XLII. Вернуть (2)

Дряхлая комнатушка заполняется адом. Красный свет качается в полумраке, будто дышит. Потолок низкий, стены давят. В дыму от кальяна всё плывёт, а гирлянды то и дело подрагивают, будто сами не выдерживают напряжения. Тэсу мягко улыбается на выпад Джокера, а потом резко уходит в сторону и орёт что-то охранникам своим хриплым, прокуренным голосом. Чёрная волна бойцов врывается внутрь. Джокер выпрямляется во весь рост — высокая, почти нереальная фигура. Свет неона из тут же открытой двери бросает рыжие блики на его скулы, а две золотые серьги на ушах сверкают в темноте, как острые клыки зверя. Его глаза — светлые, холодные, отражают кровавый свет ламп, и в этом мерцании угадывается предвкушение. Он улыбается. Настоящий, безумный оскал. Джокер любит это чувство — предгрозовое. Это дикое, почти звериное предвкушение. Первый боец бросается вперёд — ошибка. Глухой удар — и тело летит назад, сминая один из дешёвых диванчиков. Под ним трещит пол. Джокер резко поворачивается — и локтем влетает в лицо следующему, приправляя это движением плеча. Хруст. Кровь. Кто-то орёт. Кто-то матерится. Кто-то уже ползает по полу, пытаясь собрать выбитые зубы. Кокаин пылью взлетает в воздух, когда один из бойцов отлетает прямо в стол, на котором только что Дядя из Шанхая нарезал себе новую дорожку. Стекло трещит. Последняя дорожка рассыпается под его недовольный писк, исчезая в дыму и хаосе. Дядя резко поднимает голову — и вдруг начинает хлопать в ладоши, как ребёнок на утреннике. Он счастлив. — ДААА! ЛУЧШЕЕ КИНО В МОЕЙ ЖИЗНИ! — орёт он, и его красная бритая башка прыгает вверх-вниз, будто заводной игрушке. Гирлянды раскачиваются, тени пляшут по стенам. Весь пол уже в крови, пепле и стёклах, но Джокер двигается так, будто не чувствует ни усталости, ни боли. Тэсу стоит, не вмешиваясь. Он молчит. Только внимательно следит за каждым движением Джокера, будто анализирует. Ха Джун молниеносно уклоняется от следующего удара, вбивает колено в грудную клетку одному, сразу же локтем — в челюсть другому. Плечи работают, как у бойца на ринге. Руки — точны, быстры. Глаза горят. Две серьги в правом ухе блестят, отражая каждый всполох неонового света. Всё это — хаос, грязь, наркотический угар и жестокая поэзия улицы. Он — одно целое с этим боем. Оставшиеся бойцы замирают на секунду, сверяются взглядами. Потом — почти синхронно — вытаскивают короткие, тускло сверкающие в неоне кинжалы.  — НОЖИ! — истерически взвизгивает Дядя из Шанхая, заваливаясь в подушки в углу. Его ладоши снова начинают хлопать — теперь быстрее, взахлёб. — Ва-а-а… как в самом настоящем фильме!!!  Он вытирает слёзы радости тканью своей футболки и, как ребёнок в цирке, вытягивает шею вперёд, чтобы не упустить ни одного удара. Бойцы двигаются осторожно — теперь они не рвутся. Они скользят по полу, будто хищники, чувствуя, что перед ними тот, кто не ломается с наскока. Джокер улыбается шире, язык медленно облизывает разбитую губу. На подбородке кровь — его? чужая? неважно. Он будто тянет этот момент — напряжение перед штормом. И первым делает выпад. Клинок царапает кожу на боку — не глубоко, но больно. Джокер отшатывается, ловит дыхание, шипит… и в следующий миг — впечатывается лбом в нос нападавшему. Тот болезненно падает, выронив нож. Джокер подбирает его в движении, разворачивается и с ревом бросает в следующего. Кинжал входит в чужое бедро — с хрустом. Противник валится на колени. Следующий кидается сзади — Джокер резко уходит в сторону, хватает его за шею, бьёт затылком об стойку с микрофонами. Всё валится. Искры. Стекло. Звук падающего железа смешивается с криком боли. — УХХХХААА!!!— вопит Дядя, проливая реки слёз. Он хлопает, как безумный, ногами стучит по полу. Джокер, раненый, тяжело дышит, но глаза всё ещё горят. Ему нужно добраться до Тэсу, потому что она — его свет — ждет. Потому что он не позволит, чтобы её горе было напрасным. Один из бойцов в последний момент наносит резкий, сильный удар снизу — Джокер уходит, но не до конца. Лезвие вскользь разрывает плечо, и кровь хлещет на стену. Он падает на колено, секунду не двигается… — ВСТАВАЙ! — визжит Дядя. — ДЖОКЕР, УБЕЙ ИХ ВСЕХ! ДЕЛАЙ ЭТО, МАЛЫШ! Безумец поднимается с подушек, держа в руках золотой микрофон, словно это скипетр.  Он коронует этот бой. Джокер выпрямляется. Его лицо перекошено, но в глазах — лед. Он хватает ближайшую стойку от кальяна и врубает ею одному из бойцов прямо в горло. Тот падает. Второй подбегает — Джокер ловит его под дых.  Сокрушающий удар!  Бедолага летит в зеркало.  Бум.  Осколки, кровь, хрип. Последний пытается бежать. Не успевает. Джокер догоняет, тянет за шкирку, бьёт головой о край стола, и жертва сникает. Тишина. Разбитые гирлянды мигают, одна искрит, музыка оборвалась. Пол усеян телами, кровью, осколками и порохом. В воздухе — жар, как после неистового огнева. Джокер стоит посреди этого ада, раненый, тяжело дышащий, но живой. Победивший. Он уже не улыбается — смотрит на Тэсу холодным взором своих светлых очей из-под запачканной алым челкой.  Тэсу же не двигается. Только глядит на него в ответ с тем же спокойствием. И чуть-чуть, едва заметно — кивает. А где-то в углу, завывая от восторга, скачет Дядя из Шанхая: — Тэсу, я его вспомнил! Я видел его на складе за Сеулом! Это… ДЖОКЕР! ДЖОООККККЕЕЕЕЕЕРРР!!! Бойцы на полу хрипят, корчатся, сплёвывают кровь и стонут. Пол укрыт алым, и уже не разберешь, какая лужа кому принадлежит. Джокер стоит посреди этого хаоса, спина чуть согнута, плечи вздымаются от сбитого дыхания, волосы прилипли ко лбу. Он не торопится — его глаза шарят в дыму, ища одну лишь тень. Джи Ён. Но тут из темноты с визгом вылетает Дядя из Шанхая. — Он мой!!! — орёт он, будто делает предложение. — СЛУЖИ МНЕ, ДЖОКЕР!!! Я дам тебе всё… бабки, кокс, тёлок, бар… Хочешь бар?!.. Забирай всю улицу! Красноголовый прыгает к Джокеру, пускаясь в пляс, на ходу обнимает его широкую спину.  Но Ха Джун только врезает ему локтем в грудь и резко отшвыривает в сторону. — Убери руки, — сипит уличный боец. Дядя летит в стену, соскальзывает на пол и начинает хохотать — звонко, с надрывом, как безумец, который нашёл родственную душу в подземном царстве. — О-о-о, Тэсу, он так мне нравится!!! — сквозь смех тянет Дядя, размазывая слёзы по татуированному лицу. — ЛЮБЛЮ! ЛЮБЛЮ! ЛЮБЛЮ!!! Джокер поворачивается к Тэсу. Он весь в крови, на лице — напряжение, как перед бурей. Боец возвышается над блондином и холодно тянет: — Где она?  Тэсу смотрит на него с неизменным выражением. В глазах — тишина. И чуть-чуть интереса. — Где Джи Ён? — повторяет Джокер, и в этот раз голос уже срывается. Злость пульсирует в венах. Тэсу молчит. Смотрит. — Говори, ублюдок, — он делает шаг ближе, кулаки сжаты. И тут — будто взрыв за стеной: — Да кто такая ваша Джи Ён, а?! — во весь голос визжит Дядя, взмахивая руками, как кукольник без нитей. — Что за делишки ты скрываешь от меня, Улыбашка Тэсу?! Джокер сжимает кулаки. Его дыхание сбивается. В голове — хаос. Воспоминания хлынули, будто кто-то открыл давно забытый на чердаке шкаф: Джи Ён с окровавленными руками. Её спина, покрытая шрамами. Холодные подвалы, железо, крики. Её сиреневые глаза — в тусклом свете, полные страха и вины. Он рвёт Тэсу за грудки, встряхивает. — Говори, — Ха Джун вот-вот взорвется. — Вы отправили её отрабатывать деньги? Снова?  Тэсу чуть опускает взгляд. Потом — медленно — поднимает его обратно. В глазах — всё та же мягкая, пугающая тишина. И вдруг он усмехается. Тонко, почти тепло. — Эй, Дядя, — обращается он к обиженному безумцу. — Этот парень ищет нашу Мэй-Мэй. В комнате становится тихо. Даже хрип бойцов отдаляется, уступая место только белому шуму. Голова Дяди из Шанхая резко дёргается, будто ему в ухо влепили. Он поднимается, узкие глаза распахиваются в дикости. Длинный палец вытягивается и с дрожью указывает на Джокера. — Это чё… парень Мэй-Мэй?!! — визжит с диким ужасом красноголовый. Он отходит, закрывает ладонями свое татуированное лицо, затем снова открывает, делает шаг вперёд, запинается, и, как ребёнок в истерике, валится на колени. — Нет! — ревёт Дядя. — Нет… моя Мэй-Мэй!!! МОЯ, БЛЯДЬ, ПРИНЦЕССА! МОЯ! И ОНА С ЭТИМ?! С НИМ?! — он указывает на Джокера, как на чумного. — Тэсу, объясни мне, сука!!! Китаец рыдает, шмыгает носом, вытирает татуированные щёки, качается взад-вперёд, будто его бросили. — Она обещала, что вернётся… она сказала, что мы пойдем в караоке-е-е… я даже трек поставил… Мэй-Мэй! — всхлипывает он, будто мир рухнул. Тэсу стоит спокойно. Внимания на Дядю не обращает — смотрит в упор на Джокера. — Последний раз спрашиваю, — выдыхает уличный боец сквозь зубы. Мгновение — лицо Тэсу меняется на прежний вид. Блондин больше не напряжен, не серьёзен. Он смотрит на Джокера спокойно, как будто всё происходящее — это лишь затянувшийся сон. И улыбается — мягко, даже по-доброму. — Эх, ну и ну… — тянет одноглазый с тихой усмешкой. — Не смотри ты на меня так агрессивно, Джокер! Твоя невеста ушла минут пять назад до того, как ты сюда заявился. И те деньги, между прочим, Дядя отдал ей сразу! Молчание. — Что?.. — Говорю, Джи Ён забрала деньги. Дядя сам отдал, — кивает Тэсу, как будто речь идёт о пакете с продуктами. Глаза Джокера распахиваются — не от гнева. От непонимания. От растерянности. Он пришёл ради неё. Бился. Разносил всё. А она… уже всё уладила? — Зачем тогда… Тэсу чуть склоняет голову. И в его взгляде появляется что-то очень личное. Будто он вдруг понял: Джокер действительно влюблён. — Хе-хе-хе, чагынэ точно меня убьет за это, но… — смущенно тянет блондин, прикрывая свой одинокий глаз ладонью. — Ты хоть в курсе, кто такая Джи Ён на самом деле? Пауза. — Её настоящее имя — Дзэн Мэй. Тэсу пускает смешок, а Дядя, лежащий на полу, замолкает. Красноголовый моргает, потом резко поднимается на ноги, сопли всё ещё блестят под носом. Он смотрит на Тэсу, как на идиота. — В смысле… Дзэн Мэй? Джи Ён?! — узкие глаза становятся круглыми. — Ты о чём говоришь, придурок-Тэсу?! — Она сменила имя, — спокойно отвечает Тэсу, возвращая себе прежнюю невозмутимость. — После того, как покинула отряд господина Кана.  — Чего?! — визжит Дядя, хлопая себя по лысине. — Моя родная кровинушка Мэй-Мэй решила стать кореяской?!.. Какая нахуй Джи Ён?! Да это имя звучит, как вонючее кимчи на свинце! Он чуть не опрокидывает кальян снова и скачет на месте, будто ищет, кого ударить первым — себя или стены. — Зачем ей это?! Зачем ей быть одной из этих, этих, этих… Тэсу смотрит в сторону, устало вздыхает. Джокер пытается понять, правильно ли он услышал. В голове крутится. Кровь продолжает литься из плеча, но ему уже плевать. Он не может собрать цельную картину. Дзэн Мэй. Мэй-Мэй. Элитный отряд. Подвалы. Шрамы. Тэсу улыбается так, будто ничего и не произошло — ни драки, ни крови, ни слов, перевернувших всё. Улыбка у него мягкая, почти невинная. Он выглядит чересчур довольным, даже слегка смущённым, словно ловит себя на какой-то нелепой мысли. Он хлопает Джокера по плечу — легко, дружелюбно. Почти по-семейному. — Да всё с ней в порядке, — говорит он весело, как будто Джокер только что едва не разнёс пол-караоке-бара. — Я спрашивал её про тебя… Она только покраснела, буркнула что-то под нос и послала меня. Сильно. В стиле чагынэ, ха-ха! Он хихикает. Джокер же стоит неподвижно, высокий, как башня. Тело горит от боли, но он почти не замечает. В голове — пустой гул. Зачем? Зачем вся эта сцена? Зачем они молчали? Зачем позволили ему взорваться, если она просто забрала деньги и ушла? Он не может злиться на Дядю — тот итак полный идиот. Он и сам, кажется, не знал, что его обожаемая Мэй-Мэй — это Джи Ён. Или наоборот? Он не знает уже сам, кого он хотел спасти. Девушку, которую любил? Или ту, которую не знал? Или они одна и та же? Мысли путаются, как провода старого микрофона в этом дряхлом караоке-баре. Он моргает, чувствуя, как сквозь грудную клетку прокатывается тупой резонанс немых вопросов. — Ты прошёл поверку! — весело заключает Тэсу, делая шаг назад и разглядывая Джокера, как свежевышедшую модель автомобиля. — Теперь я точно могу доверить тебе нашу Мэй-Мэй. Он произносит это как-то легко, почти с нежностью. Словно говорит о младшей сестре.  Джокер рефлекторно сжимает пальцы в кулак. И тут, будто по команде, в кадр влетает Дядя из Шанхая, размахивая руками, как свирепая птица. — Что, блять, значит «доверить»?! — орёт он, расталкивая стулья и спотыкаясь о полумёртвого бойца. — Я никому её не отдам! Это моя Мэй-Мэй! МОЯ! Ясно вам?! Он хватает себя за грудь. — И Джокера я никому не отдам! Он теперь мой! Джокер смотрит на обоих. На Тэсу — с его наивной, почти искренней, но жутковатой добротой. На Дядю — весь в пепле, соплях, с горящими глазами сумасшедшего. На бойцов, валяющихся по полу, как сломанные игрушки. Ха Джун делает шаг назад. Потом — второй. С трудом выпрямляется. По плечу течёт кровь — не смертельне ранение, но гадкое. Бок ноет, пульсирует тупой болью. Он ничего не говорит. Просто разворачивается и выходит. Тяжёлый хлопок дверью разносится эхом по бару. Свет мигает. Один из фонарей искрит. Где-то на улице шумит Каннам — ночная жизнь продолжается, словно в одном из его скрытых заведений не пролилось ни капли крови. А Джокер идёт, медленно, с чуть пошатывающейся походкой. Тонет в ледяных каплях проливного дождя, расслабляется. Сзади — разнос, хаос, оставленный им след. Впереди — всё то, чего он до сих пор не понял. Джи Ён… Дзэн Мэй… Мэй-Мэй… Кто она теперь — для него? Ответа нет. Только шаг за шагом — дальше от бардака. Ближе к правде. Или — к новой лжи.

***

Комнатушка плывёт в дрожащем свете: красный неон от ламп под потолком сливается с мерцающим фиолетом гирлянд. Всё выглядит так, будто это внутренности дешёвого гангстерского сна — грязь, кровь, дым и глупый праздник насилия. На полу, между хрипящими телами сидят двое: Тэсу и Дядя из Шанхая. Один молчит, другой бурчит. — Она… — Дядя щурит глаза, перебирая носком ботинка выбитые зубы кого-то из своих. — Она даже мне не сказала… Даже мне, своему Дяде! Какого хрена она взяла это ваше… ким… кимчийное имя?! Он бросает взгляд на Тэсу, полный негодования и боли, как у старой бабки, которой не уступили место в автобусе. — Дзэн Мэй! Чистая китайская кровь! А она что? «Джи Ён», блин. Звучит как… как… как что-то, что застряло у тебя в горле! — Может, это просто её дело, — тихо бросает блондин, прикрывая ладонью единственный глаз. Он выглядит усталым. Даже слишком. — Она давно ушла. Она больше не Дзэн Мэй, не Мэй-Мэй и даже не чагынэ. Смекаешь? — «Чагынэ» тоже по-дебильному звучит. Но я и не удивлён: это же Джинхо придумал! Выражение лица Тэсу меняется в мгновенье. Он замахивается на Дядю, а тот только перекатывается на полу и скулит, как обиженная псина. — Закрой свой поганый рот и больше не смей упоминать Джинхо в своих тупых претензиях, понял?! — блондин почти шипит, а красноголовый обиженно сворачивается калачиком. — Джи Ён не твоя, и не наша. Она ушла — и оставила всё позади, как и Джинхо… Ясно? Дядя шумно втягивает воздух, но не успевает взорваться — из динамиков треском выливается фон, что-то где-то коротит, и за колонками, за блестящей шторкой, раздаётся шелест. Плавный, не торопливый. Темная фигура выходит из-за занавеси. Невысокая, в чёрной толстовке и кепке. Шагает мягко, слегка покачиваясь, будто только что проснулась. Под ногами — кровь, битое стекло, ошмётки чей-то куртки. Она стягивает капюшон. Потом — кепку. На голове — растрёпанный пучок, выбившиеся черные пряди. Глаза уставшие, с глубокой тенью синяков. Она зевает, потирает лицо. И тут… с визгом поднимается Дядя из Шанхая. Он ползет к ней, как в дешёвом фильме про японское раскаяние, хватает чужие ноги и смотрит снизу вверх, как раб на своё божество. — Дзэн Мэй… — его голос дрожит, срывается на китайский язык. — ты… предательница!!! Он утыкается лбом в её колени, начинает причитать: — Почему ты сменила имя?.. Ты выбрала кимчи! ТЫ! ВЫБРАЛА! КИМЧИ!!! Джи Ён же удивленно вскидывает брови. Несколько секунд — абсолютное молчание. — Успокойся, — тянет она чуть хрипловато и проводит ладонью по коротким, окрашенным в красный, чужим волосам. Тэсу сидит сзади, всё так же в тени гирлянд, и тихо, почти про себя, улыбается. Он знал, что так будет. Разгромленная комнатушка всё ещё дышит кровавым светом, будто сама на грани смерти. Гирлянды трепещут, как нервы после драки. Тела на полу стонут: кто-то хрипит, кто-то шевелится в полусознании. Джи Ён морщит нос. Смотрит по сторонам, разглядывая лужи крови, осколки, разбитую мебель. Потом опускает взгляд на Дядю, всё ещё прижавшегося к её ногам. Она слегка отпихивает его носком кроссовка. — Что за… что тут произошло, пока я спала? — ворчит китаянка, почувствовав неприятный хруст под подошвой. Дядя уже приоткрывает рот, чтобы воскликнуть, но Тэсу поднимает указательный палец и шипит на собачонку: — Цыц.  Дядя фыркает, но смыкает рот. Издаёт жалобное повизгивание, словно его обидели. Тэсу, всё ещё с лёгкой улыбкой, поднимается с пола, отряхивает красные спортивки и говорит: — Тут только что был Джокер. Джи Ён резко поворачивает голову. Моргает. — Что?  Она смотрит на него, не веря. Он что, прикалывается? Но следы говорят сами за себя. Кровь, вмятины на стенах, обломки мебели… Она бегло шагает к Тэсу. Останавливается вплотную. Глядит опасно. В глазах — стальной вопрос:  «Что ты, блять, сделал?» Тэсу поднимает руки в воздух, невинно улыбается: — Он пришёл за твоими деньгами. Хотел помочь тебе, прикинь. А я просто… хотел проверить, справится ли наш зять. Ну, и чтобы понять, может ли он защитить тебя на улицах Сеула, я ему сказал, что… Хлопок.  Громкий, чёткий. Джи Ён отвешивает ему подщёчину — звонкую, от души. Голова блондина чуть откидывается в сторону, но он продолжает улыбаться, как будто всё идёт по плану. С угла раздаётся громкий смех Дяди из Шанхая — визгливый, детский. Он хлопает в ладоши и чуть ли не падает назад на тело одного из своих же бойцов. — Вот так! Моя девочка! — пищит на китайском он сквозь хохот. — Угомони свои таланты, Тэсу, — холодно бросает Джи Ён. — Не лезь туда, куда тебя не просят. Девушка проводит ладонью по лицу, жмурится.  — Когда он ушёл?  — голос её чуть дрожит, но в нём звучит стальная решимость. — Пару минут назад, — отвечает Тэсу, довольно потирая щеку. Джи Ён разворачивается и быстрым шагом идёт к выходу. Останавливается только тогда, когда её ловят — чужие руки сжимают девичью талию. Татуированные пальцы. Знакомый запах сладостей и какой-то химозы. Дядя из Шанхая. — Ты опять меня бросаешь… — хнычет он на родном языке, прижимаясь лицом к её спине, — моя Мэй-Мэй, ты опять уходишь от своего Дяди… Она замирает. Секунда — другая. Потом разворачивается. Смотрит на него холодно… но что-то в ней смягчается. Тихий выдох. Рука медленно ложится ему на голову. — Ладно. Сходим в караоке. Только ты и я, хорошо? Как раньше. Его лицо расплывается в безумной улыбке, и он почти подпрыгивает на месте, хлопая себя по щекам от восторга. — Караоке! С Мэй-Мэй! Ага! Ага! Он отпускает её и тут же скачет к Тэсу: — А ты не идёшь! Ты третий лишний! Мы с Мэй-Мэй лучшие друзья навеки! А ты просто лузер, понял?! Тэсу только криво усмехается и смотрит на закрывающуюся дверь. — Даже сумку с деньгами забыла, дурёха… Сквозь тонкие стены доносится звук её шагов, быстрых и уверенных. Тишина тянется, пока гирлянды не замирают, словно поняв, что главное действие закончилось. Но в воздухе что-то остаётся. Недосказанное. Густое, как кровь. Что-то не так.

***

Ночь в Каннаме тяжёлая, как чужие воспоминания. Столица пуста — город словно вымер. Только бесконечный ливень, хлесткий, с глухим свистом падающий на асфальт, крыши, старые зонты у запертых магазинов. Дождь затопил всё — даже неоновые вывески выглядят уставшими. Их свет бьётся сквозь водяную пелену, расплывается в лужах, превращая улицу в жидкий калейдоскоп. Фонари моргают — тусклые, будто из последних сил. Один из них глухо мигает… и гаснет насовсем. Джи Ён летит вперёд, как в бреду. На ней только чёрная толстовка, прилипшая к телу, и тёмные спортивные штаны. Всё пропитано водой. Глубокие лужи обжигают ступни, когда её вансы, с разошедшейся подошвой, хлюпают при каждом шаге.  Клей не выдержал. Но ей плевать. Абсолютно. Плевать на обувь, на промокшую одежду, на пронизывающий ветер. Её дыхание сбивается, грудь сжимается от боли, но она продолжает бежать. Зачем? Может, он уже далеко. Может, пошёл вовсе не домой. Может, он сейчас сидит в каком-нибудь баре, заливая случившееся текилой и злостью. Может, он и вовсе не хочет её видеть. Может, глупая выходка Тэсу забила последний гвоздь в гробу их отношений. Но она всё равно не отступает. Капли срываются с её лица — то ли дождь, то ли слёзы. Длинные волосы слиплись, цепляются за глаза и рот, мешают дышать. Она откидывает их назад, и в этот момент из-под капюшона выскальзывает китайская шпилька. Она стремится куда-то в складки ткани, падает, исчезает. Но Джи Ён не останавливается. Сердце сжимается от страха: может, уже поздно? И вдруг — через поток дождя, сквозь гул улицы и мерцание вывесок, она видит его. Сначала просто силуэт. Высокий. Широкие плечи. Чёрный лонгслив — мокрый, облепивший спину. Светлая макушка, из которой льёт вода. Он идёт медленно, даже как-то обречённо. Шаг тяжёлый, будто каждый — последний. Джи Ён замирает на секунду. Дыхание сбито, сердце вылетает из груди. Она знает эту спину. Эту походку. Этого человека. Джокер. Он не оборачивается: не слышит её за шумом ливня. Но он близко. Так близко, что кажется — если дотянуться рукой, можно схватить. Удержать. Вернуть. Дождь хлестал по крышам, по стеклу, по миру, что словно сам хотел смыть себя с лица земли. Ливень не прекращался ни на миг — он гудел, стучал, сливался с шумом неона и мокрого асфальта. Казалось, сама ночь рыдала, не в силах переварить вес этого момента. — Ха Джун, погоди! — сорвалось с её губ. Крик вышел хриплым, почти безжизненным от усталости, но пронзительным — как нож в тишину. Силуэт впереди замирает. Он медленно разворачивается. Под светом одинокой красной вывески, мигающей словно пульс умирающего сердца, Джи Ён видит его. И ей перехватывает дыхание. Джокер стоит, как вырванный из поля боя. Его плечо — окровавленное, ткань разорвана, кожа под ней изрезанна. На виске запеклась кровь, что размазалась алым ручейком по щеке. Вода смешивается со следами — дождь пытается стереть боль, но не может. Губы парня сжаты, взгляд — мёртвый лёд. И он смотрит на неё сверху вниз. Так, будто их больше ничего не связывает. Ни улицы, ни память. Ни те вечера, где они попивали вино на балконе, делили тишину и мечты. Ни те ночи, где она, с прерывистым дыханием, рыдала ему в плечо после страшных кошмаров. А теперь? Теперь он просто холоден. Молчалив. Отчуждён. И когда Ха Джун, наконец, говорит — голос его глух, но чёток. Прямой, как выстрел в сердце: — Как тебя зовут? Мир вокруг Джи Ён рассыпается, как стекло. Она не понимает. Не может понять. Не хочет. Слова эхом отдаются в её груди, будто разрывая что-то внутри. Она стоит, промокшая до нитки, под потоком воды, и чувствует, как в ней всё крошится. Он… правда это сказал? Он правда… спрашивает её имя? Зачем?.. Ливень будто сговорился с тишиной этой ночи — он не просто падал, он укрывал улицу плотной пеленой отчужденности. Капли били по крышам, по асфальту, по коже — и всё это сливалось в один монотонный гул, как чужая боль, что долго терпелась и теперь разрывала всё изнутри. Джи Ён стояла в нескольких шагах от парня. И чувствовала — каждый вдох даётся ей с трудом. — Зачем ты спрашиваешь такие глупые вещи? — её голос срывается, надтреснутый от волнения, дождя и… страха. Страха потерять то, что осталось. Джокер хмурится сильнее. Его взгляд — как лезвие. — Скажи своё настоящее имя. Мир снова замирает. Даже ливень в этот миг кажется тише. Джи Ён не двигается. Только её губы дрожат. И внезапно, будто изнутри всё падает, в ней рвется какая-то последняя нить. Она шепчет: — Чжан Дзэн Мэй… — её голос почти теряется в шуме воды, — Меня зовут… Дзэн Мэй. Это не просто признание. Это — обнажение души. Глубже, чем рана. Острее, чем нож. И в этот миг… Джокер смотрит на неё. Не просто глядит — прожигает взглядом. Его лицо непроницаемо, как маска, но в глазах бушует нечто дикое. Он напряжён, как хищник, который слишком долго сдерживался. А потом… всё рушится. Он резко делает шаг вперед. Ещё. И хватает её — за плечи, так крепко, что ткань её мокрой толстовки сминается под его пальцами. Джи Ён не успевает испугаться. Не успевает и вдохнуть. Он тянет её к себе и вжимает свои губы в её — резко, требовательно, будто в этом поцелуе вся боль, вся тоска, все его бессонные ночи в столь терзающим душу одиночестве.  Джи Ён замирает, распахнув глаза. Но потом… Она сжимает его одежду, цепляется за него, тянется, отвечает — глубоко, прерывисто. Ха Джун целует её так, словно пытается снова собрать себя из осколков. А потом меняет ритм — жадность уступает нежности. Его движения становятся мягче, но руки — крепче. Он держит её, как нечто хрупкое и бесконечно ценное, что ни в коем случае нельзя отпускать.  Её длинные волосы липнут к лицу. Его лоб прижат к её.  Дождь не щадит ни одного из них. Джокер медленно отрывается от девушки, пытаясь отдышаться. Его пальцы ещё на её спине. Лоб к её лбу. И потом — шёпотом, почти благоговейно: — Я люблю тебя, Дзэн Мэй. И в этом признании — всё. Вся грубость улиц, вся жестокость мира, и всё тепло, что в нём ещё осталось. — И я… и я тебя, Ха Джун. Она в его руках — дрожащая, промокшая до нитки, но живая. Он — перед ней, окровавленный, измученный, но честный. И эта ночь вдруг перестаёт казаться такой одинокой.

***

Ливень закончился так же внезапно, как и начался. Будто кто-то мигом выключил кран над их головами, устав следить за этой драмой. Столица устала плакать. Тишина распласталась по Каннаму. На мокром асфальте отражались одинокие огоньки вывесок, и по улицам струился пар от только что остывшего города. Теперь всё казалось спокойнее. Гораздо спокойнее. Они устроились в крошечной круглосуточной чайной, с запотевшими окнами и мягким светом бумажных фонарей. Хозяйка поставила перед ними по чашке чая, и отошла, будто почувствовав — им нужно уединение. Они сидели друг напротив друга. Мокрые волосы, ссадины, изрезанные руки — всё это было. Но уже не имело значения. — Это шуй сян, — тихо протянула Джи Ён, указывая на горячий напиток перед ними, и легко поправила влажную прядь. — Один из моих любимых.    Джокер не ответил. Он смотрел. На то, как с её острых ключиц медленно скатываются капли. На её хрупкие плечи в тонкой маечке, промокшей насквозь. На слипшиеся длинные волосы и выбившиеся пряди. Но больше всего — на глаза.  На сиреневые, родные глаза. Которые, несмотря на боль, несмотря на усталость… сейчас, в этот момент — улыбались ему. Парень почувствовал, как в груди начало разрастаться тепло. Рваное, болезненное… но живое. — Спасибо, что помогла с плечом, — сказал он хрипло, не сводя взгляда. — И за то, что… простила.  Джи Ён медленно мотнула головой и потянулась за чашкой, блаженно вдыхая приятный аромат. — А ты меня?.. Простил?.. — щеки китаянки чуть покраснели: она смутилась. — Я на тебя и не злился, Дзэн Мэй, — говорит Джокер почти шёпотом, словно пробует имя на вкус. Она отвечает — мягко, но с легким возмущением: — Не называй меня так… Ха Джун. Впервые за долгое время они улыбнулись одновременно. Не широко, не натянуто и не показушно. Только уголки губ чуть скользнули вверх, но тут же опустились и запнулись от подступившего чувства смущения. А за окном, будто в знак перемирия, по асфальту медленно блеснул золотистый блик от зажигающегося фонаря Дождь ушёл. И с ним — их недосказанность.