XL. Снова

Утро. Южный Сеул. Март. Дом дышал плесенью и сыростью — старое здание в беднейшем районе города, где каждый закоулок пропах уличной едой, мусором и холодом бетона. Потрескавшиеся обои на кухне отслаивались, как старая кожа, а из потолочного угла медленно ползла плесень. Столик у дивана был завален бычками и пустыми бутылками из-под соджу — некоторые валялись на полу. Там же, скрючившись, спал отец — вонял перегаром и бормотал что-то сквозь нос. На кухне стояла низкорослая китаянка. Босиком, в растянутом свитшоте и с собранными наспех шпилькой волосами. Она держала вок одной рукой, а другой выдавливала из старого тюбика остатки соуса. Масло потрескивало, а в кастрюле шкворчали обжаренные лапша, яйцо и лук — простейший завтрак, но с лёгким запахом дома. Перед обшарпанным столом сидел Джинсу — белокурый мальчик лет шестнадцати, слишком серьёзный для своего возраста. Его школьная форма была аккуратно выглажена — единственная вещь в этом доме, которая выглядела опрятно. Он не ел, просто смотрел на спину сестры. — Мы больше не будем к хёну в гости заходить, да? — голос Джинсу был тихим, но прямым. Джи Ён на секунду замерла. Слишком коротко, чтобы он заметил, но достаточно, чтобы в груди что-то дрогнуло. — Всё в порядке. Ты можешь приходить к Тэхуну на ночевки, если хочешь, — ответила она, не оборачиваясь. Слова прозвучали мягко, словно она уговаривала больше не его, а себя. Девушка переложила лапшу в миску, добавила зелёный лук, аккуратно поставила перед братом. — Ешь быстрее. Остынет. Мальчик вздохнул, отложил ложку. Снова посмотрел на неё, теперь уже в лицо. — Это из-за того, что ты тогда плакала? Джи Ён не ответила сразу. Лишь принялась наливать в маленькую фарфоровую чашку крепкий китайский чай. Движения были аккуратными, почти церемониальными — как мама когда-то, до того как сбежала. — Всё в порядке, — повторила. И только потом посмотрела брату в глаза, выдавив теплую улыбку. — Правда. Просто не спрашивай. Джинсу недовольно поджал губы, но кивнул. Он не верил, но решил не давить на нуну и взялся за завтрак. А Джи Ён отвернулась, поднесла чашку к губам и сделала глоток. Руки у неё дрожали — чай плеснулся через край. И всё-таки она не выронила ни капли. Джи Ён стояла у раковины, доедая холодную лапшу прямо из кастрюли. Горячий напиток также остыл, и утро чувствовалось особенно серым. За окном кто-то ругался, потом зазвучала старая корейская попса из динамиков на уличном рынке. Город просыпался. А она — нет. — Джинсу, — произнесла она, не оборачиваясь. — М? — У тебя нет проблем в школе?  Пауза. Такая короткая, что можно было бы не заметить. Только ложка в руке паренька чуть замерла. — Я веду себя как ангел, — протянул Джинсу тоже на китайском, с тонкой улыбкой. Сиреневые глаза его невинно блеснули в луче прорвавшегося сквозь темные шторы солнца. — Честно. Прямо святой. Почти. Джи Ён слабо усмехнулась, будто проглотила кусок воздуха. — Не бей других детей, Джинсу. Не делай так больше, ладно? — А если они первые начинают? —юношеский голос звучал почти наивно, слишком спокойно. Девушка устало покачала головой. Подошла к младшему, положила руку на его голову и нежно, почти легко потрепала белоснежные волосы — мягкие, шелковистые, как у мамы. Мальчик прикрыл глаза и чуть ли не заурчал, как котёнок. Этот жест был единственным, что могло бы напомнить ему о детстве. — Просто… постарайся не натворить глупостей. Хоть кто-то из нас должен быть нормальным, — прошептала Джи Ён почти неслышно. Он кивнул, снова улыбнулся. И это было даже мило. Почти. — Приятного аппетита. И будь умницей в школе, хорошо? — Хорошо, спасибо, нуна! — послушно кивнул младший и принялся доедать. Джи Ён развернулась и пошла в ванную, шаркая розовыми тапочками по деревянному полу. По дороге к двери она бросила взгляд на бутылки у дивана, на сгорбленную фигуру отца, на мутное окно, за которым гудела столица. Она закрылась, повернула ключ и прислонилась лбом к двери. И только тогда — позволила себе глубоко выдохнуть. Ванная была маленькой, с тусклым светом и треснувшим зеркалом, в котором отражение Джи Ён казалось чужим. Она подошла ближе, уставилась на себя. Несколько секунд — просто смотрела. Без злости, без эмоций. Пусто. Бледная кожа, не как у фарфоровой куклы, а как у мертвеца. Под глазами — глубокие, фиолетовые тени, словно нарисованные акварелью в спешке. Растрепанный пучок чёрных волос держался на одной шпильке, старался по отчаянной воле не развалиться. Она даже не подумала о расчёске. Ей было всё равно. Губы пересохли. Щёки впали. Веки чуть припухли от недосыпа — и, кажется, от слёз. «Вот ты и докатилась». Она оперлась руками о раковину и склонила голову. Несколько секунд молчания. Потом медленно сунула руку в карман своих синих спортивных штанов. Там лежал он — последний. Тонкий пластиковый пакетик. Внутри — белый порошок, который она клялась себе больше не трогать. Тот самый, из-за которого она всё усложнила. Себе. Джокеру. Брату. «А если бы я не начала?» «Может, выдержала бы? Может, он не отвернулся бы тогда?» «Может, я бы не смотрела на себя сейчас, как на мусор». Она разглядывала пакетик, как будто тот мог дать ответ. Взвешивала его на ладони, словно чувствуя каждый грамм вины. Один вдох — и ты не рухнешь на смене. Один вдох — и хватит сил на тренировку. Один вдох — и ты просто будешь такой, как раньше. Но какой она была раньше? Джи Ён выдохнула. Резко, устало. Сжала своё проклятье в кулаке, стиснула зубы, как будто борясь с чем-то внутри, и тут же сунула его обратно в карман. Не сегодня. Включила воду. Лёд, почти колющий пальцы. Несколько пригоршней на лицо — как пощёчина. Дыхание выровнялось. В голове всё ещё гудело, но она встала ровнее. Сейчас — кухня. Потом — сон. Потом — ночь в клубе. Всё как обычно. Только в груди продолжало сдавливать. Продолжало колоть и неистово ныть. Боль. Отчаяние. Тоска. Тоска за ним. За Джокером, который теперь стал недосягаемым даже для неё. Для той, кому он открылся. Кого нежно целовал, стискивая в крепких объятьях на закате. Когда дверь ванной захлопнулась за Джи Ён — щелчок замка прозвучал в стенах дома слишком громко. Словно она отгородилась от всего мира. В том числе — от него. Джинсу всё ещё сидел за столом, остановивши трапезу. Он смотрел на свою миску с лапшой, будто не понимая, зачем она перед ним. Рука медленно сжалась вокруг ложки. Пальцы побелели от напряжения. Тишина. Отец что-то пробормотал с дивана и закашлялся. Потом снова затих. Со стороны ванной — журчание воды. Больше ничего. Джинсу злился. Но не на Джи Ён. И не на отца.  На себя. Целую неделю он пытался — по-своему. Придумывал глупые шутки, пробовал вытащить сестру на улицу: «Пошли, покажу, как бомжи за пиво у ларька дерутся!» Предлагал и прогулку к реке Хан, вспоминал, как когда-то они там пускали бумажные кораблики. А Джи Ён на это только вздыхала, устало улыбаясь. Так, как будто в ней ничего живого не осталось — только привычка гладить младшего по голове и говорить: “Ты у меня самый хороший, а-Джинсу.” Он ненавидел эту улыбку. Она была похожа на прощание. Ложка дрожала в его руке. Он хотел помочь. Хотел быть полезным. Хотел вернуть ту Джи Ён, что могла смеяться до слёз, когда он по утрам пытался уложить свои белокурые пакли, недовольно бурча китайские ругательства под нос. Но Джинсу был всего лишь глупым подростком. И он ничего не мог. Парень отпустил ложку. Она со звоном ударилась о миску. Лапша остыла. Соус свернулся по краям. Он поднялся с пола и вышел в коридор. Не сказал ни слова. Просто забрал рюкзак и исчез за дверью — в серое утро, где всё пахло влажным бетоном и уставшими людьми. Дом снова утонул в молчании. Старые стены скрипели от ветра. На столе осталась полупустая миска, ложка с отпечатками его пальцев, и тёплый пар, который ещё поднимался в воздух — словно кто-то только что был жив, но уже ушёл.

***

Зал ревел. Гудел, как наэлектризованное улье. Люди жались к металлической сетке, орали, били кулаками по прутьям, будто сами хотели войти внутрь и умереть. Кровь была повсюду. На полу. На сетке. На руках бойцов. Он возвышался над телом противника, грудь рвалась в лихорадочном ритме, а в ушах звенело, заглушая дикий ор толпы. Лицо его было в крови. Чужой. Своей. Он уже не разбирал. Противник захрипел. Попытался отползти — но Джокер наклонился, как зверь, навис над ним, сжал кулак и… — СТОП! — ведущий, Гын Хо, влетел в клетку, чуть не подставился под удар. — Джокер, хватит! Бой окончен: победа твоя! Только тогда боец замер. Кулак дрожал. Глаза остекленели. Он мог убить. Опять. Толпа завыла. Кто-то выкрикивал его имя, кто-то — плевался. Кто-то требовал крови. И обычно Ха Джун наслаждался этим. Адреналином. Силой. Превосходством. Но не сейчас. Сейчас что-то резало изнутри. Джокер вышел из клетки, как в тумане. Проходя мимо толпы, ловил чужой рёв, шокированные лица, вспышки телефонов — и чувствовал только пустоту. Ему было тесно в своей же коже. Хотелось вырваться, убежать. Не от них. От себя. Он вспоминал её. Ту ночь. Как вернулся после боя — разбитый, окровавленный, злой. Как открыл дверь и застыл.Джи Ён тогда умостилась на полу, у края кровати его младшего брата. Сиреневый свет ночника падал на её лицо, делая его почти сказочным. Она ласково гладила Ки Мёна по голове, а тот только тихо сопел, лежа на спине с холодным компрессом на лбу. Джи Ён уснула прямо сидя, даже не переодевшись — уставшая, но спокойная. Она спасала его, даже когда он не просил. Позже на кухне Ха Джун подошёл к ней сзади и просто обнял. Шепнул: "Спасибо." А Джи Ён ответила: "Тебе не за что меня благодарить." И как же он мог подумать тогда… Что она могла изменить. Что она могла солгать. Что У Ин был ей нужен ради интима. Он — идиот. Дерьмо. Предатель. Ха Джун рухнул на кожаный диван в комнатушке. Кулаки в крови. Вены пульсируют. А в голове — только её голос, её глаза, те, сиреневые, в которых он впервые увидел дом. «Ты сам всё сломал». Джокер наклонился вперёд, обхватил голову руками. Мир внутри него был ещё громче, чем рев толпы за стенами. Он хотел снова обнять её. Просто обнять. Не как боец. Не как зверь. А как человек, который умеет любить. Комнатушка клуба была тёмной и душной. Только одинокая настольная лампа в углу освещала алые разводы на перебинтованных руках Джокера. На стенах виднелись трещины, на полу пропаленные дыры. Кто-то ещё давно обещал здесь сделать ремонт, но обещания, как и кости, ломались стремительно быстро. Ха Джун так и продолжал сидеть на диване, тяжело дыша. Кулаки — в стерты в мясо, лицо — исцарапано, губа разбита. Но он не чувствовал боли. Только в груди. Там, где всё было разорвано её отсутствием. Парень провёл рукой по лицу, оставляя на щеке бурый след. В висках стучало — от злости, от усталости, от чего-то, что он не хотел называть вслух. «Где ты, Джи Ён?» Раньше она всегда приходила после боёв. Молчала. Вытирала кровь, прикладывала лёд, давала воду. Не жалела, не осуждала. Просто была. И именно это было невыносимо — её отсутствие. Джокер не двигался. Почти не дышал. Только взгляд — уставившийся в дверь. Он уже минут как двадцать ждал, что она прийдет. Тихо. Без слов. Как всегда. Кажется, в памяти вновь мелькнул её размеренный голос:  «Ты снова переусердствовал? А что младшие скажут, когда увидят твоё разбитое лицо?» — сказала бы она мягко, будто отчитывает ребёнка.  Взяла бы его за руку, сдула бы с ладони кровь. Промолчала бы. И Ха Джун снова бы почувствовал себя не бойцом. Не чудовищем. А просто человеком. Человеком, которого кто-то любит. Но тишина — неумолима. Никаких шагов. Никакого стука. Никакой Джи Ён. Он сглотнул. В груди снова защемило. Где она? Почему не пришла?.. Ответ он знал. Джи Ён думала, что он отвернулся. Из-за наркотиков. Из-за слабости, в которую она сама не верила.  Но он бы никогда. Никогда. Джокер тоже не без греха. Он дерется за деньги, подставляет, ломает людей, которые падают у его ног и молят о пощаде. Он был грязен, но не сломлен. И только в тех сиреневых очах он впервые почувствовал, что может быть чистым. Если бы она пришла — он бы взял её за руки. Просто посмотрел бы в глаза и сказал:  «Ты не должна была через всё это проходить одна». «Я мужчина. Я бы сделал для тебя всё. Чтобы тебе не пришлось разрываться, вкалывать, глотать чёртову отраву, чтобы не спать». Он бы нашёл способ. Он бы стал тем, кого она заслуживает. Просто ради того, чтобы Джи Ён снова улыбнулась. Ради её сиреневых глаз. Но она не придёт. Ха Джун опустил голову. Пальцы сжались в кулак — но уже не от ярости. От отчаяния. Пустота вокруг стала плотной, словно стены клуба сдвинулись ближе. Словно даже воздух не хотел быть рядом с ним. Только кровь. Тишина. И он. Ждущий, пока дверь скрипнет. Но она молчит. Ха Джун больше не мог сидеть. Не мог ждать. Джи Ён не придёт: думает, что он её отверг. Но это не так. Ни тогда. Ни сейчас. Ни когда либо в жизни. Он любит её. Сильно. Глупо. Больно. И если даже она никогда больше не сможет смотреть на него, как прежде — он примет это. Примет любую её боль, любую правду, любой выбор. Только бы она не исчезала. Не выскользнула из его жизни, как песок сквозь пальцы. Он не позволит. Джокер встал. Сквозь боль в ребрах, пекущие ссадины на лице, тяжесть в груди. Сейчас же. Он найдет её. И всё скажет. Слова так и рвутся наружу: «Прости», «Я ошибся», «Ты важна», «Ты — всё». Плевать, как глупо это прозвучит. Плевать, сколько это будет стоить. Пока не поздно — он просто должен попытаться, ведь молчание порой страшнее любых слов: оно разъедает изнутри, как яд, и забирает любимых тише, чем сама смерть.

***

Ночь в Хондэ дышал жизнью — с гулом басов, прорывающихся сквозь кирпичные стены, и криками пьяного веселья, доносящимися откуда-то с улицы. Но здесь, позади клуба, между двух зданий, было иное измерение. Узкий проулок пах мокрым бетоном, дешёвыми сигаретами и чужими историями. Под ногами — раздавленные бычки, пустые пластиковые стаканы и шорох крыс, пугающий в ночной тишине. У стен — мусорные баки, чьи крышки криво лежали, словно устав от чужих рук. Граффити разбегались по кирпичной кладке, словно город пытался закричать там, где никто не слушал. Здесь часто прятались сотрудники — покурить, выдохнуть и просто забыться. И здесь теперь стояли они. Джокер — избитый, с окровавленной губой и заплывшим глазом, стоял чуть склонив голову, будто перед судом. Кулаки в карманах, дыхание сбито, грудь всё ещё ноет после боя, но боль уже не телесная.  Она — напротив. Джи Ён. Ни слова, ни жеста, только выжидающий взгляд из-под тёмных ресниц. Ростом она была ему где-то до плеча, но сейчас парень ощущал себя меньше, чем когда-либо. Ни один противник в клетке не давил на него так, как она сейчас — своим молчанием, разочарованием, своей несломленной стойкостью. И в этом тусклом полумраке, где столица затаила дыхание, Джокер понял: каждое слово, что он сейчас скажет — либо сломает всё, либо даст шанс хотя бы на прощение. Ха Джун сделал шаг вперёд, но Джи Ён не шелохнулась. Только ночной ветер встряхнул её растрёпанный пучок. Она смотрела на него в упор. Сиреневые глаза — холодные, твёрдые, почти стеклянные. И Джокер не знал, как вынести их взгляд. Он было открыл рот, но слова не шли: горло будто обхватило тугой петлёй.  — Я… — голос сорвался. Парень сглотнул, опустив взгляд. — Прости. Молчание в проулке вдруг стало тяжелее даже клуба сигаретного дыма.  — Я поговорил с У Ином, — выдохнул он, наконец подняв глаза. — Он рассказал мне всё. Про тебя. Про то, как всё было на самом деле. Лицо Джи Ён на мгновение дрогнуло. Она чуть нахмурилась, собираясь что-то сказать, но Джокер спешно поднял руку. — Погоди. Дай мне договорить… Это не про наркотики. Она не ответила, но и не отвернулась. Он счёл это разрешением. — Я… всё это время, я думал… не о Чан Бэ… и даже не о порошке, — в его голосе зазвенело раскаяние, — а о вас. О тебе и У Ине. Одной ночью я видел, как он прижал к капоту какую-то девушку… черноволосую… И я… — Джокер сглотнул, — я подумал, что это ты. Стыд душил его сильнее, чем хруст ребер на ринге. — Я не хотел. Я просто… накрутил. Сошёл с ума. Мне было… хуёво, Джи Ён. Я подумал, что ты… что ты могла быть с ним. Сиреневые глаза чуть удивлённо расширились. Но выражение лица осталось непроницаемым. Каменное спокойствие, за которым что-то медленно и горько умирало. А потом в её очах вспыхнуло нечто иное — тень. Не гнев. Не боль.  Разочарование. Именно оно пронзило её насквозь, оставив только холодную, бездонную пустоту внутри. «Вот оно, — пронеслось в голове. — Я винила себя. Корила за те блядские препараты, за то, что не призналась вовремя. Думала — ты отвернулся, потому что разочаровался во мне. А ты просто не захотел меня выслушать. Просто… подумал, что я тебе изменила. И ушёл». Её губы дрогнули, но не в улыбке. Только голос, глухой, флегматичный: — Значит, ты правда подумал, что я могла это сделать. Он шагнул ближе: — Я ошибался. Я сам… — Нет, — бегло перебила она. Тон был тихим, но режущим. — Не нужно. Ты ведь уже тогда всё решил за меня, да? Ха Джун молчал. — Просто… — она слабо вздохнула, — оставь меня в покое, Джокер. Она развернулась и зашагала прочь. Тяжелая дверь гулко хлопнула: Джи Ён ушла. А Ха Джун так и остался стоять — будто пробитый гвоздями к студеной земле, будто его только что выбросили за борт. Не кулаком, не соперником. А ею. Её взглядом. Её словами. Её болью. И впервые за долгое время Джокер не знал, как продолжить бой, ведь… Он проиграл.

***

Ночной Сеул пульсировал весельем, как горячая артерия, забитая ритмами и светом. По улицам текли толпы — пьяные, счастливые, влюблённые, забывшие о любых проблемах и боли. Кто-то смеялся, кто-то целовался, кто-то падал прямо на мостовую с бутылкой соджу в руке. Но Джокеру было плевать. Он шёл мимо этого шума, будто мимо чужой жизни. Его ноги вели вперёд, руки дрожали от остаточного адреналина, но сердце — сердце глохло. Глохло с её взглядом мимо, с её шагом прочь. Джи Ён не посмотрела на него. Даже мельком. «Как я вообще мог?..» В груди неприятно жгло. Ха Джун пытался удержаться на плаву воспоминаний, но они с головой тащили его в прошлое — в то самое светлое, настоящее, которое они делили когда-то вдвоём. Её усталый голос после смены. Её лёгкая улыбка, когда он подходил к барной стойке после каждого боя. Эти сиреневые глаза, в которых он находил себя. «Когда всё это треснуло?» И тут в голове вспыхнуло. Вспомнилось. "Вы же давно с онни вместе домой не уходили?" — тогда голос Соён был такой приторный, как засахаренный яд. Джокер на это только отмахнулся. Сказал что-то нейтральное. А блондинка продолжила, поджав губы, будто боясь показаться слишком прямой: "Т-ты не подумай лишнего… Просто… всё это время её забирал У Ин-оппа. Я подумала, что тебе стоит знать…" Тогда это не кольнуло. Но ведь это именно тогда… Потом — снова она. У барной стойки. Снова тихий шепот, снова невинный взгляд: "Слушай, оппа… Джи Ён с У Ином ушли через задний выход". Джокер остановился. Просто встал на узком тротуаре, где-то между дряхлым кабаком и ночным ларьком с раменом. Дышал резко, будто после бега. «Это она. Это Соён». Её многозначительные взгляды. Её почти случайные замечания. Она капала, капала, как яд в воду — и он, идиот, пил это. «Я сам позволил этой ерунде отравить голову. Я сам… поверил в это дерьмо». Кулаки сжались. Кто-то толкнул его плечом, пробегая мимо — и Джокер едва не сорвался. Пальцы сами дернулись, но он сдержался. Он не будет бить прохожих. Сегодня — нет. Он злой. Но не на них. Он злой — на себя. И, похоже, на Соён. Потому что Джи Ён страдала, плакала, умирала внутри от ненависти к себе, а он… Он был занят тем, чтобы выдумывать предательства и сомневаться в единственном человеке, который на самом деле его любил. Джокер опустил голову. В голове вспыхнуло её лицо — уставшее, разочарованное. И голос: "Оставь меня в покое, Джокер". Но он этого не сделает. Не может. Потому что молчание — это страшная вещь. Оно убивает медленно. Оно разрушает.  И Ха Джун не позволит, чтобы оно стало их концом. Улицы стали тише. Весёлый рев центра остался где-то позади, как и люди, их смех, их блестящие жизни. Здесь всё было другим. Джокер медленно шагал по знакомому району — старые кирпичные дома, облупленные стены, граффити, оставленные кем-то с протестом или безысходностью. Вонь мусора, затхлый воздух, ржавые лестницы, огрызки старых снов под ногами.  Но это был его дом. Его дыра. Его убежище. И, как ни странно, он был благодарен судьбе хотя бы за это. Потому что могло быть хуже. Гораздо хуже. Он вспомнил, как всё начиналось. Пыльные закоулки за Сеулом. Заброшенные склады, ржавые клетки. Крики. Ставки. Кровь на бетонном полу. Кости, ломавшиеся телескопками и железными прутьями: на улице не было правил. Никогда. Только сила, только уверенность и отсутствие страха перед смертью.  Он был мальчишкой. Слишком злым, чтобы сдаться, и слишком живым, чтобы умереть. Джокер вспомнил, как первый раз порвал губу, неудачно уклонившись от удара — а потом, уже в другом бою, тот проклятый нож, который разошелся по его руке, как шепот жнеца. Разрезал его плоть почти до самой кости.  Нож. Нож. Нож. Тот самый кухонный нож, который навсегда стёр с него возможность улыбаться. Он вспомнил свою мать. Хрупкая. Измождённая брюнетка. Та, которая втайне прятала деньги под плитой, лишь бы накормить детей.  И однажды она просто не встала с пола. Следов не осталось: ни синяков, ни крови. Только потухшие глаза и отец, что курил, как ни в чём не бывало, сидя за столом в углу кухни. "Сама виновата", — прорычал он тогда, не отрываясь от бутылки соджу. И Джокер больше не мог сдерживаться. Он бил. Бил, пока не осталось ничего, кроме страха в тех родных, но давно забытых, пьяных глазах отца. Мальчишка просто выбросил его на улицу. Навсегда. С тех пор он стал старшим. Он стал всем. Тэхун — средний в семье, упрямый, гордый. Он ненавидел его за кровь, за драки, за то, что брат выбрал кулаки вместо нормальной работы. Они не разговаривали месяцами, пока не появилась она. Джи Ён пришла одним зимним вечером, принесла в своих измерзших руках пакет с продуктами. Приготовила ужин. Посадила братьев за один стол. Не сказала ни слова лишнего, просто улыбнулась. И тогда всё как будто сдвинулось. Джи Ён смягчила то, что казалось несгибаемым. Помогала с младшими, пока он был на боях. Мирила. Готовила. Шептала Тэхуну, что он тоже должен понять, как тяжело быть на передовой, когда у тебя нет выбора. Когда за тобой не просто стена — а целый дом, полный дыхания, надежд и голода. И в этой темноте была она. Свет. Живой, упрямый свет. Он помнил, как однажды пришёл домой разбитый, в пластырях и мотках медицинских бинтов — и застал её, сидящей за столом с Ки Мёном, Тэхуном и своим Джинсу. Смех. Картошка с яйцом. Простая еда, но такой запах… Ха Джун тогда впервые за долгое время вспомнил, каково это — быть частью настоящей, полноценной семьи. В их теплой квартире не было отца. Не было и матери. Только двое сломленных судьбой взрослых и трое сорванцов, ради которых Джокер с Джи Ён вкалывали до изнеможения. И теперь она уходит. Холодная. Молчаливая. Глядит сквозь него, будто через туман. А он бредёт в эту ночь с одними лишь воспоминаниями и шрамами. В сердце — злость. В мыслях — только её размытий силуэт. И, блять, как же сильно он скучал по тому вечеру, когда всё казалось по-настоящему. Когда они были не сломаны. Дверь тихо щёлкнула, впуская внутрь запах ночного Сеула и тень высокого, измождённого фигуранта боёв. Ха Джун снял кроссовки, кинул взгляд в темноту квартиры — ожидал, что его вновь встретит привычная тишина: тёплая, но всё же одинокая. Было уже далеко за полночь, и он думал, что мелюзга давно спит. Но стоило ему сделать пару шагов, как тишину прорезал радостный, сдавленный крик и звук столкнувшихся джойстиков. — Да не жми ты эту кнопку! — прорычал Тэхун, хлопая ладонью по колену. — Сам не жми, дубина! — Джинсу пнул друга ногой, не отрывая взгляда от экрана. На ковре, свернувшись калачиком у дивана, сладко посапывал самый младший — Ки Мён, его щёки розовели от сна, а руки всё ещё сжимали мягкую игрушку с облезшим плюшевым хвостом. В комнате пахло жареными пельменями, дешёвым лимонадом и детством, которое каким-то чудом уцелело посреди разрухи. Джокер остановился в дверях, на мгновение замер. Его усталую душу словно прогрело этой сценой. Вот оно — настоящее. Его маленький, хрупкий мир, за который он готов рвать глотки и снова и снова идти в клетку. Но всё рухнуло в одно мгновение. Джинсу первым заметил его. Его пальцы медленно отпустили джойстик, а взгляд стал ледяным. В комнате тут же повисла тишина. — Привет, хён, — протянул он тихо, слишком спокойно, чтобы это звучало по-настоящему дружелюбно. И в этом коротком "привет" было больше упрёка, чем в сотне обвинений. Молчание не заставило себя долго ждать — густым туманом повисло в воздухе. Тэхун нервно почесал затылок и перевёл взгляд с одного на другого — не понимая, что происходит. Он чувствовал, как между его братом и лучшим другом натянулась нить чего-то невысказанного, тяжелого, но предпочёл не лезть. Позже. Позже спросит. Сейчас не время. — Хё-о-о-н! — протяжно зевнув, из-под одеяла у дивана выполз Ки Мён. Его темные взъерошенные волосы торчали в разные стороны, глаза едва раскрыты, но лицо озарила искренняя улыбка. Он метнулся к старшему брату и вцепился в него руками, тиская, будто плюшевого медведя. — Ты пришел…  Ха Джун на секунду растерялся, но тут же обнял мальчишку, прижимая к себе. — Пошли, тебе пора в кровать. Уже поздно, — тихо проговорил он, вымученно щурясь. — Не-е-е, я не хочу! Я вообще не устал! — сонно бурчал Ки Мён, уже засыпая на его плече. — Конечно, не устал, — вздохнул Джокер, таща мальца в комнату.  Он осторожно уложил его на матрас, поправил одеяло, прижал к груди потёртого зайца, без которого Ки Мён никогда не засыпал, хоть и пытался всем доказывать, что он уже «взрослый и очень крутой». Ребёнок что-то ещё пробубнил, но уже сквозь сон, укрывшись с головой. Джокер присел рядом на корточки, глядя на самого младшего в их семье. Лишь здесь, в этой полутёмной комнате, среди детских игрушек и книжек с потрёпанными обложками, он ощущал, как в груди хоть немного рассасывается глухая боль. За эту улыбку, за этот покой он готов был сделать всё. Но, к сожалению, не всегда делал это «всё» правильно. Ха Джун выдохнул и, поднявшись, тихо закрыл дверь. Вернувшись в тесную гостиную, где кухня сливалась с небольшим столом и диваном, он вновь оказался под стальным взором сиреневых очей. Тэхун же сидел на полу, скрестив ноги, и бросал на обоих быстрые, настороженные взгляды, будто не знал, стоит ли начинать разговор, или лучше держать рот на замке. — Ну что, — тихо сказал Ха Джун, опускаясь на край дивана. — Поговорим? Он устало провёл ладонью по лицу и кивнул подбородком в сторону своей комнаты: Джинсу без слов поднялся с дивана, бросив многозначительный взгляд на Тэхуна. Тот тут же скорчил обиженную гримасу и выпрямился, драматично вскинув руки: — Конечно-конечно, мне ж точно ничего доверить нельзя! Я же просто мебель в этом доме! — брюнет буркнул это с таким возмущением, будто его только что выгнали из совета директоров. — Плакса, — хмыкнул Джинсу, закатив глаза. Он уже шагнул к комнате, но не удержался — обернулся к Тэхуну, одарил его самой наглой ухмылкой, показал язык и с демонстративной важностью вскинул оба средних пальца: — Зови меня теперь мистер-взрослый-разговор, кретин! — Да пошёл ты… — выдохнул Тэхун, бегло поднял подушку и бросил напыщенному в спину, но белокурый друг уже скрылся за дверью. Джокер тихо усмехнулся — впервые за день уголки его губ дрогнули в чём-то, отдалённо напоминающем улыбку. Пусть и на минуту, но эта детская драма скрасила тьму в голове.  Он закрыл за ними дверь, и воздух в комнате стал тише — серьёзнее. Но даже в этом молчании всё ещё эхом звучал довольный хриплый смех Ки Мёна из детской и ворчание обиженного Тэхуна из гостиной. И, пожалуй, именно это было самым настоящим домом. Джокер стоял у двери, не спеша усаживаться на край своей кровати, излучая ту холодную уверенность, которая всегда помогала ему справляться с любой ситуацией. В светлых очах всё ещё оставался тот мрак, который не отпускал его после разговора с Джи Ён. Он начал диалог первым, но не сразу, словно обдумывая каждое слово. — Я даже знать не хочу, откуда ты в курсе, в каком именно месте я работаю, — начал Ха Джун с таким спокойствием, что даже Джинсу на секунду замер. Белокурый не ответил сразу. Его глаза, которые прежде горели злостью, теперь становились чем-то более опасным — сдержанным и холодным. — Не хочешь знать? — его голос был ровным, но в нем звучала скрытая угроза. — Ты ведь и сам всё прекрасно понимаешь. Ты ведь не такой глупый, хён. Ха Джун хотел что-то сказать, но Джинсу не дал ему продолжить. Он уже не мог сдерживать накопившийся гнев. — Ты думаешь, мне не видны твои игры с моей сестрой?! Ты вообще понимаешь, что она из-за тебя плакала?! — его слова, как ножи, вонзались в сердце Джокера. Джинсу сделал шаг вперед, его лицо было расслабленным, но взгляд оставался неудержимо жёстким. — Я видел её телефон, хён. Те звонки, которые ты сбросил, и её последнее сообщение, которое ты не прочитал. Ты ведь заблокировал нуну, да? Я прав? Джокер напрягся. В груди развернулся целый ураган, но он держался. Вместо этого лишь окинул Джинсу пристальным взглядом. — Да.  Джокер ответил правдиво, чувствуя, как каждый его шаг в этом разговоре приводит к новым размышлениям. Белокурый усмехнулся. Ха Джун, пытаясь понять, что именно происходит с этим мальчишкой, чуть помедлил. Он заметил, что сейчас Джинсу не злился, он стал каким-то… чужим, сдержанным. И его спокойствие напрягало даже больше, чем та ярость, которую боец видел той ночью. — Ты хочешь обвинить меня в том, что случилось с Джи Ён? — спросил Джокер, не скрывая тяжести в голосе. — Ты прав: я проебался. Но… я не хотел её обидеть. Я сегодня же попросил прощения, в самом деле. Но этого недостаточно. Джинсу продолжал стоять, не двигаясь. Его сиреневые очи были скрыты за пеленой льда. И когда он наконец заговорил, его голос выровнялся: стал тихим, почти небрежным. — Она всё бы тебе простила, — протянул малец, не сдерживая лёгкой иронии. — Ты не знаешь её так, как знаю я. Я не слепой хён… я всё вижу. И это, блять, только сильнее меня убивает. Джинсу сделал шаг вперёд, и его тон вдруг стал чуть более резким, хотя всё ещё сохранял ту же спокойную интонацию. — Ты правда думаешь, что не оставил в её жизни след? — спросил он, сверля морозящим взором Джокера насквозь. — Ты не понимаешь, что она уже давно на это закрыла глаза?  И последующие слова Джинсу заставили его сердце сжаться, ведь всё же… — Нуна любит тебя… И не как друга. Такое с ней впервые, понимаешь? А ты просто взял и всё просрал.  — Я сам её… люблю, — наконец выпалил Ха Джун, слова выходили с трудом. Он понимал, что это признание не сделает его лучше в глазах Джинсу, но это было правдой. — Но я подвёл твою сестру. Признаю. Джинсу тяжело вздохнул, словно всё уже было сказано, и ничего не изменить. — Да плевать мне на то, что ты признаешь… — белокурый тоскливо уставился на деревянный пол под своими ногами. Совсем тихо, с какой-то скрытой грустью пошептал: — У неё большие проблемы, хён. Проблемы, о которых ты даже не имеешь понятия.  Ха Джун чувствовал, как эмоции младшего меняются, как что-то ломается в его голосе и взгляде, словно малец снова теряет себя, несмотря на свой внешний холод. Джинсу, который так яростно защищал свою сестру, теперь стал похож на заблудшего ребёнка, слишком взрослого для своих лет. Язвительность, которую Джинсу до этого поддерживал, исчезла, и на её месте появилось что-то мягкое, смущённое. Он опустил взгляд, чуть склонив голову. — Нуне сейчас не до твоих дебильных драм, — бросил он с такой иронией, что это прозвучало как очередной способ защиты. Джокер понял: Джинсу держится, скрывает что-то серьезное. Тишина вновь охватила комнату, и белокурый, вдруг сменив тон, заговорил уже без агрессии, а скорее с невольной грустью. — Знаешь… — голос его стал заметно тише, и Джокер почувствовал, как мальчишка словно сдаётся, становясь самим собой, тем, кем он был на самом деле — маленьким, испуганным ребёнком, на которого слишком много навалилось. — Отец… он последнюю неделю вёл себя странно. Совсем тихо. Когда пил, ложился спать и вообще никому не мешал, прикинь?.. Просто… спал. Нуна ещё тогда поняла, что что-то не так. Джинсу замолчал, как будто взвешивая, стоит ли продолжать. Он тяжело вздохнул, а затем, с какой-то тенью отчаяния, продолжил. — Несколько дней назад, когда мы с нуной вернулись домой, то… в её комнате был переполох. Все вещи были перебраны, перекиданы. Она сразу ринулась к своей заначке… — Джинсу остановился, будто это воспоминание вновь его ранило. Сиреневые глаза потемнели. — И тогда… она увидела только пустоту. Тишина, которая последовала, была тяжелой, как свинцовая завеса, опустившаяся между ними. Джинсу отвернулся, и его лицо вновь стало каменным, скрывая отчаяние за недовольным выражением. Он даже не осознавал, как сильно его маленькое сердце наполнилось горечью и страхом за свою сестру. У Джокера внутри всё всколыхнулось, когда он понял, что сейчас, возможно, он единственный, кто может помочь Джи Ён, хотя сам был виновен в том, что стал частью этого кошмара. — Почему ты мне этого раньше не сказал? — Ха Джун чувствовал, как обязан быть рядом, хотя его собственные мысли и поступки только усложняли ситуацию. Джинсу сжал губы, смотря в пол, а потом снова поднял взгляд на старшего. Мальчишка был потерян, но в его очах мелькнул блеск решимости. — Потому что она не хочет, чтобы ты вмешивался, — ответил Джинсу почти безэмоционально. — Она сама разберётся, как всегда. И ты… ты тоже ей не нужен. Белокурый присел на край кровати, нервно теребя свои руки. Джокер и сам чувствовал себя не лучше, ведь он теперь «не нужен». — В общем… нуна откладывала эти деньги, когда вернулась из швейной фабрики. Там было порядка девяти тысяч долларов. Она собирала их для моего поступления университет и переезд в новый дом, ведь сейчас, пока я несовершеннолетний, она не может просто так меня забрать. Службы опеки и так на нас глаз положили… ублюдки… Джинсу резко замолчал, глотая слова. Ха Джун уже понимал, куда клонит разговор. Он шагнул ближе и поставил руки в карманы, чтобы хоть немного скрыть беспокойство. — Отец… — мальчишка продолжил, и его голос дрогнул. — Он проиграл те деньги. В казино. И, знаешь, кто владеет этим казино?  И последующие его слова гремят как молния среди ясного неба. Ведь: — Этим казино владеют якудза. Это прозвучало сокрушительным ударом по Джокеру — сильнее, чем от любого противника на ринге. Он застыл на месте, сердце забилось быстрее, а мысль, что Джи Ён снова может оказаться в этом аду, раз за разом проносилась в голове, не давая покоя.  Джинсу молчал, глаза его уже потухли: вся ярость ушла, уступив место безысходности.  Ха Джун знал, что должен что-то сделать, что должен помочь, даже если она этого не захочет. Но как далеко он готов зайти, чтобы вытащить её из этого кошмара?  Тишина висела в воздухе, словно последний шаг перед бурей, и никто не знал, что будет дальше.