XLI. Вернуть (1)

Где-то за горизонтом Сеул всё ещё гудел — мягко, глухо, словно столица была живой, но тяжело дышащей. Свет мегаполиса выливался через панорамные окна квартиры Боми неоновыми бликами: рекламные щиты, бесконечные пробки и холодное мерцание офисных зданий. С двадцать второго этажа весь мир казался далёким и крошечным, как игрушечный — как будто всё, что было больно, оставалось внизу, за стеклом. Квартира Кан Боми была отражением самой хозяйки — стильная, но не вычурная. Бело-серые стены, мягкие пастельные акценты, лёгкие занавеси, пышный плющ в подвесных кашпо, уютный беспорядок на книжной полке. У барной стойки на маленькой кухне, подсвеченной тёплым светом, стояли две девушки. Перед ними — почти пустая бутылка красного вина, тарелка с дольками апельсина и остатками солёного миндаля. Боми откинулась на высокий стул, скрестила ноги и потянулась за бокалом. Её темные волосы были собраны в неряшливый пучок, на ней — мягкий спортивный костюм и теплые пушистые носки. Но даже в таком виде она выглядела собранно и уверенно — девушка, прошедшая сквозь пепел. Она никогда не жаловалась, но однажды всё же рассказала Джи Ён свою историю. Как сбежала из мрачной провинциальной деревушки, где её бабушка-тиранша контролировала каждый вдох. Старуха следила за ней, как за преступницей, считая любую мечту слабостью. Она ставила запреты, за любую оплошность жестоко избивала палкой и каждый раз напоминала внучке, что она — никто, и всегда ей останется. После очередной взбучки, когда единственная опекунша Боми чуть ли не утопила её в ванной, брюнетка тайком сбежала в Сеул ни с чем — без денег, без связей, с одной только старой сумкой. Жила в комнате без окон, мыла посуду в дешевой забегаловке, пока не попала барбекю-сеть в районе Хондэ. Там всё и началось. Упорство, горящие глаза и острый язык сделали своё дело: через три года она уже подавала коктейли в одном из самых шумных клубов столицы — с достойной зарплатой, свободой и вот этой квартирой, которую она сняла с боем и любовью к себе. — Ну… — протянула она сейчас, делая глоток и глядя на Джи Ён поверх бокала, — ты хоть расскажешь, что там между вами случилось на самом деле? Вечер окончательно утонул в неоновых отблесках города. За панорамными окнами клубился свет. Отражения машин на стекле шевелились, как сонные призраки. Из открытой форточки доносился отдалённый гул сирены, чуть ближе — смех из соседней квартиры, а потом вновь тишина, что гулко себя захлопнула. Квартира Боми была наполнена уютным полумраком, пахла лавандой, ванилью и свежевыжатым лимоном — аромапалочка тлела в углу, время от времени потрескивая. Музыка играла где-то далеко — без слов, только ритм, как дыхание под кожей. Барная стойка казалась чем-то отдельным от всего остального: островок безопасности среди разбушевавшейся памяти. Джи Ён сидела, поджав одну ногу, как будто собиралась уйти в любой момент. Бокал в её руке отражал огни столицы, что плясали при каждом её движении. Она почти не пила — только чуть касалась губами края. Всё казалось размытым, словно она смотрела сквозь толщу воды. — Не молчи ты! — нарушила тишину Боми, качнувшись к подруге ближе. — О чём вы там с Джокером трепались, когда он тебя позвал к выходу? В ответ — мягкий, как холодный пух. — Всё нормально. Он извинился. Боми скептически глянула на китаянку, потом снова на вино. — Извинился? Ага… так ведь это просто извиниться за обвинение в измене. Да ещё и с кем, блять! С У Ином?! Ты вообще слышишь, как это звучит?!.. На миг где-то далеко, в глубине Джи Ён что-то дрогнуло — по стеклу пошла трещина. Но только на миг. В следующую секунду девушка вернула себе прежний вид. Глоток. Молчание. Бокал отозвался тонким звуком. — Тот гад мне недавно всё распиздел. Ходит, сиськи на Джокера дует. Ну что за дурачина?.. На этот раз Джи Ён подняла глаза. В них была усталость вечера, сквозняк и немного вины. Но вместо ответа — только шепот: — Джокер просто увидел то, что хотел. Я и повода для таких мыслей не давала. — А мне кажется, что он увидел не то, что хотел… а то, что ему хотели показать. И знаешь, кто это был? — почти вскинулась Боми. — Я тебе скажу — это была Соён. Эта милая куколка со щёчками. Топталась возле Джокера, шептала ему что-то, пока ты с У Ином вышла. Я смотрела на неё и думала: «О, опять строит из себя дитя Христа». А потом смотрю — Джокер белее стены, глаза стеклянные. Сквозь открытое окно пронёсся тёплый весенний ветер, пахнущий асфальтом и сладкими вафлями из соседней квартиры. Джи Ён медленно повернула голову к раскинувшемуся небу — его не было видно, только отражения и огни. Китаянка тихо вздохнула носом. — Ты серьёзно думаешь, что она специально?  — Думаю, — Боми поставила бокал с лёгким стуком. — И знаешь, почему? Потому что я с ней поговорила. Сначала мягко, потом — ну… почти что наорала. А она — эти свои невинные глаза, дрожащий голосок… «Я просто спросила, в порядке ли он после боя». А с каких пор это её ебёт?! Джи Ён усмехнулась. Тихо, почти по-детски. Бокал в её руке был почти пуст, но она всё ещё держалась за него, словно тот мог дать ей баланс. — Так она с ним действительно лясы точила, пока мы с У Ином курили… — Тебе смешно? — фыркнула брюнетка, но без злости. — А мне нет. Мне надоело, что вы всё друг от друга бегаете. Тебя трясёт, его глючит, а У Ин вообще молчит, как будто у него язык отсох! Эх, не видеть мне отлиза в ближайшее время… Тут Джи Ён опустила глаза, и на долю секунды в её лице проскользнула нежность — искренняя благодарность. У Ин ничего не сказал. Ни слова о кокаине. Ни слова о её падении. — Мне нужно идти, — сказала она вдруг, почти шепотом. Боми резко вскинулась. — Сейчас? Дак ты у меня остаться можешь. Твой малый итак у Джокера зависает. Нечего такой дюймовочке по стрёмным районам ночью шастать!  — У меня дела. — Куда ты пойдёшь в такой час, ты вообще слышишь себя? Джи Ён-и, я тебя сейчас как мать отчитаю!  Джи Ён не ответила. Только поднялась с барного стула и поправила низ черной толстовки. Шорох ткани, лёгкий лязг застёжки сумки. Из глубины улицы донёсся глухой гудок. Где-то в подъезде — шаги, потом снова тишина. — Спасибо за вино, — бросила она, уже у двери. Боми смотрела ей вслед, в её прямую спину, в капюшон и тень под ним. — Только, пожалуйста… будь осторожна, — взволнованно прошептала брюнетка, подойдя ближе. — Давай я вызову тебе такси! — Всё нормально: я на автобусе. Бомс проводила взглядом подругу, как смотрят вслед кораблю, уходящему в туман. Что-то в этой ночной тишине, в том, как Джи Ён держалась, тревожило её сильнее обычного. Когда Китаянка уже стояла на пороге, Боми подошла и молча обняла её — не крепко, но искренне, всем сердцем. В её движениях была почти материнская забота, тонкая, чуть смешная для их возраста. — Поправь капюшон, — тихо сказала она, словно это была последняя вещь, которую она может сделать. — Холодно. Джи Ён чуть дёрнулась, удивлённо — такое простое внимание было ей непривычным. Капюшон мягко накрыл лицо, запах яблочного кондиционера вплёлся в эту секунду, словно обволакивая всё снаружи и внутри. На мгновение китаянка почувствовала себя ребёнком, которого провожают в школу. Или на поезд. Или… куда-то, откуда не всегда возвращаются. Тепло нахлынуло — мягкое, щемящее, как осеннее солнце на плече. Но тут же исчезло, обожгло изнутри, когда она вспомнила, куда именно идёт. С кем придётся говорить. И что придётся делать. Она коротко обняла Боми в ответ — так, как будто прижималась к кому-то в последний раз. И даже у холоднокровной змеи в груди что-то тоскливо закололо. — Не смотри на меня так, — с лёгкой улыбкой пробормотала Джи Ён. — Я же не навсегда. И она ушла. Просто. Без драмы. Боми замерла. Что-то было в этих словах. Интонация. Взгляд. Как будто это было… прощание. Секунду она стояла в тишине, в которой до сих пор чувствовался её запах — лёгкий, пряный, почти горький. А потом, внутри что-то кольнуло — не страх, нет. Ощущение, будто забыли закрыть дверь в какую-то важную часть жизни. Боми резко скинула с кресла куртку, накинула её на футболку и, в одних лишь носках, на цыпочках, вылетела в подъезд. — Подожди! — крикнула она, почти спотыкаясь о коврик. — Джи Ён, стой! Но в ответ — тишина. Гулкая, обволакивающая. Никакого шума шагов. Ни скрипа двери лифта. Ни хлопка выхода на лестницу. — Что за… — пробормотала она, обернувшись. Пусто. Будто её и не было. Будто Джи Ён растворилась в этой ночи, как дым, как тень, как воспоминание, которое не удалось сохранить. Боми стояла у перил, глядя вниз, в темноту подъезда, и ощущала, как внутри начинает разливаться странная пустота. Как будто что-то уходит из-под контроля. Как будто время начинает тянуться странно, как перед грозой. В воздухе повисло нечто тревожное. Слишком тихо. Слишком быстро. Слишком… прощально.

***

Переулок был тёмным, с желтым, полусонным светом фонаря, который не столько освещал, сколько подчеркивал мрак. Джи Ён двигалась почти бесшумно, аккуратный топот глухо отдавался от асфальта. Она завернула за угол, скрываясь от чужих глаз, и замедлила шаг. На ходу надела кепку — почти новенькую, темного цвета, с выцветшей эмблемой сбоку. Когда-то давно, в беззаботный вечер, У Ин, смеясь, нахлобучил её ей на голову, сказав: «На! Чё ты гнездо своё столько копошишь?» Тогда это было просто — чуть тепла, чуть иронии. Сейчас же это был… щит. Осколок прошлого, от которого она, сколько ни пыталась, не могла избавиться. Поверх кепки — капюшон. Черная толстовка делала силуэт девушки бесформенным, неприметным. Как тень. Она остановилась возле ржавого мусорного контейнера и медленно вытащила из сумочки моток серых бинтов. Работала уверенно, быстро. Обматывала ладони, пальцы, запястья — плотно, с натяжением, как учили. Эти бинты были не просто защитой. Это был ритуал. Каждый виток — как команда телу: соберись. Каждый узел — как напоминание: назад пути нет. Ей не нужны были мозоли, не нужна была кровь на пальцах — нож не должен скользить. В этом было всё: точность, скорость, намерение. В былые времена, в подвалах низшего филиала Гёнгу, она уже училась этому — на своей шкуре. Обтирала пальцы мазью от ожогов, когда лезвие вырывалось и скользило по ладони. Теперь — не время для ошибок. Слишком много лет службы ушло, чтобы она вела себя так безрассудно. Джи Ён вздохнула, выпрямилась, ощущая, как стянутые бинтами руки легонько пульсируют. Это чувство возвращало её в боевую форму. Холодный разум. Сдержанное дыхание. В сердце — пустота, которую нельзя позволить себе заполнить эмоциями. Не сейчас. Девушка бегло провела ладонью под толстовкой, проверяя — ножи были на месте, закреплены. Легкий вес металла успокаивал. Где-то за спиной хлопнула дверь, и по асфальту прокатилось эхо чужих шагов. Она замерла. Напряжение повисло в воздухе. Город стих. Казалось, даже ветер затаил дыхание. Джи Ён неторопливо вышла из-за угла и свернула на боковую улицу. Здесь начинался другой Сеул — тот, что прятался под неоном и жирной пеленой уличного дыма. Ветки улиц Каннама тянулись, как корни вглубь — в подвалы, клубы, лавки без вывесок и заведения, где за деньги можно было купить всё, кроме покоя. Шаг за шагом, между мусорными баками, паром от вентиляций и дрожащими тенями, она будто проходила обряд. Вдох — воспоминание. Выдох — рана. Перед глазами всплыл его образ — Чжуньфэя, родного отца. Сгорбленный, грязный, с поломанной психикой, навсегда пропитанный запахом дешевого метадона и сигарет. Тот, кто когда-то был её героем, а потом — стал палачом. Он снова сорвался. Украл. Проиграл. Всё то, что она копила два года — исчезло в карманах якудза и в звуке фишек казино. А потом — лицо младшего брата. Тихое. Уставшее. Джинсу заслуживал совсем другого. Он не должен жить в страхе от визитов опеки, не должен спать в одежде, чтобы в случае драки сразу выбежать к соседям. Он заслуживал жизни, а не выживания. «Всё будет в порядке, Джинсу. Нуна разберется, а ты пока потусуйся у Тэхуна», — повторяла она мысленно, как мантру. Как обет. Но она знала: просто так ей никто ничего не отдаст. Ни из жалости, ни из уважения. Здесь, в этом районе, были свои правила, и жалость — слово из другого мира. В этот момент Джи Ён притормозила. Что-то… не так. На углу тухлого кабака, чьи окна были заклеены от солнца, а вывеска давно не горела, стояла фигура. Высокая. Спокойная. Привычная до дрожи. Она вцепилась пальцами в край толстовки. Джокер. Он стоял, чуть наклонившись к татуированному мужчине с бритой головой — одному из тех, с кем не ведут праздные беседы.  Якудза. Сердце Джи Ён ёкнуло. Он не должен был быть здесь. Он не должен был знать. Или… знал? Она нырнула ближе к стене, надеясь, что темнота и бесформенная одежда скроют её силуэт. Прямо — переулок, можно обогнуть. Главное — тишина, ровный шаг, не выдать себя. Но Джокер, как будто что-то почувствовал. Он поднял голову. Медленно. И повернул прямо в её сторону. Китаянка тут же отвернулась и продолжила спокойный, неторопливый шаг. Светлые очи Ха Джуна сузились. Лоб нахмурился. Ни удивления, ни злости. Только вопрос. Немой. Джи Ён уже завернула в нужной точке и тихо выдохнула, будто только что ничего и не произошло. Он не видел. Не должен был. А Джокер… Просто отвернулся. Вернулся к разговору. Внутри девушки всё сжалось. Не страх — тревога. Как будто нечто раскололось и выпустило наружу холод, будто шаг в темноту сделан, и назад уже не вернуться.

***

Тяжёлая металлическая дверь кабака приоткрылась с глухим скрипом, выпуская на улицу струю перегретого воздуха, в котором смешались запахи пота, дешёвого алкоголя, соевого соуса и старого табака. У входа стоял один из гона — высокий, с волосами, собранными в тугой хвост, и аккуратными чернильными цветами, распустившимися на шее и ключицах. Его лицо было спокойным, даже слегка приветливым. — Заходи, — произнёс он, сделав приглашающий жест.  Джокер молча кивнул и шагнул внутрь. Он спустился по скользким бетонным ступенькам вниз, в полутемный, прокуренный подвальчик. Музыка здесь была не громкой — где-то фоном доносился старый трек на японском, скорее, для настроения, чем для развлечения. Воздух звенел от перегара и недосказанности. Помещение было длинным, разделённым на несколько зон. За низкими столами сидели люди — кто в полурасстёгнутых кимоно, кто без верха вообще, показывая татуировки, которым позавидовал бы любой музей гравюр. Изрисованные драконами, черепами, лотосами и волнами тела были покрыты ужасающими шрамами. Смех — хриплый, пьяный. Кто-то уже дремал, уткнувшись лицом в стол. Кто-то спорил о чём-то на повышенных тонах, щёлкая костяшками. Джокер вошёл, как тень. Его заметили сразу: в этом месте все знали, кто он такой. Не один из них, но и не чужой. Он был ёкаем — ходячей легендой уличных боёв без правил. Тот, кто бился как безбашенный, но всегда оставался хладнокровным. Взгляды преступников легли на него, как лезвия. Одни с уважением. Другие — с опаской. Третьи — с завистью. Но он их не искал. Ха Джун знал, куда идёт. В дальнем углу, у низкого столика, сидел тот, кто ему был нужен. Парень лет двадцати пяти, в кожаной жилетке, с небрежно набитыми чернильными иероглифами на шее и животе. Он курил, закинув ногу на ногу, и что-то весело обсуждал с местными.  Не якудза — жалкая пешка. Но язык у него всегда был слишком длинным. Джокер молча подошёл, схватил его за грудки и выдёрнул из-за стола. Стул с грохотом отлетел назад. — Эй-эй-эй, ты охуел?! — заорал тот, но, увидев, кто перед ним стоит, резко сбавил тон. — Джо… Джокер? Ты чего, братишка?.. Все разговоры вокруг стихли, словно кто-то мигом выключил музыку. — Нам надо поговорить, — тихо, но жёстко бросил Джокер. Мужчина, с которым он спорил секунду назад, заулыбался, как будто этот момент был для него шоу. — Прямо как в старые добрые, а?! — бросил кто-то из угла. — Кто не хочет говорить, тот будет говорить без зубо-о-о-ов… Несколько парней захохотали, но быстро утихли: никто не хотел с ним спорить. Даже пьяные. Джокер не смотрел на них. Он развернулся и потащил парня к заднему выходу, даже не утруждая себя объяснениями: ему плевать на весь этот цирк. Но в голове всё ещё крутилась мысль:  Где сейчас может быть Джи Ён?

***

Сзади кабака пахло тухлым пивом, мокрым картоном и железом. Пожухлая вывеска, криво прибитая над чёрным входом, скрипела на ветру, а где-то в переулке хлопала не закрытая крышка мусорного бака. Лампочка над дверью мигала, будто вот-вот лопнет. Джокер отпустил парня только тогда, когда тот начал вырываться всерьёз. — Эй, эй, ты чё, а?! — прохрипел бедолага, пытаясь отдышаться и пятясь назад. — Это Каннам, брат, тут не надо так, понял?! Он резко оглянулся, проверяя, не идёт ли кто из заведения, а потом… всё в нём будто осело. Плечи опали, колени подломились, и он бухнулся прямо на асфальт. Грязный. Мокрый — сквозняком до костей пробирало. — Э… я же ничего не сделал… — голос его дрожал, на грани слёз. — Пожалуйста… я же ровный тип… ты тоже… Бля, Джокер, да я слова кривого тебе поперёк не сказал!.. Джокер стоял молча, словно высеченный из бетона — взгляд светлых очей не отрывался от бедолаги ни на секунду. — Я не за этим пришёл, — наконец бросил он сдержанно. — Мне нужен ответ. Парень замер. А потом резко поднялся, смахивая грязь с колен и отводя глаза с виноватым видом. — Скажи, чего надо, я всё узнаю, всё скажу. Всё, что нужно, правда… Джокер достал телефон из кармана своих спортивных штанов. Экран осветил испуганное лицо напротив — на нём была фотография: фасад казино, сфотканный на бегу, под углом. Неоновая вывеска с красной каймой, отражение света в лужах, темные фигуры внутри. — Кто сейчас за этим стоит? — спросил он ровно. — Мне не нужен официант и не нужны вышибалы. Мне нужен тот, кто считает поступающие деньги. Или тот, кто передаёт их выше. Парень нервно сглотнул. — Это… это не совсем чопхок, понял? Это их связанная сеть. Деньги из казино гонят в ломбард через пару кварталов. А оттуда — на склад в Инчхон. Там же и пудра идёт, и ставки. Хозяин на виду не появляется. Всё через «теневого» — он вроде как отвечает за потоки. Он с деньгами на «птичьем языке», ты понял… он ещё изрисован весь, прозвище у него — Санхай самчхон… Отбитый напрочь.  — «Дядя из Шанхая»? Бедолага запнулся, осознавая, что сказал слишком много. Но Джокер не моргнул. — Д-да… он п-приехал сюда из Китая… — Где я могу его найти? Тот замялся, всё ещё поглядывая по сторонам, будто чуял кого-то затылком, сглотнул и уже было открыл рот, чтобы ответить — но не успел. — ШААААНХААААААЙ!!! Крик вырвался с такой силой, будто кто-то включил сирену. Из-за угла с грохотом вывалился человек — или его пародия. Худой, как ветка, с пучком волос, торчащих в разные стороны, в рваном свитере и кедах, которые давно забыли разницу между правой и левой ногами. — Ой, мать твою… — простонал паренёк, приложив ладонь ко лбу. — Только не Чхве Ма… Безумец мчался, как на американских горках без тормозов, размахивая руками и не моргая. Он заскользил по бетону, едва не врезавшись в стену, и резко остановился перед ними, тяжело дыша. — Ты знаешь, кто он?! — взревел он, будто в этот момент на него надели маску супергероя. — Дядя из Шанхая! Он не человек! Он демон! Он… выбил мне ЗУБЫ клюшкой для гольфа! Безумный захохотал, запрокинул голову, и в полутьме мелькнул его рот — только несколько поломанных зубов, язык да чёрная бездна. Джокер чуть повёл бровью, как будто всерьёз задумался, что происходит в голове у этого чудика. — Да-да, Чхве Ма, — буркнул парень, устало потерев переносицу. — Мы поняли, про клюшку, давай заканчивай. — ЗАКАНЧИВАЙ? — Чхве Ма тут же обернулся к нему, глаза бешеные. — Ты знаешь… кто он такой?.. Он служил в спецотряде! Подпольный, секретный! Брали туда только отбитых напрочь… Их было пятеро… Он! Улыбашка Тэсу! Маленький Мэй-Мэй! И… ещё двое. Но никто не знает кто! До сих пор! — он наклонился вперёд, шепча театрально. — Потому что… ВСЕ МОЛЧА-А-а-ат… Он резко повернулся к Джокеру, как будто только что понял, кто перед ним. — А ты крепкий, парень, но… Знаешь, что Дядя делает с такими, как ты?.. А-а-а-а?..  — Ма… — вскинул руки парень, что неловко топтался сбоку. — Иди, ладно? Внутри тебя уже ищут. — Меня ВСЕГДА ИЩУТ!!! — торжественно объявил Чхве Ма, словно это было заслуженным титулом. И, странно грациозно покачиваясь, исчез за дверкой кабака, хихикая себе под нос. На секунду повисла тишина. Даже ветер, казалось, боялся дышать. Паренёк выдохнул и посмотрел на Джокера: — Видишь, почему я не очень хотел говорить на эту тему? Джокер наконец моргнул. И очень спокойно сказал: — А я вот теперь ещё больше заинтересовался. Откопай мне адрес. — Д-джокер… я ж это… не могу. Ты знаешь, что это оп… — Закрой рот и пиздуй в кабак за адресом. Даю тебе полчаса. Парень нервно кивнул — почти поклонился, как школьник перед разъярённым учителем, — и сразу же бросился прочь, цепляясь взглядом за мусор под ногами.  Вскоре его шаги стихли за толщиной темной двери. Джокер остался стоять один, опираясь плечом на влажную кирпичную стену, от которой пахло дымом, прелыми салфетками и хмурой жизнью закоулков Каннама. Он глубоко вдохнул — холодный, гниловатый воздух ночи обжёг ноздри. Где-то из кабака снова донеслось пьяное «ха-ха» — нечеловеческое, почти звериное, как вой, что потерялся во времени. Слабый свет из задней двери выхватывал лишь куски: сломанный зонт, брошенный пакет кимпабов, чей-то старый кроссовок у мусорки. Ночной воздух словно застыл, ветер затих, как будто сам Сеул затаил дыхание. Что-то было не так. Где-то между тенью мусорного бака и ржавым кондиционером мелькнула мышь — и даже она остановилась, уставившись на Джокера, словно чувствовала в нём предвестие чего-то нехорошего. Он провёл пальцами по бинтам, что всё ещё оставались у него в кармане. Мягкий хлопок, запах соли, крови и памяти. Ему предстояла встреча не просто с человеком. А с тенью. С кем-то, кто давно вычеркнул себя из мира живых, но почему-то всё ещё оставался здесь, среди грязи и призраков ночи. — Санхай самчхон… — тихо проговорил Ха Джун, будто пробуя имя на вкус. — Дядя из Шанхая. Сзади хлопнула металлическая дверь. Лёгкий сквозняк качнул пустую банку, заставив её прокатиться по асфальту с жалобным лязгом.  И тогда Джокер наконец пошёл прочь, растворяясь в темноте переулков. Там, где никто не задаёт вопросов. Там, где рождаются чудовища — такие, как он сам.  Лучший уличный боец. 

***

Низкая, бесформенная фигура стояла неподалеку от дряхлого караоке-бара, её взгляд скользил по каждой детали — от тускло светящихся вывесок до грязных стеклянных дверей, за которыми не было видно ничего, кроме тёмной размытости и алых иероглифов на витрине. Этот бар был не просто «точкой для встреч». Это было место, где решались судьбы, где подчинённые принимали приказы, а те, кто осмеливался провалиться, исчезали навсегда. Джи Ён прищурилась, стараясь оценить ситуацию. Капли пота, что собирались на её висках, отдавали пульсацию тревоги, но девушка пыталась игнорировать это. Пальцы  спокойно поглаживали лезвия кинжалов, спрятанных под одеждой, а стук сердца, кажется, совсем утих. Завывание ветра унесло запах уличной еды, оставив в воздухе лишь холод и вонь мочи. Вдали ещё горел свет, а по улицам расхаживали парочки и случайные прохожие. Но тут — в этом скоплении суеты, Джи Ён была как охотник, спрятавшийся в тени. Она заметила его сразу — крупного бородатого мужчину, который стоял у дверей, едва ли не вросший в бетон.  «Охранник». Джи Ён не могла подойти прямо — эта гора мышц и бритая голова не пропустят её. Она быстро оценила ситуацию, скрылась за угол здания и прижалась спиной к старой кирпичной стене. «Нужно подумать». Её пальцы аккуратно обвели тонкие бинты, завёрнутые вокруг запястий, проверяя, всё ли на месте. Стараясь не двигаться лишний раз, она поправила свою кепку, натянув её ещё ниже на глаза.  Это не первый раз, когда ей приходилось быть в таких местах, но каждый случай — по-новому. Каждый раз, каждый шаг — опасен по-своему. Китаянка тихо выдохнула, поправила капюшон, откидывая часть тени на лицо, и, не колеблясь, ринулась к каракое-бару. Теперь ей предстояло только решить, как дойти до цели. Без лишних разговоров и суеты. Сейчас или никогда.

***

Каннам. Поздняя ночь. Столица гудела неоном и ритмами клубов, как огромный организм, не желающий спать. Улицы блестели от дождя, отражая свет рекламных вывесок и дорогих иномарок. Воздух был насыщен влажным теплом, паром уличной еды и тонким запахом дешёвых духов, которыми пахло от проходящих мимо девушек. На узкой улице, в тени блестящих фасадов, прятался караоке-бар — без вывески, только алые иероглифы на матовом стекле и мягкое урчание басов изнутри. Этот бар не искал клиентов. К нему приходили только те, кто знал, что ищет. Перед дверью стоял охранник. Высокий, как шкаф, с лицом, будто вырезанным из камня. На шее его тянулась татуировка с чешуйчатым змеем, ползущим к уху. На противоположной стороне улицы стоял он. Джокер. Пальцы сжимались в кулаки. Лицо было спокойным, почти отрешённым, но в глазах плескался огонь — не ярость, а то, что приходит после неё. Решимость. Он пересёк улицу. Его шаги глухо отдавались по мокрому асфальту. Охранник поднял взгляд, не двигаясь. — Мне нужен Дядя из Шанхая, — кинул Джокер, глядя прямо в глаза, спокойно, почти вежливо. Тишина. Где-то вдалеке залаяла машина. С крыши капнул дождь. — Он не принимает гостей, — ответил охранник глухо. — Сегодня примет, — Джокер сделал шаг вперёд. — Передай ему, что я пришёл вернуть бабки. И охранник улыбнулся — чуть-чуть, опасно. Как хищник, который знает, что будет есть этой ночью. — Что-то много сегодня гостей у господина… — мужчина усмехнулся, молча посторонился — тяжёлая дверь с громким скрипом открылась внутрь. Джокер вошёл. Его сразу окутала густая пелена дыма. Внутри караоке-бара не было ни песен, ни смеха — только низкий, ритмичный бит откуда-то из глубины. Красная подсветка лилась с потолка, отражаясь в полированном полу и вспыхивая на линзах камер, спрятанных в углах. Казалось, будто ты оказался в подземном тоннеле ада, где даже стены дышат и наблюдают за каждым твоим шагом. Запах был ядовитым. Смесь палёной травы, дешёвых благовоний и чего-то сладкого, похожего на сироп или липкую патоку. Он въедался в кожу и одежду. Где-то на диванах, в полумраке, мелькали силуэты — девушки в латексе, мужчины в костюмах, что-то шепчущие, вдыхающие, втягивающие. Но Джокер не смотрел по сторонам. Он шёл прямо. Коридор был длинным, обшитым мягкой тёмной тканью. На пути — двери. Все разные. Одна была обита железом, другая — лакированная с иероглифами, третья — вся в царапинах. У каждой стоял человек. Иногда — парень в костюме. Иногда — тип в маске. Иногда — что-то посередине. Все молча кивали, показывая вперёд. Джокер не останавливался. В конце — ещё двое. Широкие, как холодильники, одинаково одетые в чёрные рубашки и кожаные перчатки. На щеках — выбитые полосы, как у тигра. Они переглянулись и тут же потянулись к ручке. Двери скрипнули. Комната была маленькая и будто задушенная в собственных стенах. В воздухе стояла вязкая смесь химии, старого табака и чего-то… остро-сладкого, почти как карамель, сваренная в аду. Красный свет не столько освещал, сколько выжигал глаза, превращая углы в кляксы, а лица — в маски. Центр комнаты занимал массивный чёрный стол, на котором не было ни ноутбука, ни документов — только пепельница из толстого стекла, абсолютно чистая и пугающе аккуратная. На её поверхности выстроились четыре тонкие, ровные дорожки измельчённых кристаллов. Что-то между стеклом и солью, но с металлическим блеском. Дядя из Шанхая склонился над пепельницей. Он тянул слишком медленно, с наслаждением, словно вдыхал аромат дорогого вина. Его ногти были длинные, покрытые черным лаком. Они блестели, пока Дядя ловко подравнивал дорожки маленькой картой. Потом — короткое движение. Он сделал вдох. Глубокий. Без суеты. Одной ноздрёй, пока вторая слегка подрагивала от напряжения. Он откинулся назад. Улыбнулся. Широко. Как человек, который только что вдохнул собственное спасение. На нём была простая чёрная футболка, обтягивающая сухое, жилистое тело. Темные штаны, босые ступни. Его лицо — картина ужаса и одержимости: татуировки китайских иероглифов покрывали кожу от лба до подбородка, как древнее проклятие, которое он сам себе выцарапал. Его глаза прятались за черными, узкими очками, похожими на дешёвую винтажную дрянь, купленную на улице. Но сквозь них чувствовался взгляд — скользкий, беспокойный, как у хищника на кокаине. И тогда он заметил Джокера. Он не вздрогнул, не удивился. Только моргнул медленно, как будто перед ним снова вылез таракан. — Кидай бабки на стол, — проговорил он, растягивая слова, будто пробовал их на вкус. — Ща закончу и пересчитаю. Джокер не шелохнулся. В комнате повисло напряжение. Музыка из-за стены играла слишком медленно, как будто в других измерениях. Дядя выгнул бровь. Потом — засмеялся. Хрипло, странно, как будто он и сам не до конца понимал, почему. — Что?.. — протянул он, приподнимаясь, — Неужели ещё один человечек наебал охранника и пришёл за просранными деньгами этой ночью?.. Ну что за невезуха… Вы, корейцы, всегда меня удивляете! Он щёлкнул ногтем по пепельнице, будто отдавая залп артиллерии. — Ты кто, а? Герой? — Дядя протянул руку, словно хотел потрогать воздух рядом с Джокером. — Говори быстро. Пока я добрый. Ха Джун не двигался. Он стоял, как тень, прямо посреди этой красной коробки, где всё было слишком жарким, слишком тихим, слишком мерзким и тяжело дышащим. Дым из кальяна, впитавшийся в стены, будто шевелился. Словно воздух сам слушал, чем всё закончится. — Чжан Чжуньфэй, — бросил Джокер спокойно. — Проиграл деньги. В вашем казино. Не свои — дочери. Чжан Джи Ён. Имя прозвучало в комнате, как выстрел. Не громко, но с точкой. Джокер не придавал ему драматизма. Он просто поставил факт на стол, как бы говоря: вот она, причина, по которой я сейчас не в баре с пивом, а здесь, среди наркоты, сумасшедших и смерти. Дядя из Шанхая оторвал взгляд от пепельницы. Он поднял бровь — сначала в удивлении. А потом — в интересе. Медленно, как будто услышал забавную загадку. — Чжан… — пробормотал он. — Чжуньфэй… ммм… Это что, тот противный коротышка? — он чмокнул языком, вспоминая, и почесал затылок с какой-то почти детской наивностью. — С обгрызенными ногтями и дыханием, как из унитаза?.. А, нет… это Чжан Тянььюй… вот, блин! Он оскалился. Улыбка расползлась, как чернила по мокрой бумаге. И вместе с ней — татуировки. Иероглифы, чёрные и хаотичные, словно ожили вместе с растянувшимися в безумии мышцами лица. — Мня-мня-мня… Знаешь, сколько у меня таких должников? — кивнул он, больше себе, чем Джокеру. — Не помню я никакого Чжуньфэя, тупица! Дядя щёлкнул ногтем по стеклу пепельницы. Металлический звук врезался в тишину. — А вот Джи Ён… — тут он медленно повернул голову. Его улыбка осталась, но в ней теперь не было ничего человеческого. — Не знаю я никакой Джи Ён. И если она — его дочка, жена или собака, мне как-то похуй. Он резко подался вперёд, опершись на локти. Взгляд из-за чёрных узких очков прожигал воздух между ними. — Ты думаешь, я должен кого-то пожалеть, потому что дворовой ублюдок привёл в мир ещё одну никому не нужную блядь, а потом слил всё в автоматах? Китаец рассмеялся. Звук был как скрежет, как будто кто-то провёл ложкой по внутренностям металлической банки. — Ты зря пришёл, герой. Или, может, думаешь, можешь забрать бабки обратно? Просто так? Потому что ты влюблённый и на понтах? Дядя снова потянулся за картой. Поскрёб кристаллы. Пригладил, выровнял. — Знаешь, что мне нравится в людях вроде тебя? — пробормотал он. — Вы пахнете смертью задолго до того, как кто-то вас убьёт. Он поднял голову. Оскалился. Всё лицо — в чёрных узорах, весь разум — в трещинах и раздробленных кристаллах, что он раз за разом вдыхал через нос. — Так что давай, парень. Скажи мне, что ты хочешь. И не забудь, что это — Каннам. Здесь желания исполняются только у тех, кто готов за них сдохнуть. Пха-ха-ха!.. Джокер смотрел на него сверху. Высоченный, как тень, как бетонная стена в полночь. Его лицо оставалось холодным, но в челюсти уже играл напряжённый спазм.  Ха Джун не отступит. Не здесь. Не перед этим человеком, что корчит ему рожицы, нюхает кристаллы и играет в бога, сидя в этой дряхлой комнатушке. Он видел много таких, как этот. И больше половины уже лежали в гробу. Безумие, что плескалось в глазах Дяди из Шанхая, было не показушным — оно там жило. Разрослось. Заколосилось. И теперь жрало изнутри не только его, но и всех, кто попадал в эту ловушку. Но Джокер не дрогнул. Плевать, сколько людей здесь были покалечены или вовсе убиты. Ха Джун был из тех, кто почувствовал касание жнеца ещё в далеком детстве. Он сам — его любимчик. И тут — движение. За спиной у Дяди, рядом с пыльной колонкой и висящими гирляндами, дрогнула фиолетовая блестящая шторка. Она отъехала в сторону с мягким шелестом, как змея по шелку. И оттуда вышел кто-то… Худой. Высокий. Волосы — выгоревшее золото. Липкие от пота. Жующие губы. Персик в руке.  Неизвестный паренёк напевал что-то себе под нос, старую поп-песню, и казался отстранённым, словно вообще не замечал, где находится. На нём была растянутая белая майка и красные спортивные штаны. Через глаз — огромный шрам, как молния, рвущий кожу от брови до скулы. Сердце Джокера глухо ударилось в грудную клетку. Он узнал этот рубец. Тэсу. Когда-то — напарник Джи Ён во времена службы в клане, в низшем филиале, в портовом городе Инчхон. И вот он — здесь. Тэсу остановился, повернул голову. Он не сразу узнал Джокера — взгляд был помутнён, будто пропитан тем же, что и воздух. Но потом — щелчок. Внутри. В здоровом глазу. Он узнал. И Джокер почувствовал, как напряжение в комнате стало твердеть. Как будто стены начали медленно сжиматься. И воздух, пропитанный сладким дымом и угрозами, стал отдавать порохом. Тэсу не улыбнулся. Он просто стоял, смакуя сладкий персик, глядя на Джокера так, будто перед ним встал призрак старой жизни, которую он давно и с радостью закопал на пустыре. А Дядя из Шанхая тем временем чувствовал. Он видел. Он пил эту атмосферу, как амброзию. Красноволосый рассмеялся — тихо, как псих, что слышит голоса только в голове. — А вот это уже интересно, — ехидно протянул он. — Выходит, у нас тут семейный ужин? Откуда ты знаешь этого смельчака, Улыбашка Тэсу-у-у?.. «Что-то не так». Ха Джун не сводил глаз от Тэсу и уже знал — этот человек перед ним не тот, кем казался раньше. В его движениях сейчас не было той уверенной, жестокой расслабленности. Плечи блондина были напряжены. Он перестал напевать. Персик в руке сжался, мякоть просочилась сквозь липкие пальцы.  Но Тэсу ничего не делал. Только смотрел. И молчал. — Где Джи Ён? — спросил Джокер. Глухо. Без церемоний. Тишина. Тэсу взглянул на него… и только усмехнулся. — Тебе это… знать необязательно, — протянул он, вытирая пальцы о штаны. Голос был другой. Сухой. Почти равнодушный. Будто внутри него что-то вымерло. Джокер крепко сжал кулаки. Рванулся. Не выкрикнул, не бросился — именно рванулся. Внутри зажглось всё: и грязные улицы, и кровавый асфальт, и ржавые клетки для боёв, и… память о Джи Ён, как она смеялась с глупых шуток У Ина, как при малейшем стрессе курила, как впервые коснулась его руки. Но… Чужая ладонь остановила Джокера. Жесткая, как якорь. Холодная и скользкая, как шея мертвеца. Дядя из Шанхая уже был рядом. Никто не заметил, как он подскочил.  Улыбка — почти детская, но с чем-то… грязным. — Что это ты себе позволяешь?.. — почти пропел красноголовый Дядя, отбрасывая свои дешевые очки в сторону. Он наклонился ближе — так, что Ха Джун учуял мерзкий запах порошка, сладостей и чего-то металлического. — Я тебя разве приглашал к моему столу, как родного?.. Или ты думаешь, здесь правила уличных шавок действуют? И тут в его худощавой руке появляется клинок. Острый, тонкий, кривой, с рукояткой, обмотанной старой зелёной тканью. Лезвие уже почти в животе Джокера. Угрозы нет — есть факт. Чистая, искренняя готовность воткнуть. Дядя из Шанхая оскалился. Смех вышел рваным. Как скрип ржавых качелей. — Я тебя сейчас распорю, как грёбаного кальмара, — выдохнул он, и клинок чуть вдавился в ткань черного лонгслива Джокера.. Но тут — смешок. — Алё, Дядя, — произнёс Тэсу, лениво, будто насмехаясь над детской истерикой. — Полегче… он же просто спросил. Дядя застыл. На полсекунды. Потом… резко отшатнулся, словно его ударили невидимой ладонью. Забитое лицо изменилось — улыбка слетела, губы задрожали, узкие глаза — моргнули несколько раз, как у бездомной собаки, на которую накричали. — Я… — пробормотал он. — Я же просто хотел… Он не слушался… И вот он уже хнычет. По-настоящему. Склонив голову набок, китаец издаёт тихие сдавленные звуки — не фальшь, не подыгрывание. Что-то внутри него действительно, честно сжалось от обиды.  — Я же хотел, чтобы всё было красиво… — Дядя из Шанхая всхлипывает, опуская клинок. — Это он всё испортил!.. Наругай его, Тэсу!!! Джокер только повёл бровью. Глянул на почти ревущего Дядю, на скривленного от стыда Тэсу и на клинок хныкающего щенка, что тут же был отброшен в другой конец комнаты. — Так нечестно! Улыбашка Тэсу-у-у… почему ты злишься на меня?.. Уа-а-а… я расскажу всё Мэй-Мэй! Ха Джун смотрел — уже знал. Что бы здесь ни происходило — это глубже, темнее и безумнее любого пиздеца. И Джи Ён ни в коем случае не должна оказаться в сердце этого хаоса. Он уже почти срывается. Сердце бешено колотится, кулаки сжаты. Парень уже не слышит ни шипения кальянов, ни отдаленных басов, ни писка дешёвой корейской попсы из старых колонок. Он хочет разорвать. Просто взять Тэсу за шкирку и вдавить его невинную морду в тот липкий персик. И разнести наконец этот блядский караоке-бар к чёртовой матери. Но Тэсу поднимает руку. Мягко. Неторопливо. — Я думал, ты присматриваешь за ней, — говорит он тихо. Голос без злобы, но в нём есть что-то… резкое. Как гвоздь, вбитый в деревянный гроб. — Но какого-то хрена потом я узнаю от своих парней, что Джи Ён пьяная в хлам дерется с другими ребятами из отряда по проституции. Интересно получается, не находишь, Джокер? А у самого Джокера внутри всё сжимается. Он знает, как устроены такие истории. Слишком хорошо знает. Он видел, как заканчиваются ночи в грязных переулках Каннама. И его дыхание сбивается. Тэсу подходит к столу Дяди. — Но это было больше недели назад, так что выдохни, Джо-кер… Но, блять, как я тебе могу доверить её, а? Ответь мне, — спрашивает блондин, усаживаясь в мягкое кресло. Засаленные штаны скользят по полировке. Он вытягивает ноги и спокойно кладёт их на стол, рядом с пепельницей, в которой остались крошки кристаллов. А Дядя из Шанхая всё ещё мотается по комнате, как щенок, которого оттащили от миски. Он то всхлипывает, то утирает нос, то плачется в стену: — Я же почти воткнул, я же был рядом, он такой невежливый… — Умолкни, Дядя, — бросает Тэсу, лениво, не повышая голоса. И тот — замолкает. В секунду. Только судорожно шмыгает носом и, прижав кулак к груди, садится в углу на пол. Джокер не понимает, что происходит. Эта комната — пантомима. Тэсу ведёт себя так, словно вообще не участвует в разговоре. Он достаёт зажигалку, вертит её в руках, смотрит на потолок. И тут он тянет. Без эмоций. Почти устало. — Где она сейчас — тебе знать не нужно. И те деньги я тебе не отдам, — одноглазый делает паузу. Улыбается. Почти с сочувствием. — Джи Ён прекрасно в курсе, как их вернуть. Вот тут — что-то трещит. Опять внутри Джокера. Слова впиваются в грудь. Не криком. Не угрозой. А именно тем, как они сказаны. Слишком буднично. Слишком спокойно. Как будто её уже отдали. Как будто она уже продана. Как будто всё уже решено — и не в её пользу. И страх просачивается сквозь ярость. Он вспоминает её. Как она попивала вино на балконе его квартиры, облокотившись на перила. Как злилась, когда он отказывался есть свою порцию. Как смотрела на него сквозь сигаретный дым и вымучено улыбалась. «Я помогу, Джи Ён. Вытащу тебя и заберу деньги». Джокер взрывается. Рвётся вперёд — резко, дико, с лицом человека, которого уже ничто не остановит. В его руках не оружие, а его натренированное годами тело и дикая ярость.  Он хочет схватить Тэсу, вырвать у него правду, выбить из него всю дурь, вырезать его молчание и заткнуть дыру в груди, что растёт с каждой секундой. Но что случится дальше — зависит только от того, кто успеет первым.