенность. — Я знаю о ваших встречах с Джи Ён, — наконец выпалил громила. — Я видел, как ты прижимал её к капоту своей тачки той ночью, возле кабака в Хондэ. У Ин напрягся, с трудом переваривая услышанное. В его очах мелькнуло что-то, что могло быть шоком, но только парень сам не знал, как это правильно выразить. Змей буквально скривился, словно его только что обвинили в каком-то кошмарном, нелепом поступке. — Чё? — резко вырвалось, дыхание стало неровным. — Какой кабак? Какая машина? Ты ёбнулся? Глаза У Ина тут же распахнулись от недоумения. Он никогда не думал, что Джокер станет обвинять его в чем-то таком… глупом? Змей выпрямился, пытаясь осознать происходящее, и в его голосе прокатилась агрессия, когда он выпалил: — Ты можешь нормально объяснить, чё и кого ты там видел?! И какого хуя ты вообще базаришь со мной в таком тоне?! Парень, казалось, хотел поверить, что это просто плохая шутка, но ощущение было совсем иным — это было обвинение, которое порождает вражду. И Ю У Ин правда пытаясь понять, что же происходит на самом деле. Джокер срывается вновь. Его мускулы напрягаются, светлые глаза вспыхивают яростью. Он делает быстрый рывок вперед, собираясь ударить, но У Ин оказывается быстрее. Умелым движением он уходит в сторону, словно совсем не переживает о происходящем. Его ноги быстро и точно перемещаются, не позволяя сокоманднику попасть по нему. У Ин замирает в нескольких шагах, его змеиная морда перекошена от ярости, а дыхание тяжёлое, прерывистое. — Да отъебись ты от меня! — кричит У Ин. — Я никогда в жизни не тронул бы Вэньчэн! Ты что, охренел такие предъявы мне кидать?! Она мне как мать, как сестра старшая! — он продолжает возмущаться, шагая вперед, чтобы хоть как-то укротить вспыхнувшее бешенство. — Ты вообще сам понял, что пизданул? Ты не знаешь ни хуя о наших с ней отношениях! Его лицо краснеет от гнева, а глаза сверкают дикой яростью, словно У Ин готов взорваться от этой дурости, которую ему пытается навязать Джокер. Он шагает в его сторону, но на мгновение останавливается. — Ты что, серьёзно? Ты не видишь, как я к ней отношусь? — продолжает У Ин, его голос заливают эмоции. — Ты вообще можешь представить, что я мог бы сделать с ней что-то подобное?.. Сестра! Мать! Ты чё, блять?! Ты реально думаешь, что я приравнял бы её к дешевым шлюхам из Хондэ?!! Джокер не двигается, не пытается возразить, но в светлых очах мелькает блеск сомнения. Он не может понять, стоит ли ему верить, ведь он видел то, что было той ночью.  Капот машины. У Ин. «Вэньчэн», сорванное с его губ. Его взгляд остался настороженным, а мысли продолжали бороться с тем, что он видел на самом деле. Неужели У Ин прав? Неужели его восприятие подводит его? Неужели всё это — просто большая ошибка? — Соён сказала, что ты часто забирал её на машине. И той ночью я точно видел… вас. Ты, блять, сказал тогда: «Вэньчэн». Я по-твоему глухой? — Ебу я, что я там тогда говорил?!  — Закрой ебало, я ещё не договорил, — Ха Джун грубо перебивает товарища, что тут же недовольно насупился. — Ты прямо передо мной забрал её и сказал, что вы едете «по делам». По каким ещё делам? Зажиматься на капоте у кабака? У Ин тяжело вздыхает, устало потирает переносицу, и, несмотря на свою раздражённость, решает наконец всё объяснить. — Слушай, Джокер, я уже заебался от твоих вопросов. Ты прямо как ебучий мент, честное слово! — недовольно тянет У Ин. — Ты видел Вэньчэн тогда рядом со мной, да?  Видел, как мы уехали вместе? — змей прерывается, чтобы Джокер кивнул. — Дак мы тогда ушли потому, что ебучему ублюдку Чан Бэ в тюряге на жопе ровно не сидится! Он выдерживает паузу, его взгляд становится суровым, когда он вспоминает об этом разговоре. — Ты хоть в курсе, что он хотел нас ментам сдать? Сам чувака — сына какой-то шишки — тачкой задавил, что тот бедолага теперь в инвалидной коляске откисает. А сам хотел на нас скинуть, типо мы заказчики. Это же мы, блять, тогда «Скорпионам» команду дали!  В голове Джокера начинает складываться пазл.  — Чан Бэ позвал меня на разговор в тюрьму, и тогда я всё узнал. Одной ночью рассказал об этом Вэньчэн, и она пообещала разрулить вопрос.  Джокер молчит, но его напряжённый взгляд с У Ина не ускользает. — Нам пришлось несколько раз встречаться с придурками из Гёнгу, чтобы выйти на одного чувака, что заправляет почти во всех СИЗО Сеула. Думаю, ты знаешь, кто такой Джинхо? Ха Джун кивает. Он помнил рассказ девушки о «весёлых» деньках в низшем филиале Инчхона, где с ней служил тот парень. В их компании аутсайдеров был ещё и Тэсу — тот странный тип с растерзанным глазом.  — Дак вот тем чуваком, что заправляет обвиняемыми, оказался его старший брат. Он ещё несколько лет назад пообещал Вэньчэн, что решит ей любой вопрос, ведь именно она спасла его пиздюка от катаны. И когда мы, наконец, встретились, тот мужик внатуре упал перед ней на колени и разревелся… Ты бы видел моё ебало!  Джокер остаётся неподвижным, но его глаза постепенно оживают. Он понимает, как его подозрения начинают медленно рушиться. У Ин вновь устало потирает переносицу, бросает взгляд на черные тучи, что нависли над улицей, и тяжело выдыхает. В его голосе мелькает злость, но вместе с тем и скрытая насмешка. — То, что я рассказал про Чан Бэ — это вообще не то, о чём Вэньчэн хотела с тобой поговорить, — змей усмехается, качая головой. — Ты ведь даже не вкуриваешь, что она скрывала на самом деле, да? Джокер уже мысленно готовится услышать: «Да, мы с Вэньчэн трахались в тачке», но тут же теряется, когда У Ин язвительно продолжает.  — Она хотела рассказать про другие встречи, — У Ин делает паузу, словно смакуя момент, а потом ухмыляется. — Про те, когда я привозил ей кокаин. Джокер резко моргает, но лицо его остается каменным. Только челюсть чуть сжимается, а взгляд становится ещё более колючим. У Ин замечает это и только качает головой. — Что? Ты правда думал, что обычный человек может жить в таком графике? — парень презрительно фыркает. — Днем работа в ресторанчике, ночью клуб, плюс эта долбаная велогонка, плюс качалка. День за днем, без единого перерыва. Ты что, всерьез думал, что она справлялась просто так? На одной силе воли? Слова выплескиваются ядом, впитываясь в сознание Джокера. У Ин смотрит ему прямо в глаза, ожидая хоть какой-то реакции.  — Да ты сам был там, Джокер, — на морде змея вырисовывается оскал, в его голосе больше нет насмешки — только холодное напоминание. — С самого первого дня ты находился рядом и даже не замечал. Джокер молчит, но взгляд его становится тяжелее, темнее. — Ты помнишь ту ночь, когда я впервые притащил тебя в паб? — У Ин делает шаг ближе, словно загоняя товарища в угол. — Помнишь, как мы с Вэньчэн ушли к Чо У Джину, а ты остался за баром? Джокер не отвечает, но, кажется, напрягается еще сильнее. Конечно, он помнит. — Ну, а теперь тогда слушай… *** «У Ин хитро ухмыляется — знает ведь, что Джи Ён теперь не сможет ему отказать в помощи. Она проведёт его к Чо У Джину.   — Ясно. Иди за мной… А ты, — китаянка устало вздыхает и смотрит на громадного парня, что умостился за стойкой, — Джокер, присмотри за баром, пожалуйста. Если начнут возмущаться, то скажи, что я скоро вернусь. С меня еще один стакан чего захочешь.    А Джокер был крайне удовлетворен таким раскладом. Везде таскаться с У Ином иногда было крайне утомительно, а особенно сегодня — в пол второго ночи, после работы. У Ин даже особо не посвящал его в большинство дел: надо набить кому-то ебало — Джокер набъет, постоять сбоку — постоит. Главное — деньги. Остальные моменты его мало волновали.  Так и сегодня: У Ин кинул короткое сообщение, что нужно зайти к «одному человечку, что выведет их на другого человечка поважнее». Но Джокер не ожидал, что этим «связующим» окажется простая барменша. Он до последнего думал, что У Ин решил просто склеить очередную красотку.  Молча кивнув, он уткнулся в телефон. Довольный У Ин же поспешил за Джи Ён, задавая по пути ей какие-то глупые вопросы, которые она уверенно игнорировала.  Они прошли темный узкий коридор и остановились у лестницы на второй этаж, которая вела только к одной двери.    — Не думай, что я стану бесплатно вести тебя к боссу.   — Я и не думал, а ждал, когда ты сама об этом заговоришь, — У Ин ехидно усмехнулся, выставляя свой проколотый язык наружу. Он придвинулся к девушке поближе и почти что придавил её к стене, дыша прямо в шею, вызывая табун мурашек на бледной девичьей коже. — Ну, и чего же ты хочешь, Вэньчэн? Джи Ён только закатила глаза и грубо отпихнула морду змея от себя подальше. Она тяжело вздохнула, слишком резко начала разговор: — Мне нужен кокс. Глаза У Ина распахнулись в диком удивлении. Он даже сначала не поверил услышанному. — Чего?.. Вэньчэн, ты ёбнулась? Это тебе ещё зачем? — Тебя это волновать не должно. Хочешь лясы поточить с боссом — будешь каждую неделю привозить мне порошок. Триста пятьдесят миллиграмм, — Джи Ён протараторила это совсем незаинтересованно, словно не говорила о чём-то важном. — Чё вылупился? — Да бля… — У Ин устало проводить рукой по спутавшимся волосам под кепкой, — ладно-ладно! Только ты это… не переусердствуй.  — Я на наркошу похожа что ли? — китаянка повела бровью и чуть утихла. — У Ин, мне нельзя спать. Знаешь, сколько у нас долгов за коммуналку? Даже воды горячей нет. Очкастый уже хотел открыть рот, как его нагло перебили: — Помолчи. Мне всё равно, что ты там себе думаешь. Мои проблемы — это только мои проблемы, ясно? Просто достань мне чистый кокаин и не задавай лишних вопросов. Я буду оплачивать, только выбьешь мне скидку.  — Пу-пу-пу… ну ты, Вэньчэн, даешь… — А что ты из себя святого строишь? Думаешь, я не в курсе твоих дел? Я и твоего начальника хорошо знаю, корейский мальчик на побегушках… — Слышь, китайская девочка! — змей хотел вспылить, но вовремя утихомирился. — Бля, короче, договорились. Ты только предупреждай, когда нужно будет повысить дозировку, а то на триста пятидесяти миллиграммах ты долго не вытянешь. Привыкание — штука сложная.  — Договор. И они пожали друг другу руки, ещё не имея понятия, что совсем скоро их прежняя дружба вернется вместе с той теплой, греющей душу, юностью.» *** Тучи нависли над улицей, затмив дневной свет. Густой серый свет разливался по стенам, между которыми стояли два парня в черных ветровках. У Ин тяжело выдохнул, бросил взгляд в сторону и, не торопясь, заговорил: — Она принимала чистый кокаин в медицинских целях. Чтобы держаться на плаву. Чтобы не терять сознание от усталости.  Джокер сжал кулаки. Он чувствовал, как ногти впиваются в ладони, но не разжимал пальцы. — Иногда она прекращала. И тогда выглядела пиздецки плохо! — продолжил У Ин, оперевшись спиной о кирпичную стену. — Синяки под глазами, дикая усталость, раздражительность. Но потом снова начинала. Делала паузы, чтобы не привыкнуть. Чтобы не увеличивать дозу. Она думала, что держит это под контролем. Джокер молчал. Внутри у него что-то треснуло, что-то тяжелое и ледяное появилось в груди. Теперь он понял. Теперь он понял, почему её состояние постоянно менялось. Почему иногда она выглядела живой, полной сил, а иногда вялой, разбитой, словно на последнем издыхании. Теперь он понял, почему она так себя ненавидела. Она считала себя плохим человеком, и он теперь знал почему. Змей внимательно посмотрел на него и продолжил: — Она перестала принимать перед гонкой. Боялась, что если будут тесты на допинг, то её прокол раскроется. Заменяла его на допинг, что подсунул Сан Хо. Пила его, как ёбнутая, чтобы не свалиться на гонке.  Джокер провел языком по зубам, стиснув челюсть. Теперь стало ясно, почему у неё был приступ.  — А знаешь, почему она тебе не рассказывала? Сам подумай. Джи Ён пахала, как проклятая. Брала две работы, выматывала себя тренировками, ночами не спала, травила себя наркотиками, лишь бы продержаться. А он и понятия не имел. Ха Джун только видел, как она угасает. И ничего не делал. Ещё и в обмане обвинил.  У Ин устало выдохнул. Наконец-то он выложил всю правду, хотя не очень-то ему и хотелось перед кем-то оправдываться. Он медленно оттолкнулся от стены, провел ладонью по раме своего яркого велосипеда, словно пытаясь заземлиться. Джокер молчал. Он всё еще переваривал услышанное, но в голове оставался один неразрешенный вопрос. — Тогда что за хуйня произошла той ночью в пятницу? Ты прижимал её к капоту тачки и отчетливо сказал «Вэньчэн». У Ин закатил глаза и выругался сквозь зубы. — Блять, дай вспомнить. Он полез в карман спортивок, достал телефон и открыл галерею. Листал быстро, хмурясь, пока не наткнулся на одно фото. Резко развернувшись к Джокеру, он нагло сунул ему экран в лицо. — Вот, блять, кого я тогда прижимал. На снимке — какой-то тухлый кабак, желтоватый приглушенный свет, обшарпанные стены. В центре кадра — длинноволосая брюнетка, сидящая у довольного змея на коленях. Она пьяно улыбается, глаза подведены черным, а руки расслабленно обвивают его шею. — Ну? — холодно протянул У Ин.  — Тогда… «Вэньчэн». Почему, блять, именно «Вэньчэн»? У Ин уставился на фотографию, и в уголках его губ мелькнула самодовольная усмешка. Он наконец вспомнил ту ночь. — А, так вот о чём ты, блять, говорил… Перед глазами всплыл кадр: она — та самая брюнетка, прижатая им к капоту «Мустанга», жадные поцелуи, горячее дыхание, руки, скользящие под её короткую юбку… У Ин коротко хмыкнул и, не отрываясь от телефона, улыбнулся ещё шире. — Бля… мы потом вообще на задних сиденьях продолжили… Умелая сучка, кстати. Я кончил дважды, — он хищно облизнулся, наслаждаясь грешным, но таким сладким воспоминанием. И тут же морда змея вновь помрачнела. — «Вэньчэн», говоришь?.. Он нахмурился и перехватил телефон поудобнее, словно от этого зависело, насколько чётко он сможет вспомнить детали той пятницы. И вот, наконец, ответ накрыл его, как резкая пощёчина. — Блять. У Ин вскинул голову и раздражённо выдохнул: — Я тогда заорал «Вэньчэн», потому что она мне позвонила нахрен! Парень усмехнулся, качая головой, теперь уже злясь не только на себя, но и на весь этот тупой фарс. — Эта камнееблая чуть не обломала мне всё веселье! — змей раздраженно взмахнул рукой. — Знаешь, как долго мне пришлось объясняться перед той… как её там? Ай, да похуй! В общем, та девка мне такой скандал учинила, будто мы двадцать лет в браке. Ёбнутая… пришлось спиздеть, что Вэньчэн моя сестра, которой ночью делать нехуй, как трезвонить мне в самые неудобные моменты! Джокер молчал, стиснув зубы. У Ин ждал от него хоть одного слова, но не выдержал и завёлся вновь: — Так какого чёрта, а? — голос его больше не был раздражённым, в нём не было насмешки, только холодная, выверенная серьёзность. — Ты серьёзно думал, что я Вэньчэн трахнул?  Ха Джун не ответил. Глаза его потемнели, но не от гнева — от осознания собственной ошибки. — Вот дерьмо… — У Ин провёл рукой по лицу, сжал переносицу пальцами. — Значит, вот почему вы друг друга стороной в клубе обходите. Боми мне уже все уши прожужжала! Думала, что случилось что-то серьезное. А ты… — змей горько усмехнулся. — Ты даже не пытался просто спросить? Серьёзно, блять? Это вот прям пиздецки надо было так всё перекручивать?! Меня челюсть до сих пор болит, между прочим!!! Джокер резко втянул воздух и сжал кулаки, но У Ин только качнул головой. — Да если бы я был бабой, то я бы внатуре обиделся и полгода тебе не давал! Бедная Вэньчэн, боже-боже… Джокер метнул в него тяжёлый взор, но в нём уже не было злости — только дикая тоска и остатки пелены, что мешала признать вину вслух. У Ин же отступил назад, вновь провёл ладонью по раме велосипеда. — Ты, главное, в следующий раз так далеко не заводись, а? — бросил он напоследок и сунул руки в карманы. — А то, глядишь, сбежит от тебя твоя Принцесса Вэньчэн, ёбанный ты король Тибета.  Он развернулся, ухватился за велосипед и шагнул прочь, оставляя Джокера стоять в том тёмном переулке, под тяжёлыми свинцовыми тучами, что так и не пролились дождём.