XLIII. Хатико (1)

Теплый май. Сеул, 2020 год.

Когда ей было семнадцать.

Сеул дышал яркими огнями и туманными выхлопами. Город был мокрым, тёплым и липким — как лужа под уличным фонарём, в которую кто-то уронил пачку сигарет. Пахло жареными кальмарами, машинным маслом и сгоревшими проводами. В неоновой пульсации улиц смешались гул шагов, визг моторов, крик торговцев. Всё будто существовало отдельно от времени — столица не спала, она гудела, как сломанная колонка на чьей-то кухне. Они шли по тротуару, медленно, будто ещё не верили, что на нём можно просто идти, не пригибаясь, не озираясь, не поджимая хвост.  Дзэн Мэй — беловолосая, худая до прозрачности — тащила за собой спортивную сумку, как будто в ней лежало не просто бельё, а её прежняя жизнь. Спина под лонгсливом саднила — память о катане, что дважды прошлась по нежной коже. Шрамы затянулись, но движения давались через боль, каждое — как шаг после ломающей лихорадки. Она молчала. Сиреневые глаза скользили мимо витрин, не задерживаясь. На девичих лице и шее — разбросанные родинки, как точки на карте, по которой китаянка уже не ходит. Чужая одежда болталась на ней, вансы шлёпали по асфальту. Но это уже не Инчхон. Инчхон остался позади. Где их свобода была нагло украдена высокой ржавой клеткой.  Где еда воняла рыбой и гнилью, где люди готовы были разорвать зубами любого, просто чтобы не сдохнуть. Там, где они жили стаей. Уличные псы. Брошенные. Голодные. Живые — по недоразумению. Теперь они были здесь. В Сеуле. Живые — уже по праву. Рядом с ней шёл Джинхо — тот, кто, похоже, и в аду смог бы улыбаться. Его нелепая, будто нарочно испорченная причёска торчала во все стороны. Он громко, по-детски радовался всему — свету от витрины, уличному танцору, даже запаху еды. Он пытался тянуть разговор, кидал шутки, заглядывал Мэй в лицо, словно надеясь, что она хоть раз улыбнётся. Хоть чуть-чуть. Но она оставалась отчужденной. Замыкающим шагал Тэсу — высокий, молчаливый, как немой приговор. Волосы цвета золы, глаза спрятаны за странными очками, отражающими город, но не дающими взглянуть в него самого. Парень не говорил ни слова с тех пор, как они вышли из машины. Но в его молчании была сдержанная ярость. Он не доверял этой свободе. Он всё ещё слышал скрип клетки за спиной. И всё-таки — они были вне. На воле. В настоящем городе. Не в клетке. Не в Инчхоне. И это чувствовалось кожей, даже если никто не говорил об этом вслух. — Ну почему вы кислые такие?.. Просто вдохните, наконец, свежего воздуха столицы! — воскликнул Джинхо, раскинув руки в стороны и улыбчиво глянув на звездное небо. — Настоящий рай. Это вам не тот тухлый запах рыбы и ржавчины, которым нас потчевали в Инчхоне, а… — он вдохнул поглубже, драматично, с пафосом в каждой клетке лёгких, — а…  И закашлялся. Громко и некрасиво. Ведь именно в этот момент рядом проехал грузовик, оставив после себя черный клуб дыма, будто плюнув прямо в лицо мечтательному Джинхо. — …А ну нахер, — буркнул он, отмахиваясь. — Ладно. Чуть менее вдохновляюще, чем хотелось. Слева и справа — тишина. Тэсу и Дзэн Мэй не отреагировали ни словом, ни даже слабым кивком. Блондин в солнечных очках шагал, как призрак, как будто город его вовсе не касался. Он продолжал играть в молчанку, таща за собой сумку с вещами, как и его приятельница под боком. Мэй чуть отставала, влажные пряди прилипли к щеке, но она даже не пыталась их убрать. Ни одной эмоции. Лицо холодное, как камень, выточенный под чью-то боль. Джинхо хотел было ещё что-то сказать — про воодушевляющие неоновые огни, про небоскребы, про надежду, про «теперь всё будет иначе», — но замер, когда обернулся. Его товарищи исчезли. — Эй?.. — парень резко крутанулся, глядя по сторонам. Толпа неслась потоком. Вся в спешке, в лицах, в вспышках света от телефонов, в шелесте пакетов и треске каблуков. Улица шумела. Чужие руки цеплялись за его плечи, прохожие толкали.  Кто-то пронёсся мимо, пахнущий острым парфюмом и жареными крылышками. Всё пульсировало — цвет, звук, запах. Сеул в ночи жил своей дикой, оглушающей жизнью. Но их там не было. Джинхо выругался по-корейски сквозь зубы, встал на цыпочки, вглядываясь поверх чужих голов. Шарил глазами, пока не заметил. — Ага… На другом конце потока — высокая светлая макушка, почти серебристая под уличным светом. И рядом — маленькая фигура с такими же волосами и неестественно прямой спиной. Тэсу и Дзэн Мэй. Они стояли у высоченной витрины. Неподвижные, как будто мир за стеклом важнее всего вокруг. Джинхо тяжело выдохнул и пошёл к ним. Сначала быстрым шагом. Потом почти бегом — не из страха, а потому что почувствовал что-то странное. — Вы чего ушли, не предупредив?.. — брюнет насупился и, не дождавшись ответной реакции, взвыл чуть громче, истеричнее: — Эй! Я с кем разговариваю?! Тэсу! Чагын… э?.. Глаза Дзэн Мэй горели. Не теплом. Не радостью. А чем-то глубже — голодом, настоящим, пронзительным желанием, почти первобытным. Китаянка не моргала, смотрела, будто влюбилась в то, что было за витриной. — McDonald’s?.. Вы издеваетесь?.. Дзэн Мэй потеряла голову. Уставилась. В бургеры. В картошку. В то, что было по ту сторону стекла — красочный рай из глянцевого пластика и еды, которую не нужно воровать или делить на целую стаю. На огромном экране: — двойной чеддер, — говяжья котлета, пышная и сочная, так что сок капает на салфетку, — тающая картошка фри, горящая золотом под лампами, — клубничный милкшейк с завитком сливок, — и пирожок, блестящий от сахара. Белокурая смотрела, не дыша. Губы приоткрыты. Зрачки расширены. Плечи чуть дрожат от напряжения. Рядом стоял Тэсу — так же спокойный, но даже он слегка подался вперёд. Его губы были сжаты, взгляд прикован к меню, и хоть лицо его было всё тем же — внутри он капал слюной так же, как щенок перед сочным куском мяса. Джинхо мягко улыбнулся, подходя к товарищам сбоку. — Вот она, свобода, — пробормотал он, с нежностью глядя на двух самых чёрствых людей, которых он знал. — Гребаная, вкусная свобода. В комбо-наборе. Парень вдруг почувствовал себя не просто другом — кем-то большим. Почти как мать, которая вывела своих потерянных щенков из подвала в солнечный мир. Он склонился чуть ближе, голос стал тише, мягче, будто укутал их в плед: — Что? Хотите зайти? Две головы тут же повернулись в его сторону. Тэсу — без слов, просто взгляд через очки, тяжелый и прямой, будто он сканировал угрозу. Дзэн Мэй — с глазами, в которых всё ещё горел неон от от яркой вывески заведения. Она не ответила, но на одно мгновение уголок её губ чуть дрогнул. Не улыбка. Но почти. Они вошли. Дверь звякнула колокольчиком, в лицо ударил аромат — жареное, горячее, сладкое, мясное. Запах, который не приторный, а вызывающий голод из самых глубин желудка. Внутри — тепло, не от дружелюбия, а от кухни. Громко. Светло. Всё вылизано до блеска. За столиками — молодежь в брендовой одежде, офисники с планшетами, туристы с камерами. Все на миг замерли, когда увидели троицу. Низкая девчушка — в обносках, с потёртыми вансами и белыми волосами, будто бродяжка из странного сна. Тэсу — высокий, такой же цыплёнок, с затенённым взглядом, как будто готов убить любого за чизбургер. И Джинхо — с прижатой к груди спортивной сумкой и беззаботной улыбкой, словно они так и должны были выглядеть. Кто-то отвернулся. Кто-то задержал взгляд. Но они не обращали внимания. Им было всё равно. Впервые за долгое время — они сами выбирали, куда идти и что есть. Голодные псы подошли к кассе. Девушка за стойкой чуть повела бровью, взглядом скользнула по их одежде, по сумкам, по мятому виду. Джинхо на это лишь усмехнулся, доставая скомканный листочек с цифрами. — Как же хорошо, что господин Кан выделил нам сумму на первую неделю в Сеуле, — сказал он, с торжественной важностью вытаскивая карточку, будто это было не средство оплаты, а королевская грамота. Тэсу откашлялся. Дзэн Мэй молча ткнула пальцем в меню, не отрывая глаз от столь манящего чизбургера. И в тот миг Сеул — шумный, яркий, равнодушный — стал только их.

***

Ресторанчик был ярким и шумным. Свет бил в глаза — теплый, ламповый, как в уютной комнатушке. Всё вокруг казалось слишком чистым, слишком настоящим, слишком жизнерадостным. В углу, у детской зоны, малыши визжали от восторга, бегали и босиком по мягкому полу, сталкиваясь и снова разбегаясь. У окна сидела пара подростков — девушка смеялась, показывая парню что-то в телефоне, а тот, краснея, только отводил взгляд. У другого столика — молодая семья. Отец кормил сына картошкой, мать пила кофе и смотрела на них с уставшей, но счастливой улыбкой. Жизнь тут была полной. Настоящей. Той, к которой они — Дзэн Мэй, Тэсу и Джинхо — не прикасались полтора года. А, может, и больше. А теперь они сидели здесь. Как трое выбившихся из кадра персонажей. Как сломанные создания, подсмотревшие чужое счастье. Дзэн Мэй вгрызалась в бургер, будто он был её шансом выжить. Девичьи пальцы — грязные, сухие, с остатками старых мозолей. Сиреневые глаза — голодные, дикие. Она жевала с трудом, глотала почти вслепую, кашляла, но не останавливалась. Капля соуса скользнула по подбородку — китаянка провела по лицу рукавом, даже не заметив. Тэсу — как машина. Картошка. Глоток колы. Бургер. Картошка. Почти безвольно. Почти по-пластунски. Он не смотрел на людей. Он прятал глаза, будто слепило. А вокруг — только свет, смех и уют. Девочка в розовом платье споткнулась, и её поймал папа на руки, добродушно засмеявшись. Двое студентов подкидывали монетку — «чей заказ придёт первым». А Джинхо просто смотрел. Парень сидел с чуть опущенными плечами, ладони прижаты к стакану с газировкой. Он не ел. Он смотрел на них — на друзей, которых он знал не первыми, но, может быть, последними. На то, как они ели, как звери, которых только выпустили из клетки, но не научили быть людьми. И на фоне всего этого — живого, яркого, простого — это было почти невыносимо. Он глубоко вдохнул. Мимо пронесся запах — жареное масло, горячий хлеб, сладкий кетчуп, нотка ванильного мороженого. И всё это — чужое. Слишком мирное. Джинхо отвёл взгляд. Сжал кулаки под столом и тихо, уже во второй раз прошептал: — Спасибо Вам, господин Кан.  Не как благодарность. А как напоминание, что они всё ещё под кем-то. Всё ещё не совсем свободны. Но уже — не в клетке. За соседним столиком, чуть поодаль, сидела развесёлая компания. Пятеро парней и две девчонки. Громкие, самоуверенные, с огромными стаканами колы, с телефонами в руках, жующие, ржущие, толкающие друг друга локтями. Именно такие, кто всегда чувствует себя хозяевами зала. — Эй, глянь, — один из них, с короткой стрижкой и серёжкой в ухе, пнул другого под столом, — у того типка очки, как у слепого. Чё, думаешь, Бэтмен? Хохот волной прошёлся по их столу. Кто-то хлопнул ладонью по столешнице, кто-то присвистнул. Они уже не разговаривали — выпендривались, громко, показушно. Для себя и для зала. — А эта девчонка чё, иностраночка, что ли? Белые волосы, сиреневые линзы, будто из аниме сбежала… Или она типо эскортница для хентай-дрочеров? — бросил другой, громко, чтоб точно услышали. Девчонки захихикали. Одна прикрыла рот рукой, вторая уже доставала телефон, будто собиралась заснять происходящее. — Не, серьёзно, — продолжил тот же парень, — где таких берут? В кунг-фу приюте? Они угорали, как школьники, только хуже — жестче, подлее. И чем больше их никто не одёргивал, тем громче становился смех. — Посмотри, как она жрёт, — вдруг сказал самый крупный, тот, что сидел в центре. У него был громкий голос и уверенность хама, который всю жизнь всё сносит одним своим ржанием. — Смотрите, она ж давится! Прям как моя бывшая, когда я ей… Он не закончил. Просто ухмыльнулся. Все уставились на него, чувствуя, что сейчас будет «бомба». Пацан подался чуть вперёд, глядя прямо на Дзэн Мэй, и сказал громко, нарочито чётко: — Детка, лучше бы ты так давилась моим членом, а не бургером! Грохот смеха. Кто-то хлопнул шутника по плечу. Один из парней даже зааплодировал, девчонки с визгом захихикали, чуть не уронив колу. Шум стал настолько невыносимым, что даже другие посетители обернулись. Но за их столом всё было по-прежнему тихо. Дзэн Мэй не подняла головы. Тэсу не вздрогнул. Они ели. Бургер. Картошка. Глоток. Как будто их вообще не существовало. Как будто для них — всё, что сейчас имеет значение: пища. Горячая, настоящая, своя. А всё остальное — просто цокот мухи. И только Джинхо нахмурился. Он медленно поднял взгляд со своего стакана и долго, очень долго смотрел на столик, где умостились школьники. В его лице не было агрессии. Только пустота, натянутая, как струна. И в этой тишине, внутри него, росло что-то, что однажды обязательно сорвётся. Он ещё ничего не сказал. Но в следующую секунду — мог.

***

Переулок за красочным ресторанчиком был совсем иным Сеулом. Он был не тем, что в неоновых вывесках, милых парочках под зонтами и аромате жареного масла. Этот Сеул вонял. Гнилью, тухлым соусом, пролившимся молочным коктейлем, прилипшим к грязному асфальту. Сигаретами, что тухли под ногами, и вчерашними словами, брошенными в пустоту. Возле стены покоились мусорные баки, перекошенные, железные, с потеками чёрной влаги. В углу валялась разорванная упаковка от чизбургера, рядом — окурок, всё ещё дымящийся. Где-то под ногами шевельнулся крысёнок. И тут — БАМ! Тело школьника отлетело в бак с грохотом, что пронёсся эхом по переулку. Железо завибрировало, крышка отлетела в сторону, и сам парень с глухим всхлипом скатился вниз. Кареглазый брюнет возвысился перед ним. Лицо в тени, кулаки плотно сжаты, плечи напряжены. Джинхо только что ударил. И, кажется, готов был ударить снова. — Скажи это ещё раз. Громко, — выдохнул он, почти ласково, — давай, пошути ещё. Сзади — визг. Одна из девчонок завопила, вторая прикрыла рот дрожащей ладонью.  Но в центре улочки было всё куда тише. Почти гнетуще. Тэсу склонился над другим школьником. Тем самым, что смеялся больше и громче всех. Он был прижат к стене и дрожал, словно понимая, что дошутился. Лицо Тэсу было камнем. Ни одной эмоции. Только жесткая линия губ, чуть подрагивающая от сдерживаемого напряжения, и сощуренные очи под темными линзами очков. — Что ты там говорил? — тихо спросил блондин. — Что я… слепой? Парень что-то пробормотал, начал пятиться, но Тэсу наклонился ещё ближе. Ещё. И ещё. И тогда, впервые за вечер, его губы дрогнули в улыбке. Животной. Пугающей. Почти безумной. — Ты пра-а-ав, — протянул он, почти насвистывая, — я слепой. Он медленно поднял руку и снял очки. — Но… Только на один глаз. Ха-ха-ха! Секунда — и весь мир школьника рухнул прямо к его ногам, запачканным пылью и грязью коварного Сеула, ведь… Там, где раньше были скрытые стеклом глаза — бледная кожа Тэсу разошлось в шрам. Тёмный, грубый, страшный, как трещина в земле. Он тянулся от самого лба, проходил по веку и заканчивался где-то на скуле. А глаза не было вовсе. Только пустая впадина, слегка блестящая, жутко чёрная. Не как у живого человека — как у того, кто давно смотрит из-под земли. Как у мертвеца. Парень закричал. По-настоящему. Визг был сорванным, нечеловеческим. Девчонки также верещали позади; один из школьников попятился и споткнулся, упав прямо в мусор. А Тэсу всё ещё улыбался. Как будто это всё — не более чем шутка. Он утер нос, снова надел очки и выпрямился, спокойно повернувшись к Джинхо: — Может, мне его прирезать? Как свинку. Китаянка же стояла позади, опершись о сырую стену, всё ещё с остатками картошки в пальцах. Она молчала — наблюдала за столь жестокой сценой сбоку. Как на телевизор без звука. Как будто всё это происходило где-то в другом мире и она была всего лишь немым зрителем. Слепой страх застыл в глазах подростков. Кто-то всхлипывал. Один присел прямо в грязь, дрожа, как выброшенный в студень котёнок. Воздух вонял разлитым соусом, тухлым жиром и каплями чьей-то паники. Дзэн Мэй шагнула вперёд. Тихо, спокойно, как будто вышла не из пепельного ада Инчхона, а из очереди за ванильным милкшейком. На ней был всё тот же чёрный лонгслив, штаны, потёртые "Vans" на босу ногу. Сиреневые глаза медленно пробежались по жалким фигурам, скрюченным у стен. И вдруг она бросила: — Хочу ещё картошки. Без эмоций. Без смеха. Просто факт. Желание ребёнка. Тэсу хмыкнул. Джинхо усмехнулся, коротко, почти с горечью. Парни переглянулись — и, будто по команде, подхватили самого громкого. — Лови! — сказал Джинхо. И вместе вбросили бедолагу в мусорный бак. Громкий глухой звук. Мелкий хрип. Парень захлебнулся воздухом, запутавшись в пластиковых пакетах и остатках еды. Один из его друзей подавил подступившую рвоту. Кто-то зашептал “мама, мама, мама…”, как в детстве, когда падал с велосипеда и разбивал коленку. Но никто из троицы не обернулся. Тэсу и Джинхо развернулись синхронно и пошли к хмурой китаянке, что всё ещё спокойно ждала, даже не вытерев пальцы от жира. Они исчезли за углом, растворяясь в звездной ночи, как тени, что не хотят быть пойманными. И Сеул снова остался один. С тоскливыми криками и уличной грязью. С пьяными прохожими, с мусором под ногами, с гулом сирен вдалеке. Остались и подростки. Униженные, влажные от слёз и помоев, брошенные в переулке, словно они — тот самый мусор, который сегодня не вывезли. И только в этой тишине, когда исчезли шаги, а страх всё ещё сидел в горле, можно было почти услышать мысль, прошедшую сквозь холодный воздух: С голодными псами из Инчхона не шутят. Им плевать, кто ты — школьник, богач или легавый. Они перегрызут тебе глотку. Даже за кусок хлеба.

***

Столица пульсировала. Яркие вывески моргали, неоновые огни разрывали воздух, а улицы были полны смеха, музыки и запахов: жареного мяса, сладкой ваты, алкоголя. Клубы дышали паром, официанты сновали между столиками, а парочки в обнимку смеялись без повода. Троица продолжала свой путь в молчании. Словно случайные прохожие — в старой одежде, с усталыми лицами и тенями в глазах. На фоне шумного города они выглядели почти как чужие: чуть тише, чуть темнее. Чуть дальше от нормальной жизни. Дзэн Мэй вдруг остановилась. Прямо посреди тротуара, в потоке людей. Схватила лямку сумки покрепче и повернулась к парням. — Я сверну тут, — тихо, почти беззвучно. — Нужно кое-куда зайти. Джинхо, всегда чуткий, обернулся к ней с мягкой улыбкой. — Куда ты? Может… может, останешься у меня на ночь? Тэсу тоже с нами пойдет, — буркнул тот, не глядя, но с лёгкой кивком на белокурого товарища. — Безопаснее будет. Парни не знали о ней почти ничего. Да и никто особо не спрашивал в Инчхоне — там не интересуются прошлым. Лишь возраст. Имя. И цена. Они думали, что у неё, как и у них, нет как таковой семьи. Что она просто ещё один брошенный щенок, подобранный системой, которой не важно, кем ты был до клетки. Но Дзэн Мэй вдруг улыбнулась. Чуть-чуть. Лишь уголками губ. Словно от теплого воспоминания, которое ни с кем не готова делить. — Меня ждут. И всё. Ни объяснений. Ни имен. Ни адресов. Только тёплый воздух её слов, который быстро растворился среди прохожих. Она развернулась и ускользнула так же бесследно, как и появилась. Мелкими, усталыми шагами. Промахала им ладошкой— по-детски, почти беззаботно. Свет фонарей отразился в её белокурых волосах, и она исчезла за поворотом. Джинхо молчал. Тэсу тоже. Внутри будто провалилась какая-то деталь. Ничего страшного, не трагично, просто… стало пусто. Как будто стало вдруг слишком тихо. Будто без неё мир звучал иначе. — Ты веришь, что её кто-то ждёт? — хрипло выдал Джинхо. Тэсу только пожал плечами. Медленно достал сигарету, но не зажёг. Просто крутил в тонких, израненных в пальцах. — А ты? — тихо бросил он в ответ. Но ответа не последовало. Потому что никто не знал. А может, просто не хотел.

***

Белокурая девочка шла медленно, почти с неторопливым достоинством. Она всё ещё прихрамывала — старые шрамы на спине отзывались тупой болью с каждым шагом. Но сегодня её походка была легче, чем обычно. Она продолжала тащить свою сумку с надеждой. Пальцы замёрзли, но на губах — почти незаметная, почти забытая улыбка. В груди жило странное тепло. «Мама… скоро всё будет хорошо. Совсем скоро». Дзэн Мэй вспомнила то сообщение.  Год и шесть месяцев назад. Она стояла в переулке с разодранной губой и чужой кровью на пальцах. Тогда ещё не была уверенна, что ждет её впереди, но знала только в одно — она должна всё исправить. Для неё. Для Джинсу. И она написала: «Привет, мамочка… мне предложили хорошую подработку на фабрике. Я должна уехать очень-очень далеко, но я справлюсь. Пожалуйста, забери Джинсу к себе, пока я не вернусь. Я уже собрала его вещи… Ты только приди за ним, а то я не знаю, где ты сейчас, поэтому не могу привести его сама.  С тобой же всё в порядке?!! Пожалуйста, не кури, хорошо? И поешь что-нибудь нормальное. Папа… он… ты же знаешь, какой он. Нельзя оставлять Джинсу с этим… ты поняла. Я всё сделаю и выплачу долги! Мы скоро снова будем вместе. Ты, я и наш а-Джинсу! Мы снова станем семьёй. Обещаю!!!  Я знаю, что ты ушла из-за папы. Я тебя не виню! Ты же любишь нас с Джинсу? Мы тебя очень!!! И очень скучаем!!!» Пальцы тогда дрожали. Но она нажала «отправить». И с тех пор — жила этим обещанием. Инчхон выжрал её. Порвал. Изгрыз. Но не сломал. Она училась драться, рисковать, сжимать зубы от боли и рвать чужие глотки — потому что знала, ради чего. И теперь — Дзэн Мэй снова в Сеуле. Пусть это ещё не конец. Пусть только начало пути, но уже на шаг ближе. Дзэн Мэй вернулась. И она уверенна, что её ждут, ведь это было именно тем, что заставляло сломанные рёбра срастаться, а разбитые в мясо губы подрагивать от легкой, предвкушающей возвращение улыбки. Небо над ней было тёмным, но с отблесками надежды. Машины проносились мимо, вывески мигали, незнакомые голоса смеялись в стороне. Дзэн Мэй шла, как будто в детство. Как будто в те времена, когда они гуляли по набережной Шанхая. Как будто она сейчас свернёт за угол — и увидит, как мама открывает дверь, обнимает её и шепчет: «Ты у меня умница…» Улыбка в уголках губ. Руки сжимают лямку спортивной сумки крепче. В сиреневых глазах — холодных, острых — на секунду вспыхивает что-то живое. Крупица. Осколок. Тёплая, забытая часть сердца. Даже у жалкой псины из Инчхона было что-то, ради чего она готова умереть. Свет фонаря весело прыгал на стене. Дзэн Мэй остановилась. Сжала в кулаке мятый, потёртый клочок бумаги, который ранее достала из заднего кармана штанов. Адрес на нём был выведен от руки, коряво, будто человек, писавший его, не привык держать ручку — так часто бывает у бойцов. Эти строки нашлись благодаря людям господина Кана. Её единственная просьба. За полтора года — первая. И последняя. Она не просила спасать её от боли. Не просила лекарств, новой одежды или лучшего поста. Она хотела только одно: «Найди мою маму. Я хочу знать, куда вернуться». И теперь она здесь. На пороге. Сердце стучит прискоренно, тяжело. Как отбойный молоток под кожей. Дзэн Мэй смотрит на дверь, будто это не просто кусок дерева, а всё, к чему она так долго шла. Она ребёнок.  В этом тусклом коридоре, пахнущем куревом и варёным рисом — она уже не цепной пёс из Инчхона. Она — девочка. Младшая дочь. Со сбитыми ногтями, с ужасными шрамами на спине, с голосом Джинхо в голове. Дзэн Мэй вспоминает ту ночь. Ту, когда всё было слишком темно даже для неё. Когда она села у стены после очередного боя и прошептала в сторону Джинхо, глядя в пол:  — «Я останусь здесь. Пока не расплачусь. А потом… всё. Мы же всего лишь псы, Джинхо. Я и сдохну, как собака. В Инчхоне». Парень тогда не рассмеялся, как обычно. Не стал подбадривать. Только прошептал, тихо, но прямо: — «Я тебя понимаю, чагынэ. Мы… мы делаем ужасные вещи. Нам нет прощения, сколько бы мы его не вымаливали… Но нас объединяет одно — любовь к человеку. Как у собаки. Они тоже любят. Любят и умирают, когда теряют того, за кем бегут. Найди — и беги. Не к смерти, а к нему. Даже если тебе кажется, что это невозможно. Найди того, ради кого стоит жить, а не умереть». Эти слова болезненно застряли в памяти. Как пуля, что не убивает, но и не даёт забыть. «Найди кого-то, ради кого стоит жить». Вот и всё. Её «кто-то» — за этой дверью. И сейчас Дзэн Мэй не знает, дышать ли. Она прижимает ладонь к груди, пытаясь сдержать нервное биение сердца. — Мама… Это был правильный адрес. Она дошла. Сейчас… сейчас всё должно быть хорошо. Она подняла руку и несмело постучала — два раза, неуверенно. Потом подняла голову и, зная, что её хорошо видно в глазке, попыталась улыбнуться. Та, что редко кривила губы даже в шутку — улыбнулась. Неловко, по-детски. В её голове, как спасательный круг, всплыл голос матери: «Ты у меня умница!» Дзэн Мэй вдруг увидела себя маленькой — с оборванным бантиком, синяком под глазом, но с улыбкой, бегущую к маме, у которой всегда было тепло в руках и запах риса в длинных, белоснежных волосах. Но в ответ только тишина. Никакого радостного: «Дзэн Мэй?» Никакого стука от беготни по паркету. Только голоса. За дверью. — Кто там, милая? — Не знаю. Не открывай. Может, попрошайка. Голос. Её голос. Материнский. Уставший… Чужой. — Ты уверена? — Я её не знаю. Не открывай, а то чёрт знает, кого ночью в этих районах носит. Лучше иди, пригляди за дочкой: она, кажется, проснулась. Щелчок. В голове. И в сердце. Словно кто-то вбил нож в грудную клетку и провернул медленно, с громким хрустом. «Пригляди за дочкой». Плач. Детский. Младенческий. Если бы там был Джинсу, он бы уже орал на всю квартиру и колотил по двери. Он всегда чувствовал, когда она рядом. Он бежал. Он звал её. А теперь… Тишина. Только чужой ребёнок. И надменные слова: «Я её не знаю». В голове нарастают тоскливые мысли: «Может, а-Джинсу не хочет меня видеть. Может, он забыл меня. Я же ушла… Я же сама всё сломала. Я сама решила уехать, хотя он на коленях умолял меня остаться. Я променяла братика на клетку, на долги, на кровь и бойни. Но… я сделала это ради них. Ради него. Ради мамы. Так почему?» Почему вместо «умница» — тишина? Почему вместо двери — высокая, непробиваемая Китайская Стена? В глазах темнеет. Руки опускаются. Она не чувствует пальцев. Не чувствует шрамов. Не чувствует тела. Только два шага назад. Зрение мутнеет, как в тумане. Дзэн Мэй видит только коврик перед дверью — грязный, выцветший. Словно специально для неё. Она достаёт из кармана три мятые купюры. Бросает их. Три тысячи вон. Это всё, что у неё осталось. Не денег — надежды. Белокурая девочка разворачивается. Не быстро, не злобно. Просто… опустошённо. И уходит прочь. В ту самую ночь, которая, кажется, для неё больше никогда не сменится на утро.

***

Ночной Сеул — он всегда другой. Особенно в беднейших районах, где между дневной витриной и ночной правдой зевает целая пропасть. Днём здесь может быть даже уютно — узкие улочки, залитые солнцем, яркие вывески, расписанные стены, приторно милые кафешки с уличными табуретками. По вымощенной плитке стучат фотоаппараты туристов, а аромат сладкого хлеба из пекарен отвлекает от облупившихся фасадов и кривых балконов. Район будто нарочно притворяется — натягивает на себя маску «корейского колорита». Но ночью… ночью он скидывает всё притворство. Становится собой. Запах тухлой еды из переулков, сдобрённый нотками дешёвого алкоголя. Грохот бутылок, резкие голоса, сальные хохоты пьяных аджосси, столпившихся у каждого крошечного кабака. Повсюду — отрыжка бедности: пакеты с мусором, из которых торчат кости и лапша, мокрые коробки, ржавые кондиционеры, греющие улицу изнутри домов. Дзэн Мэй шла по этому родному аду, и её шаги были тяжёлыми, будто она волокла за собой не спортивную сумку, а мешок со всей болью последних полутора лет. Она была пуста. Не злилась, не рыдала. Даже не дрожала. Просто… шла.  Каждая улица, каждый знак, каждый кусок кирпичной стены — всё здесь было до боли знакомым. И всё же чужим. Отброшенное, забытое, ненужное. Как и она сама. В голове крутилась одна мысль, застрявшая осколком где-то в груди:  "Джинсу меня не ждал". Он не вышел. Не окликнул. Он стоял там, в той квартире, с их матерью — счастливый. Наверное, хорошо одетый. Наверное, его теперь кормят вовремя, целуют на ночь. Наверное, он научился спать спокойно. И если это так… Дзэн Мэй действительно была… рада. Она не хотела тянуть его в свой мрак. Не хотела, чтобы он вырос зубатой псиной Инчхона, как она. Но если у неё больше нет Джинсу — то у неё больше ничего нет. Слова Джинхо звенели в голове, будто последние колокольчики надежды: «Жить нужно ради кого-то, не ради смерти…» А кого теперь защищать? Ради кого стать человеком, если он выбрал новую семью?.. Она подняла глаза. Перед ней — дом отца. Низкий, тёмный, облезлый. Прокуренный до кирпича. С треснутыми ступенями, проржавевшим звонком и пластиковым тазом с водой у порога, что давно стал пепельницей. Дзэн Мэй хмуро уставилась на хижину, словно ожидая, что он развалится прямо сейчас, осыпаясь пылью прошлого. — «Вот и всё», — пронеслось у неё в голове. Дом, который она когда-то называла «своим», снова распахнул перед ней пасть. Голодную. Тёмную. Безразличную. И она сделала шаг. Один. Потом второй. Назад — уже нельзя. Вперёд — только через ад. Пол устало заскрипел под ногами, когда белокурая шагнула внутрь. Вонь ударила в лицо сразу — затхлый воздух, пропитанный сигаретным дымом, горьким перегаром, старой пылью, немытой посудой и дешёвым одеколоном, которым её отец, кажется, пытался перебить собственную гниль.  Не получилось. Комната, как и раньше, была одна на всё. Кухня, гостиная, коридор — всё в одном прокуренном, облупленном квадрате, заваленном ненужным барахлом и старыми креслами, в которых уже навечно засели следы человеческой лени. Телевизор без звука мигал бессмысленными новостями. На диване развалился он. Чжуньфэй. Одна нога — на обеденном столе, другая болтается в воздухе. Он жевал сигарету, как бы лениво, без огня, и зыркнул на неё мутным глазом. Моргнул. Убедился, что это она. Медленно выдохнул сквозь зубы: — Чё, нагулялась, шалава? Дзэн Мэй не ответила. Она прошла мимо него, как сквозь дым. Мужчина же хмыкнул и отвернулся к экрану, вернувшись к своей вечной битве с пультом. За углом — тёмный коридор. Две крошечные двери. Её комната и Джинсу. Дверь тихо приоткрылась — сама. И в проёме стоял он. Джинсу так сильно вырос. Но в его взгляде не было ни удивления, ни радости. Только пустота. Спутанные, грязные волосы свисали на лицо, сиреневые очи глядели прямо в неё — и молчали. Дзэн Мэй с трудом дышала. — Джинсу?.. — голос дрогнул. — Мамочка тебя не забрала?.. Я просила её, но… Он не ответил. Только шагнул в сторону, указывая, чтобы она шла за ним. Дзэн Мэй подчинилась. Её комната. Бледная, мёртвая. Как будто замороженная во времени. Книги на полке, рисунки, облезшая подушка, даже чашка с треснутым ободком — всё лежало точно так, как она оставила. Никто не тронул её вещи. Никому не было дела. Это было почти… больно. Они сели друг напротив друга. Луна скользнула через щель в занавеске, и комната окрасилась в холодное серебро. Их тени отразились на полу, вытянутые, как у привидений. — Прости… — прошептала она, сжимая руки. — Я не могла звонить. Не могла писать. Там, где я была… на фабрике… было тяжело. Но я делала это ради тебя. Я скучала. Прости, что не смогла даже поздравить тебя с днем рождения… Мальчик молчал. Смотрел прямо в неё. Лицо — как из стали. И вдруг оно дрогнуло. Его губы задрожали, дыхание сбилось. Он не хотел — но плач прорвался наружу. Джинсу бросился к ней, вцепился в её кофту, как в спасательный круг. — Не бросай меня больше… — прошептал он, захлёбываясь. — Пожалуйста… Мне было страшно… Я думал, ты не вернёшься… Дзэн Мэй обняла его — крепко, так, будто хотела сплести их вместе. Но вдруг — что-то щёлкнуло в голове. Она резко отстранилась и схватилась за рукава его кофточки. — Не надо! — вскрикнул он, но было уже поздно. На его тонком, светлом предплечье —ожоги. Мелкие, круглые, потемневшие. Много. Целая россыпь рубцов от тлеющего кончика сигареты. Она замерла. Внутри будто кто-то рвал жилы. Джинсу всхлипнул ещё сильнее. Он прижался к ней лбом, сжав её так, словно она могла исчезнуть вновь. — Нуна, я боялся… Я думал, что никому больше не нужен… — Нет, — прошептала Дзэн Мэй, прижимая младшего к себе, чувствуя, как слёзы капают ей на шею. — Нет. Ты — мой маленький Джинсу… Я клянусь, больше никогда тебя не брошу. Ни за что.  Она гладит его спутанные волосы, ощущая, как внутри что-то вновь оживает. В ту ночь, когда она собиралась сдохнуть в Инчхоне, Джинхо сказал: «У тебя должен быть тот, не ради кого ты умрёшь. А ради кого… ты будешь жить». И вот — она нашла его. Джинсу. Младший брат с такими же сиреневыми глазами. С такими же белоснежными волосами. Её смысл. Её спасение. И теперь она будет жить. Не ради себя. Ради него. Ради единственного, кто ждал. Кто верил. Кто не отпустил.

***

Прошла почти неделя с того дня, как Дзэн Мэй вернулась в Сеул. Неделя тишины, запаха домашней еды и маленького, тихого счастья. Она не ждала, что дом, в котором каждый угол пропитан болью, сможет когда-нибудь пахнуть чем-то, кроме перегара и пепла. Но всё изменилось. Не в стенах. А внутри неё. Каждый день они проводили вместе. Она и Джинсу. На рассвете — готовили завтрак, пусть и самый скромный: рис, яйцо, немного кимчи, купленного вчера на рынке. Потом шли вдвоем по узким улочкам — за овощами, за хлебом, просто подышать.  Он держал её за руку всегда. Всегда. Даже дома. Даже во сне. Они прибирались вместе, поливали цветы, что чудом выжили на подоконнике, смотрели старые китайские фильмы, смеялись, когда кошка соседки лезла к ним в окна. Джинсу даже завёл тетрадь, куда аккуратно записывал, что ест и как спит — по совету сестры. А она только улыбалась, смотря, как серьёзен он стал в своих мелочах. Иногда, когда брат крепко прижимался к ней в полудрёме, Дзэн Мэй задавалась вопросом: Кто из них стал псом для другого? Она — ожесточённая тварь из Инчхона, что теперь будет жить только ради хозяина по имени Джинсу? Или он, — такой тихий, нежный, потерянный — стал преданным пёсиком, идущим за ней по пятам, потому что без неё не может даже дышать? Но вопросов она больше не боялась. Не теперь. Потому что сейчас в её руках — целый мир. Маленький, драгоценный, и зовут его — Чжан Джинсу. Майский вечер медленно опускался на город. Ханган светился в лучах уходящего солнца. Небо было тёплым, акварельным, а вода в реке — живая, колыхалась мягко, будто дышала вместе с весной. Дзэн Мэй сидела на траве у берега, босиком, с закатанными джинсами, и смотрела, как Джинсу складывает бумажный кораблик. Он делал это с такой важностью, будто собирал настоящее судно для великих путешествий. Пальцы сосредоточенно сгибают бумагу, язык чуть высунут от концентрации. — Ну что, капитан? — усмехается девочка, переключаясь на родной язык. — Готово! — важно объявляет малец, тоже на китайском, и протягивает своё творение ей. — Это твой. — Спасибо. — Имя дашь? Дзэн Мэй посмотрела на белую лодочку и чуть улыбнулась: — Выживший. Джинсу тихо хихикнул, а потом оба одновременно положили кораблики на поверхность воды. Течение тут же подхватило их, понесло дальше, в сторону моста. Ветер игрался парусами из бумаги, как будто сам хотел быть частью этой ребяческой забавы. — Смотри, мой гонит твой! — засмеялся Джинсу, упав на бок и вытянув ноги. — А мой вернётся… — почти шёпотом сказала Дзэн Мэй, глядя вслед. — Вернётся? — переключился мальчишка уже на корейский. — Конечно. Он умный. И у него есть… — она посмотрела на брата и замолчала.  — Что? Мэй загадочно растянула сухие губы в улыбке. — …причина вернуться. — А какая? Она прижала Джинсу к себе за плечи и сказала уже не в шутку: — Ты. Белокурый замер, потом притих. Лёг рядом, прижавшись лбом к её колену. И долго, долго оба молчали, слушая, как по реке плывёт их надежда, как майское солнце медленно растворяется в воде. У Дзэн Мэй больше не было плана умирать. Теперь она жила. Потому что в этом хрупком мальчике с сиреневыми глазами — была вся её жизнь. И если нужно, она утонет вместо него, сгорит вместо него, выживет ради него. Потому что теперь у неё тоже был кто-то, ради кого стоит не умереть — а жить.

***

Солнце уже клонилось к закату, и на столицу спускался вечер — медленный, теплый, пахнущий пылью, раскалённым асфальтом и чем-то жареным от ближайшего уличного ларька. Они с Джинсу шли вдоль старых стен, поросших мхом, то взбираясь в горку, то осторожно спускаясь — родной район был построен на склонах, и дорога петляла, будто пыталась запутать даже своих жителей. Дзэн Мэй молчала. В голове крутились вопросы, от которых не отмахнуться. «Что он ел, пока меня не было? Спал ли он в тепле? Не болел ли?..» Она понимала, что не сможет простить себя, если он хоть раз ложился голодным. Если хоть раз прятался под столом, боясь пьяного шороха. Если хоть раз звал её во сне. — Иногда, — вдруг сказал Джинсу, будто читая её мысли, — меня одна тётушка кормила. Она живёт вон там, — он кивнул головой вверх, по направлению к соседней улочке. — Она хорошая… Очень. Отдала мне старые джинсы своего сына. Только они длинные слишком. Я их подкатывал. Дзэн Мэй замерла. Она чуть не сжала руку брата слишком сильно, но вовремя остановилась. Вместо этого просто крепче обняла его за плечи. — Она звала тебя кушать? — Угу. Иногда я ей помогал — носил пакеты или мыл миски. Белокурая кивнула, глядя в блекнущее небо, где оранжевый перетекал в сиреневый. Они свернули за угол, прошли мимо поржавевшего велосипеда и старого телевизора, выброшенного кем-то у стены. Улица сузилась, перешла в извилистый каменный коридор с нависающими балконами. И вот он — дом той самой тётушки. Хижинка. Низкая, с кривой, будто сползшей крышей из серых плит. Штукатурка облупилась, дерево на дверях рассохлось. Возле входа — пара старых мусорных баков, бычки и пара сломанных зонтов. Окно было всего одно, и то — заклеено плёнкой. И всё же… в этом доме не было страха. Не было криков. Здесь его хотя бы не били. Джинсу подошёл к двери, постучал с деликатностью, как будто не хотел потревожить. Спустя всего лишь несколько секунд дверь открылась — и на пороге появилась она. Низенькая, сухая женщина в выцветшей одежде и с небрежным пучком на затылке. Лицо её было словно вырезано из старой персиковой кожи — морщины, тонкие губы, усталые карие глаза, но эти глаза… они были живыми. — Джинсу! — тихо выдохнула она. — Я уж думала, ты опять пропал… Потом взгляд её упал на стоящую рядом Дзэн Мэй. Женщина на миг замерла, будто в голове что-то прощёлкнуло. — Это… ты его нуна, да? Ты Дзэн Мэй? Девочка кивнула. Сухо. Почти без выражения, но всё же — с благодарностью. Тётушка оглядела её с ног до головы, чуть кивнула, приветливо улыбнулась и отступила в сторону: — Заходите. Я только кимчи сварила, остынет — жалко будет. Не люблю, когда зря… — Спасибо, — тихо ответила Дзэн Мэй. Она не привыкла к теплу. Не привыкла, что кто-то ждёт. Но в эту секунду — закатное небо было мягким, а брат держал её за руку. А этого хватало, чтобы не сорваться обратно в бездну. Внутри тетушкиного дома пахло чем-то знакомым и добрым. Старым, но тёплым. Маленькая кухонька у окна была завалена банками с приправами, сушёной рыбой и парой кастрюль, сложенных одна в другую. В углу покоился старенький рисовар, который уже начал потрескивать от работы — внутри дымилась простая, но горячая еда. Слева — тесная дверца в ванную комнату, а дальше — всё, что оставалось от пространства дома: комната, покрытая жёлтоватым тёплым матом, вытертым до дыр в углах. Дзэн Мэй огляделась. Вещей было мало, но ни одна не лежала просто так. Всё было аккуратно разложено, будто кто-то старался сдерживать хаос, хоть и с последними силами. На стене висело пожелтевшее фото в рамке — семейное, давно потускневшее. Мебели почти не было: только низкий деревянный стол в центре комнаты и несколько сложенных подушек у стены. Всё говорило об одной вещи — тут жили скромно, почти на грани бедности, но старались не падать лицом в грязь. — Проходите, мои хорошие, — тетушка слабо улыбнулась и указала на место у стола. — Сейчас рис сварится, а там и мой сынок должен вернуться. Поедим вместе. Дзэн Мэй скромно кивнула и уселась рядом с братом, который уже с интересом заглядывал в сторону кухни, блаженно вдыхая пахучий аромат. И в этот момент дверь позади скрипнула. Вошёл мальчишка лет четырнадцати — красные, небрежно торчащие волосы, на плече рюкзак, на лице — лёгкая угрюмость, будто бы привычная, встроенная в него. Он снял кроссовки, скинул сумку и поднял взгляд. — Привет, Ю Бин-хён! — радостно выпалил Джинсу, махнув тому рукой. Парень чуть дёрнул подбородком в знак приветствия и молча направился к столу. Его взгляд сразу же упал на Дзэн Мэй. Точно такие же белые волосы, как у Джинсу, такая же бледная кожа, та же осторожная, почти оборонительная осанка. Они встретились взглядами — остро, недоверчиво. Без враждебности, но и без особого интереса. Каждый видел в другом незнакомца, не более. Просто кто-то новый за этим столом. Ни капли симпатии, но и прятать холод не было нужды. Ю Бин коротко отвернулся, бредя в сторону ванной. — Руки помой, — крикнула ему вслед тётушка. — Я рада, что ты вернулся, сынок! — Угу, — буркнул он, не оборачиваясь. Дзэн Мэй провела взглядом его спину, а потом вернулась к своему брату, что уже с сияющими глазами тянулся к пиале с кимчи. В доме становилось всё теплее. От пара с кухни, от лёгкой суеты тётушки, и, возможно, от простого, почти забытого чувства — когда кто-то готов разделить с тобой ужин просто так, не за деньги, не за услуги. Просто по доброте сердца. Горячий рис, немного тушёной капусты, жареный тофу и миска с анчоусами — простая, но честная еда дымилась перед гостями. По комнате разносился аромат сои, уксуса и чего-то по-настоящему домашнего. Все сидели на полу, поджав ноги, как полагается, а вокруг стола царила тишина, наполненная только звуками поедания ужина. Тётушка аккуратно разливала из маленького чайничка воду по стаканам, поправляя локтем треснутую тарелку. Негромко спросила: — Как ты, сынок? Где был опять? Я уж думала, опять заночевал у школы. — Гулял, — коротко ответил Ю Бин, не поднимая глаз от своей пиалы. — Один? — мягко, без упрёка. — Ага. — Эх… хорошо, — тётушка слегка вздохнула, но на её лице всё равно осталась усталая, неимоверно тёплая улыбка. — Ешьте, пока тёплое. Потом остынет — уже не то. Она перевела взгляд на уже Дзэн Мэй — та молча, слишком быстро загребала палочками рис с тарелки. Проглатывала почти не пережёвывая, чередуя глоток воды с острым кимчи, словно сражаясь с невидимым противником. — Дзэн Мэй, — тётушка прищурилась, чуть улыбаясь, — вас там совсем плохо кормили, что ли? А китаянка только моргнула, остановивши трапезу. Взгляд сиреневых очей на секунду дрогнул — она смутилась. Сглотнула. — Простите, — выдохнула белокурая, не глядя ни на кого. — Я просто… не люблю, когда еда остывает. Тётушка чуть качнула головой, всё понимая, и мягко произнесла: — На здоровье. Ешь, сколько пожелаешь. Я-то знаю, как тяжело на швейной фабрике работать… Ю Бин бросил короткий взгляд на белокурую соседку — не злой, не слишком внимательный, но цепкий. Он наблюдал, как её руки двигались почти механически, как жадно она хватала каждый кусочек и тут же отправляла в рот.  Красноволосый коснулся пальцем края своей чаши, но ничего не сказал. Просто продолжил есть в своём темпе, как и всегда. Джинсу, в отличие от всех, ел с заметным восторгом. Он болтал о том, что видел на рынке, как котёнок в подворотне пытался поймать пакет, и как в школе его похвалил учитель. А Дзэн Мэй, будто почувствовав на себе взор разноцветных глаз, чуть сбавила темп. Схватила чашку с водой и глотнула, потом выдохнула — впервые за весь вечер по-настоящему спокойно. Может, сейчас она ела не потому, что надо выжить, а просто потому, что ей позволили — спокойно, рядом с людьми, которые не требуют ничего взамен.

***

На кухне глухо звякали тарелки. Дзэн Мэй закатала рукава, склонилась над умывальником и с деловитым видом скребла миски, будто отмывая не только еду, но и накопившееся напряжение последних месяцев. Вода стекала по потрескавшимся краям раковины, изредка капая на пол, но её это не волновало. Тётушка появилась в дверях, вытерла руки о фартук и, заметив китаянку за делом, устало, но мягко заметила: — Не надо, правда. Ты гостья, — она свела брови домиком, но в голосе не было строгости, лишь забота. — Это благодарность за ужин, — коротко бросила Дзэн Мэй, не поворачиваясь. — И за Джинсу.  Тётушка не настаивала. Только немного покачала головой и, опершись на косяк, тихо вздохнула.  — Ты так похожа на моего сына. С кухни был виден Джинсу — он всё ещё сидел за низким столом и глупо улыбался, глядя на спину сестры. Его тёплая, детская радость наполняла комнату уютом, сильнее, чем любой обогреватель. Мальчик слегка качал головой в такт какой-то песни, что звучала из старенького радио на столешнице. — Я сразу его заметила, — негромко начала тётушка, чтобы тот не услышал. — Такой маленький, весь побитый, шёл сам по себе… Я не могла пройти мимо. Знаешь, сначала твой братик шипел, как голодный котёнок, — усмехнулась она. — А потом… потом рассказал, что остался один. Сказал, что старшая сестра — вот такая бойкая девочка — бросила школу и уехала на заработки ради семьи. Дзэн Мэй застыла, не зная, то ли смыть мыльную пену с рук, то ли просто упасть на пол и разрыдаться. Вместо этого она продолжала тереть тарелку, замирая лишь на долю секунды. — Он мне помогал, — продолжала тётушка. — Я не просила, он сам. Подметал у дома, поливал цветы, помогал на рынке. Вон, с моим Ю Бином даже подружился. Хотя тот тоже нелюдимый… Как и ты, — женщина улыбнулась чуть шире, добрее, с какой-то выдохшейся материнской теплотой. — Но хорошие вы, видно, дети. Просто уставшие. Дзэн Мэй ничего не сказала. Лишь кивнула еле заметно. Вода продолжала литься, посуда звенеть, а за спиной детский голос всё ещё глухо напевал что-то себе под нос. В этом тишайшем, беднейшем доме с облупленными стенами и ржавым краном на кухне, вдруг стало по-настоящему тепло. Белокурая дотёрла последнюю тарелку до скрипа, тщательно прополоскав и вытерев её об угол старого кухонного полотенца. Поставила аккуратно на край умывальника, будто боялась потревожить это крохотное равновесие, что на время воцарилось в соседском доме. — Спасибо за ужин, — бросила она, не глядя на тётушку. — Тебе спасибо, что помогла, — ответила та, всё с той же усталой, но искренней добротой. — Мне нужно выйти. Ненадолго. Тётушка только кивнула, как будто всё поняла и не требовала лишних объяснений. Джинсу же подскочил со своего места, сжав кулачки, готовый идти следом. Но Дзэн Мэй остановилась прямо у дверей и обернулась на младшего. — Я пойду одна, хорошо? — голос её был тихим, почти ласковым. Она даже позволила себе еле заметную, хрупкую улыбку. Джинсу надул щёки, не скрывая обиды, но всё-таки сел обратно, а тётушка лишь тихо рассмеялась, покачивая головой. На улице было темно. Поздний май укутал район мягким, бархатным светом. В небе, между спутанными линиями электропроводов, рассыпались звёзды, тёплый ветерок шевелил чужие занавески, небрежно выброшенные вещи и даже редкие сухие листики, что никак не хотели покинуть свои дворы. Район жил. То залают собаки, то закричат пьяные аджосси у ближайшего кабака, то промелькнёт чей-то велосипед. Дзэн Мэй остановилась за мусорными баками, прямо в той самой улочке, где чуть ранее шагала с братом. Засунула руку в карман старых спортивных штанов и нащупала помятую пачку.  Сигарета. Осталась последняя.  Девочка вытащила её, вертя между пальцами, будто сомневаясь. Лицо было каменным. Она не курила при Джинсу: не хотела, чтобы он видел. И только она поднесла табачное изделие к губам, как вдруг, из тени дома, почти бесшумно вынырнула высокая фигура. Дзэн Мэй чуть напряглась, но быстро узнала — красные, непослушные волосы и двухцветный взгляд. Ю Бин. Сын доброй тётушки. Он окинул её взглядом — спокойным, но цепким. Такой взгляд обычно бывает у тех, кто слишком многое видел. — Что ты тут забыла? — коротко спросил он. Голос словно и не выражал интереса, просто констатация. — А ты как думаешь? — мрачно отозвалась Дзэн Мэй, не отрывая глаз от сигареты. Она повернулась боком и опёрлась спиной о стену, тихо зашипев от боли — грубые шрамы напомнили о себе, но она сделала вид, что всё в порядке. Щёлкнула зажигалкой и прикурила. Сделала глубокую затяжку, прищурившись в небо. Ю Бин подошёл к той же стене, остановился чуть поодаль, опёрся плечом на бетонную стену и достал уже свою сигарету. Молча. Прикурил, затянулся, выпустил дым и уставился вверх, на ту самую звезду, что, казалось, смотрела прямо на него. Они стояли молча, бок о бок, каждый уткнувшись в своё собственное небо. — Тётушка бы расстроилась, если бы узнала, что ты куришь, — бросила вдруг Дзэн Мэй, даже не глядя в сторону соседа. Голос у неё был усталый, но спокойный, будто она делилась чем-то личным, не желая ни упрекнуть, ни пожалеть. Ю Бин фыркнул, не отвечая. Только насупился и, не оборачиваясь, заметил: — Тебя это не касается. Зашуршали листья, где-то вдалеке захлопнулась дверь. Было так тихо, что даже дым, казалось, плыл медленно. Дзэн Мэй делала короткие затяжки, будто торопилась — как и с едой, не могла позволить себе слишком долго задерживаться на одном. Будто всё, что давало хоть малейшее облегчение, могло в любую секунду исчезнуть. Ю Бин молчал. Он стоял рядом, хмурый, отстранённый, курил медленно и глядел в небо так, будто искал там ответы, которые всё никак не приходили. Девочка опустила взгляд на пустую улочку, а потом вдруг вспомнила лицо тётушки — усталое, худое, но почему-то светлое. Её улыбка была натянутой, словно она держалась на силе воли, но в ней не было фальши. Только теплота. И боль. Настоящая боль. Под вечерним светом, когда они сидели за столом, из-под обвисшей чёлки тётушки на миг показался страшный ожог, изуродовавший половину лица. След от пожара. От прошлого. От жизни, которая однажды решила, что женщина должна пройти через огонь — буквально. Но… несмотря на это, она держалась. Дом их семьи был бедным, пошарпанным, как и весь район, но в нём царил порядок. В нём было уютно. И было тепло. И Джинсу там улыбался. «Почему она может? — подумала Дзэн Мэй, уткнувшись взглядом в бетон под ногами. — Почему она, имея меньше, чем у нас… со шрамами, с болью, с усталостью в голосе — почему она держится за сына, не отдаляется, не прячется от него? Почему она продолжает заботиться?» Белокурая вспомнила свою мать. Вечное кресло у окна. Тусклый свет лампы, под которым та курила одну за другой. Опустошённый взгляд сиреневых очей в потолок.  Абсолютное равнодушие.  Как бы Дзэн Мэй ни старалась — приходила со школы с хорошими оценками, тащила домой остатки обедов, устраивалась на подработки, чтобы не брать у матери деньги… всё было впустую. Ни взгляда. Ни слова. Ни намёка на то, что та гордится ею. Что благодарна. Что хотя бы слышит. Мама закрылась в себе. И это было не моментом — это длилось годами. Даже когда Дзэн Мэй помогала растить Джинсу, даже когда убирала дом, гладила ей вещи, вытирала с её щёк слёзы в пьяные ночи. Всё, что получала в ответ — молчание. И дым от сигарет, которым мать дышала, словно это был её кислород. А потом — пропажа. Исчезновение. Без прощания. Без объяснений. «Это всё из-за него, — привычно подумала китаянка о своём отце. — Из-за бедности. Долгов. Страхов. Из-за его крика и кулаков. Из-за того, что мама каждый день жила, будто на минном поле…» Но… снова перед глазами всплыло лицо тётушки. Шрам. Доброе слово. Усталость в плечах, но забота в движениях. Простой ужин. И всё это — несмотря на те же самые условия. Тот же ад вокруг. «Значит, дело не только в бедности?..» — сердце Дзэн Мэй болезненно сжалось. Сигарета почти догорела. Она скинула пепел, медленно вдохнула. И впервые за долгое время позволила себе подумать: «Может быть, мама просто… не хотела нас любить? Может, у неё не хватило сил. Или желания. Или просто её не было рядом с нами ещё до того, как она ушла». Девочка глянула на Ю Бина. Тот стоял с таким же каменным выражением лица, но в глазах у него была какая-то печаль. Скрытая, глубокая, но всё же — живая. Может, он тоже думал о своей семье. Они молчали, сигареты чуть потрескивали в тишине улочки. Майский воздух был мягким и терпким, пах чем-то сухим и старым — кирпичами, пылью, и дешевым табаком. Дзэн Мэй вернулась к разглядыванию звездного неба. В голове шумело. Образ тётушки всё не уходил. Этот ожог, прячущийся под неровной чёлкой. Эти руки — сухие, с трещинками на пальцах, но тёплые. Дом бедный до боли, но в нём не было гнили. Почему? Почему она может… а моя мама не смогла?.. — Зря ты так с ней, — тихо выдохнула белокурая, глядя куда-то перед собой. Ю Бин вздрогнул, бросил косой взгляд. — С кем? — С матерью своей, — продолжила она спокойно. — Не игнорируй её, когда она спрашивает, как у тебя дела. Парень уставился на соседку, будто не веря, что она осмелилась открыть рот. — Послушай, — голос его стал хриплым, натянутым. — Не охуевай. Ты ничего не знаешь о нашей семье, так что лучше умолкни, всезнайка. Дзэн Мэй на грубость не ответила. Только чуть наклонила голову, глядя на него спокойно, и выдохнула дым. Это почему-то разозлило его ещё сильнее. — Ты, блять, впервые тут появилась — и всё поняла, да? Не лезь не в своё дело, мигрантка. Раздаешь советы, а сама? Приходишь в чужой дом за халявой? Почему моя мать должна заботиться о тебе? Кто ты вообще такая? Он сорвался с места, отступил на шаг, будто готов был уйти. Но Дзэн Мэй лишь хмыкнула. Лёгкий, почти жалеющий звук. — Я вижу, что твоя мама тебя любит, — сказала она спокойно, даже мягко. — А ты просто притворяешься, что тебя это бесит. А на самом деле тебе страшно. Страшно, что однажды она исчезнет. И всё, что у тебя останется — это твое молчание. Ю Бин замер. Тон её был не обвиняющим. Не жалостливым. Просто ровным, будто она произнесла это не для него, а для себя — как мысль, вырвавшуюся наружу. — Не теряй её, Ю Бин, — добавила она перед тем, как свернуть за угол. — Не все дети получают шанс быть любимыми. И ушла, оставив его одного — в звёздной, тихой и неожиданно тёплой тьме.