XLIV. Хатико (2)

Прошла всего неделя с того момента, как Дзэн Мэй вернулась в Сеул, но её жизнь уже успела снова сорваться с цепи. Она даже не смогла как следует отдышаться — долг не ждёт. Не прощает. Не забывает. Теперь всё было иначе. Это больше не был тот грязный низший филиал Инчхона, где подростки с зарубцами на щеках грызлись за подачки, где они выбивали долги с нищих и избивали наркоманов за пакет плесневелых купюр. Там они жили в разрухе, спали на грубых, железных койках, питались объедками и страхом. Но здесь — в Сеуле — всё было по-другому. Слишком правильно. Слишком официально. Теперь она была частью элиты. Господин Кан выбрал её. Выбрал, несмотря на то, что в великой битве Дзэн Мэй проиграла. Она упала в кровь. Она не добила противника: поддалась своему товарищу. Но именно это и стало причиной её отборa. Потому что она закрыла собой Джинхо. Когда тот самый Рыбка, обезумевший от яда и обиды, сорвался и с криком обрушился на Джинхо с настоящей катаной, Дзэн Мэй встала на защиту. Удар пришёлся по спине. Раз. Потом ещё. И её плечи украшают два чётких, глубоких, устрашающих шрама — они похожи на клеймо, на отметину пса, который однажды решил, что чужая жизнь стоит дороже его собственной. Сеул. Центральная резиденция. Вечер. Они стояли на коленях. Пятеро. Пятеро избранных, которых с сегодняшнего дня будут звать «Клыками господина Кана». В зале витал запах древесного ладана. Чёрные стены. Окно с завешенными шторами. На возвышении сидел сам господин Кан — властный, молчаливый, как тень. По правую руку от него — важнейший партнер-китаец, по левую — приближённый из Японии. Все молчали. Помещение дышало древней традицией, которую никто не смел нарушать. Перед каждым из пятерых лежали белые ленты, что символизировали принадлежность, верность и бессловесность. — С этого дня вы не принадлежите себе, — Голос господина Кана был строгим, холодным. — С этого дня вы мои. Моя кровь. Мои клыки. Моя псарня. Моя война. Каждый из них произносил клятву. Низко, с поклоном, почти шёпотом. Голос дрожал — не от страха, а от веса. Ленты были повязаны на запястья. Белые — как знак покорности. Белые — как саван, если они предадут. Это был момент присяги. Первый шаг в элиту. Путь, откуда не свернуть. Первая поднялась Чжан Дзэн Мэй. Белоснежные волосы коротко стриглись у ушей. Ни грамма радости или простого женского очарования. Лицо — камень. На ней был простой чёрный смокинг, белая рубашка, но вместо туфель — старые, чуть поношенные Vans. Она стояла хрупкой, маленькой тенью — но в сиреневых очах плескался лёд. — Клянусь, — сказала она твёрдо. — Верно служить, молчать, когда велят, и отдать жизнь, если того потребует имя Кана. Всё, что осталось — долг. Только долг. В груди ноет, как затяжная простуда. Она ещё не у цели. И путь этот — из пепла и крови. Вторым встал Тэсу. Высокий для корейца, узкий, как лезвие, с тусклым блондом и длинным шрамом, пересекающим левый глаз. Его черты были острыми, взгляд — мёртвым. Он был грязной псиной с улицы, которая слишком рано познала вкус железа на языке. — Клянусь, — произнёс он глухо, — во имя господина Кана. «Во имя Сяоюй», — тут же мелькнуло в мыслях. Ему Кан и до чёрта не сдался. Тэсу желал лишь одного — руки и сердца милой китаянки, что спасла его от голодной смерти в снежном переулке. Он не смотрел на Кана. Глаза Тэсу горели, но пламя было обращено внутрь. Он не служил мафии. Он служил любви. Третьим подошёл Джинхо. Светлая, искренняя улыбка. Немного нелепая чёлка, будто он застрял в пубертате. Он выглядел самым «живым» среди остальных, в том же смокинге и чуть расстегнутой рубашке. — Клянусь, — мягко произнёс он. — За брата. За имя семьи. За имя господина. Говорил парень с теплотой, но внутри был сплав. Тихий, но способный сломать горло, если того потребует присяга. Четвёртым выступил сконфуженный китаец. Бритая голова блестела под огнём светильников. На нём не было пиджака, только брюки, белая рубашка, расстегнутая на две пуговицы, и… сланцы. Он смотрелся нелепо — даже немного жалко. Его плечи подрагивали, пальцы крутились в воздухе. Паренёк замер, будто забыл, зачем пришёл. — Я… я… — пробормотал он. — Из Шанхая. Наверное. Неловкая тишина. Он поклонился, но неуклюже. — Клянусь… стараться. Очень. Бить, если надо. Считать, если надо. Могу и убить… Он был странен. Но был. И за его глупостью таилось что-то… острое. Последним поднялся Чха Ёнган. Идеально уложенные чёрные волосы. Лицо, достойное обложек глянца. Безупречно сидящий смокинг. От него исходило лёгкое чувство превосходства — как будто он здесь не присягать пришёл, а принимать награду. Он улыбнулся в уголках губ, чуть лениво. — Клянусь, — сказал слишком красиво, донельзя спокойно. — Потому что я уже здесь. Потому что мне по праву. Он поклонился легко, будто со сцены. Но в его голосе звучала не бравада, а уверенность хищника. Того, кто родился в семье, где поцелуи пахнут порохом и кровью. Тут же поднялся тот, ради кого они тут все собрались. Господин Кан. Он прошёл вдоль пятерых, будто осматривая оружие, выточенное на заказ. — Пять пальцев, — сказал он низко. — Один кулак. Вы — мои удары, мои кости, мои сны. С этого дня вы принадлежите мне. С этого дня я — ваша жизнь. Ослушаетесь — могу и смертью стать. В зале воцарилась тишина. Тот, кто вступил на этот путь, с него не сходит. Дзэн Мэй опустила взгляд.  Пути назад нет. Даже если ты не умеешь убивать — ты уже внутри. Ты — их. Когда церемония завершилась и пятёрка покинула зал, вслед за ними ушли и гости сего представления. Остался только один охранник у двери. Господин Кан облокотился на стол и вдруг, слишком неожиданно — расхохотался. Громко, искренне. — Пха-ха-ха!.. Боже, как же я ненавижу этот серьёзный тон! Ты видел их лица?! Ха! Как будто я их в монахи записал! Охранник промолчал. — Но они неплохие ребята. Уж больно… дивные, — фыркнул Кан, откинувшись назад. — Особенно тот псих в сланцах. 

***

Ночь над Ёнсаном лежала густо, как масло на остывшем хлебе. Липкий воздух с привкусом гари и дешёвого алкоголя обволакивал улицы, где не горели фонари, а заторможенные тени молча двигались вдоль грязных стен, будто стараясь не мешать столице дышать. Где-то позади проорал скутер, кто-то выругался из окна — и снова тишина. Почти… если не считать неоново-розового мигания, вывески над массажным салоном без названия. Она потрескивала неуверенно, как сердце, готовое вот-вот остановиться. Здесь не было ни витрины, ни громкой рекламы. Только грязная металлическая дверь и мужчина с надвинутой кепкой, что отворил её молча, даже не глядя в лица вошедшим. Пахло кислым потом, прокуренной кожей и мокрым пластиком. Внутри их сразу накрыл гул: смех, визг, громкая музыка и сдавленные крики за тонкими стенами. Полуголые девушки мелькали в коридоре, перебегая от одной комнаты к другой, в нижнем белье, в чулках, босиком, на каблуках. У одной под глазом темнел свежий синяк, вторая держалась за ребра, но всё равно смеялась — потому что слышала шаги клиентов. Их пятеро. И они тянутся по коридору как призраки, мимо тел, мимо боли, мимо чужого унижения. Первой — Маленький Мэй. Узкие плечи, простая белая рубашка, смокинг без особых деталей, и старые чёрные Vans, сбитые временем. Белоснежные волосы, срезанные до середины уха, даже не колышутся от движения — будто и ветер в сторону бойца не смеет дунуть. Китаянка шла вперёд, как привидение, глядя в пол. Не налево, не направо. Ни на девушек, что, полупьяные, почти кидались на мужчин. Ни на грязь. Ни на мерзкие стоны за стенами. Она просто шла. Год в этом аду сжёг всё живое, и теперь Дзэн Мэй стала отчуждённой до последней кости. Она уже не спрашивала, когда это закончится. Ведь знала: не скоро, а может, и никогда. Молчаливая. Настолько, что даже другие члены отряда не могли припомнить, как звучит её голос. Он будто остался где-то в Инчхоне, там, где она кричала, заслоняя собой Джинхо. Позади, на полшага от неё, бредёт он — тот, потеряшка без имени. Бритая голова блестит в тусклом свете, рука сжимает край пиджака Дзэн Мэй — он почти вцепился в неё, как в щит. На нём смокинг, но без рубашки — где-то её потерял или забыл. На ногах — дешёвые синие сланцы, которые шлёпают по грязному полу, как плевки. — Я не смотрю, я не смотрю… — шепчет он скороговоркой, пряча взгляд от проходящих мимо девушек. Одна усмехается и тянет к нему руку, но паренёк только взвизгивает и тут же прижимается к плечу Дзэн Мэй, обвивая землячку, как потерянный пёс, и, чуть ли не скулит: — Они все голые. Все. Зачем? Я боюсь сисек, Мэй-Мэй… Она не отвечает. Даже не вздрагивает от его прикосновения. Просто идёт дальше, позволяя ему спрятаться, словно ничего и не чувствует — ни его дыхания у уха, ни судорожной хватки. За ними — Тэсу. Высокий, худой, с блондинистыми волосами, пронзённый шрамом через глаз. Он не смотрел по сторонам. Не реагировал на крики, на стоны, на взгляд девочки лет шестнадцати, что неловко сжимала край своего полупрозрачного пеньюара у порога. Он брёл, как нож сквозь ткань, бесшумно, целеустремлённо. Этот год сделал Тэсу стальным, опасным, и каждый шаг говорил: он убивал. И сделает это снова, если ему прикажет Сяоюй. Чха Ёнган шёл позади. Вылизанный, писанный красавчик, с идеальной укладкой, с лёгким пренебрежением на губах. Смокинг сидел на нём так, как будто он шёл не через бордель, а по красной дорожке. Он любил это. Власть, страх, взгляд сверху вниз. Он кидал девушкам под ноги томные ухмылки, будто они были лишь товарами в витрине, а не людьми. Он не забыл, откуда пришёл — его семья сделала из него наследника преступного мира, и он носил это звание, как корону. Их шаги неслись по коридору приговором. Тяжело. Безэмоционально. Это был не тот отряд, что год назад дрожал перед господином Каном. Эти больше не были щенками. На втором этаже девушки бросались в стороны, завидев черные смокинги. Некоторые, узнав лица, падали на колени прямо на кафельный пол, покрытый следами каблуков, капелями вина и крови. Мужской смех, стон, визг — всё сливалось в глухой, липкий гул. Как будто само здание дышало похотью. Аромат ванили, перегара и дорогого табака вонзал в ноздри. — Ах… как же достало, — устало протянул Чха Ёнган, поправляя свой идеально выглаженный галстук. Наконец, они вошли в большую комнату, что тонула в мягком, красноватом свете от ламп с абажурами. Пахло духами и ладаном. Помещение пустовало, если не считать женщину в шубе, стоявшую у дальней стены. Мама Роза. Высокая, широкоплечая, в дорогущей искусственной шубе, с губами цвета бордо и ногтями-лезвиями. Она сразу склонилась в низком, почти театральном поклоне. — Добро пожаловать, мои мальчики… — голос шелестел, как мятая бумага. — Как же я скучала… Чха Ёнган не улыбнулся. Он отошел в сторону, уселся в бархатном кресле и, не глядя на нее, отстегнул пуговицу перчатки. — Деньги. Мама Роза вздрогнула. Её лицо на мгновение вспыхнуло диким, почти убивающим изнутри страхом. — Господин, пожалуйста… — она резко упала на колени, скользнула к нему, будто змея. — Дайте нам ещё неделю… две! План, к сожалению, не выполнен, но мы… девочки болеют, таможня задержала новую партию, и… Брюнет с идеальной укладкой поднял глаза и закатил их. Вздохнул, уже тяжелее. И дал псу команду: — Дядя. Дядя из Шанхая, что только что дрожал от тени голых грудей, резко выпрямился. Его морда исказилась в мерзкой, неестественной ухмылке. Из-под пиджака он вытащил изогнутый кинжал и одним шагом оказался у тут же напугавшейся женщины. Холодное лезвие легло на её шею. Мама Роза вскрикнула, но не смела двинуться ни на миллиметр. — Забыла, откуда господин тебя вытянул, дешевая шваль? — прохрипел Дядя, почти ласково. — Забыла, как ты сама отсасывала члены политиков в этих же стенах, пока не понравилась одному из его людей? — Я… я… Пёс склонился ближе, кинжал углубился в кожу. — Молчать, аджумма… Ты забыла, что мы не даём второй шанс? Дзэн Мэй стояла тенью чуть в стороне, словно происходящее её вовсе не касалось. Девичье лицо оставалось пустым, глаза — потухшими. Она даже не наблюдала за сценой: взгляд был устремлён сквозь стены, сквозь крик, вопли и угрозы.  Всё это — уже виденное. Уже прожитое. Она давно перестала моргать при виде ножа у чужого горла или багровых пятен на ковре. Тэсу же не отводил очей от Мама Розы, но в его лице не было ничего — ни гнева, ни жалости, ни даже интереса. Он был как хищник, что давно наелся и просто наблюдает. Жесткость въелась в его осанку, в пальцы, в тихий выдох.  Если раньше он убивал, чтобы защитить, то теперь — потому что так надо. Чха Ёнган смотрел в потолок, ковыряя ногтем пуговицу. Его вовсе не трогала истерика женщины — ни её слёзы, ни кривой кинжал, что достаточно опасно резанул ей горло. Парень даже не удосужился подняться с кресла.  Для него это была рутина. Финансовый отчёт. Влажный, кричащий и бесполезный. А Дядя из Шанхая смеялся. Шептал ей мерзости на ухо, водил лезвием по коже, пока та не начинала хрипеть от страха. И в его хохоте было что-то… детское. Как будто он играл. Как будто он давно забыл, где граница между умиляющим ребячеством и зверской пыткой. Он даже не понимал, почему ему весело — чувство радости жило в груди просто так. За этот год они стали не людьми. Они стали отражением темной стороны Сеула — безжалостным, равнодушным, сломанным. И этот бордель теперь был не местом их греха. Он был зеркалом, так же, как и грязные лужи, что украшали опасные закоулки столицы после ливня.   Это было зеркало, в котором элитный отряд господина Кана больше не узнавал себя. Когда Дядя наконец убрал кинжал, Мама Роза не сразу смогла подняться. Она лишь застыла на коленях, тяжело дыша, словно стараясь сжаться до размеров тени, стать невидимой. Чха Ёнган же выпрямился, пригладил воротник своего пиджака и, словно ничего не произошло, бросил ещё раз: — Деньги. И Роза вновь подняла глаза, в которых застыл страх. — Господин, прошу… Мы почти всё собрали. Немного не дотянули. Пожалуйста, дайте ещё время… — До завтра, — отрезал Ёнган. — Что есть, принесёшь сейчас. Недостачу вернёшь до утра. Иначе — вернётся он, — брюнет кивнул в сторону Дяди, что умостился на полу у ног китаянки.  Мама Роза проглотила комок и кивнула. Слёзы текли по её румяным щекам, смывая грим, как дождь размывает дешёвую краску. — Новенькие? — равнодушно спросил Чха Ёнган для отчета. — Восемь, — выдохнула женщина. — Из Мьянмы… Филиппин. Одна — совсем девочка. Остальные молчат, глаза пустые. Одна умерла вчера: не выдержала. Он усмехнулся, будто услышал что-то обыденное. — Чагынэ, — повернулся он к Дзэн Мэй, — пойдешь с ней за деньгами? Та лишь кивнула. Без слов. Они ей давно не были нужны. Коридор был узким, пропахшим потом, до тошноты мерзким ладаном и дешёвым спиртом. Свет тусклый, желтоватый. По полу босыми ногами шмыгают девушки, почти дети, с пустыми глазами и телами, как у кукол. Дзэн Мэй шагала следом за Мамой Розой, и каждое движение отдавалось тяжестью в груди. Она тоже была девушкой. Тоже молодой. И только удача, только холодное чудо в лице господина Кана не бросило её в такие же стены. Стены, где тело — это товар, где имя забывается, где любое «нет» ломают силой. Крик. Пронзительный, срывающийся. Она вздрогнула. Остановилась. Между приоткрытыми створками двери мелькнула сцена: мощный, агрессивный мужчина, впивающийся руками в хрупкое тело. Тайка — лет семнадцати, может, меньше. Вся дрожала, с заплаканными очами. Голая. На бедрах — синие полосы от ремня. У Дзэн Мэй перед глазами потемнело. «Я могла быть ей, — стучало в голове. — Это могла быть я». Бледные пальцы сжались в кулак. Сердце гремело барабанами войны. На миг китаянке показалось, что если она откроет дверь, то не остановится — будет бить, пока не исчезнет всё: крики, кровь, эта комната, этот бордель, этот блядский мир вместе с такой ей близкой преступностью. Но… Кто-то мягко коснулся её запястья. Она резко обернулась — и увидела Чха Ёнгана. Он стоял рядом, будто знал, где её искать. Улыбка на писанном мужском лице была почти нежной. — Ох, знал же, что тебя нельзя отпускать одну, — сказал он тихо. Почти ласково. Как будто шептал любовнице. Только вот в его глазах не было ничего — ни ужаса, ни сострадания. Лишь ледяная пустота. Дзэн Мэй на товарища даже не глянула. Не чувствовала, как из-под ног уходит воздух. Как всё внутри неё стучит:  «Убежать», «Вытащить её», «Разнести всё к чертям». Но белокурая лишь опустила взгляд и шагнула дальше по коридору. И в этот миг ей стало окончательно ясно: она умирает. Не снаружи — внутри. И это блядство тянется уже второй год.

***

Поздняя осень. Ей почти девятнадцать.

Холод проникал даже в бетон. Он будто пропитывал стены, пол, воздух — всё дышало серостью и усталостью. Серые полосы рассвета разрезали жалюзи на её лице. Глаза открылись резко, будто сна и не было — только провал. Сухость во рту, пульсация в висках, но девушка не подала виду. Тело привычно поднялось, будто и не ей оно принадлежало. Комната была маленькая, как коробка, с голыми стенами и разваливающейся мебелью. В углу — детские рисунки, подаренные ей братом. Она коснулась одной из бумажек: улыбающиеся человечки с ярким солнцем. Подпись была выведена неуверенной рукой, чуть кривоватыми ханьцзы — у Дзэн Мэй только недавно выдалось время заняться обучением Джинсу китайской письменности.  «Дзэн Мэй и Джинсу идут за мороженым». Горло сжало. Но она не плакала. Не умела. Не позволяла. Белокурая вышла на кухню, по пути накинув старый кардиган. Доски под ногами обожгли ступни холодом. Дзэн Мэй заправила волосы за ухо — те, что давно отросли до середины шеи. Она была бледна, исхудавшая, с тенью под глазами, и всё равно в ней жила редкая красота — упрямая, несломленная. На кухне пахло плесенью и уставшей жизнью. Мэй достала яйца, порезала хлеб. Работала чётко, машинально, как робот. Всё, что имело смысл — это он, её брат. Джинсу. Он проснулся, будто почувствовал присутствие старшей. Вышел, потёр глаза, устало зевнул. — Нуна… ты уже проснулась? — спросил он хрипло. — Конечно. Нужно же тебя в школу проводить, — ответила она, не оборачиваясь. Голос был тихим, ровным, но в нём сквозила теплая нежность. — Завтракать будем, давай, одевайся. Он подошёл, обнял сестрицу сзади, уткнулся в её сгорбленную спину. — Спасибо, что ты у меня есть, —пробормотал белокурый и поспешил за своей школьной формой. Дзэн Мэй прикрыла глаза. Вот ради этого она каждую ночь возвращалась в те места, которые всей душой ненавидела. Ради этих слов. Ради него. И пусть руки её дрожали от усталости и кокаина, а глаза слезились от недосыпа, она продолжала готовить. Сперва завтрак. Потом — путь в школу. Потом — короткий путь домой. Чтобы отключиться до позднего вечера, а после пробуждения снова надеть тот блядский смокинг.

***

Сумка резала пальцы. Хрупкие, натруженные, с покусанными заусенцами и срезанными ногтями. Дзэн Мэй даже не морщилась — боль стала такой же обыденной, как и шум машин за спиной. Она брела по узкой улочке, что вела к её району, таща пакеты с продуктами, выбранными по скидкам и срокам годности. Голова слегка склонена, шаг уставший, взгляд стеклянный — как у человека, который не спал больше суток, и всё равно знал, что впереди не отдых, а снова работа. Пусть и дома. «Я же только на пару часов… Только приготовить ужин… И сразу лечь, хотя бы до семи…» Серый город дышал ей в затылок, а осенний туман оплетал, словно пеленой из сырости и усталости, но Дзэн Мэй продолжала путь — привычно, механически, не оглядываясь. Всё в ней напоминало часы, заведенные на самоуничтожение. Каждое движение было доведено до автоматизма.  День за днём. Без лишних мыслей. Китаянка уже знала: дома нужно заранее нарезать овощи, сварить рис, положить курицу в маринад — чтобы вечером, когда она проснется, ужин для Джинсу будет почти готов.  Ему ведь всего одиннадцать. И он верит. Верит, что его сестра просто работает ночью в казино. В смокинге — красавица-официантка, что обслуживает элиту.  Но Джинсу не знал, что эта элита дрожала только от одного появления отряда, где мелькала его нуна в образе Маленького Мэй-Мэй. Что даже богачи могли пасть им в ноги и умолять о пощаде. Белокурый мальчишка никогда и не спрашивал. Ни откуда у его сестры синяки, ни почему иногда слишком широкие зрачки.  Он верил. И этого было достаточно. «Ты — всё, ради чего я ещё дышу», — повторила она про себя, как мантру, уткнувшись взглядом в трещины асфальта. Туманные дни текли один за другим, и каждый был похож на предыдущий. Но за этим туманом всегда горел один слабый огонёк — лучик тепла, её Джинсу. Её младший брат, ради которого она соглашалась на всё. Даже быть тенью. На пороге соседнего дома мелькнуло красное пятно. Парень с торчащими в разные стороны волосами выскочил на улочку, захлопывая за собой дверь, с книжкой в зубах и потрепанным рюкзаком на одном плече. Взглядом он зацепился за Дзэн Мэй и слегка кивнул. Она в ответ — коротко, как всегда. Без слов. «Наверное, опаздывает в школу… — мелькнуло в голове, и почти сразу за этим. — Как бы я жила, если бы родилась в другой семье?» Если бы не было мафии, крови на ладонях и бессонных ночей. Если бы вместо катан и кинжалов в её жизни были уроки, тетрадки, весёлые лекции и планы на будущее. Если бы её единственной болью была несданная контрольная, а не вырезанный Дядей из Шанхая чужой язык, за которым господин Кан приказал ей присматривать. Она хотела не многого. Просто… маленькую, скромную квартиру, где пахнет подгоревшими тостами и чаем. Где по утрам кто-то смеётся, пока завязывает шнурки. Где никто не кричит, не швыряет бутылки, не тащит по полу за волосы. Где не пахнет кровью, а только мандаринами и домашней лапшой. Тёплый свет, плед на диване, любимая кружка. Гнёздышко. Дом, настоящий, а не место, куда страшно возвращаться. Но перед ней снова выросло оно — серое здание, обшарпанное, с полуживой дверью, скрипящей, как застарелая рана.  Её дом. Или то, что им называют. Дзэн Мэй шагнула ближе. Усталая спина, тяжелые пакеты, вечное онемение в плечах. И… звон ключей. Дверь открылась. Внутри воняло перегаром, чем-то прогорклым и дешёвым. И там — снова он. Отец. Сгорбленный, но всё ещё массивный. Пузырь под свитером, грязные волосы, узкие глаза, покрасневшие от бессонницы и ярости. Он поднял взгляд, бросил что-то резкое на китайском, но слова смешались лишь гудением в ушах. Дзэн Мэй даже не пыталась понять. «Он снова в бешенстве… За что на этот раз?» Она знала, что будет дальше. Если промолчит — он сорвётся. Если ответит — сорвётся сильнее. Он был как капкан: тишина раздражала, голос — злил. Его не устраивало ничего. Никогда. Мужчина ступил вперед. Тень упала на маленькую девичью фигуру, будто поглотила её. Дзэн Мэй же едва заметно сжалась, опустила пакеты на пол. Сердце дрогнуло, плечи затряслись.  Она опустила взгляд. Казалось бы, она пережила Инчхон, жестокие бои, удары катаной и жизнь на гране после… Но здесь, дома, Дзэн Мэй была всего лишь ребёнком перед страшным монстром. Она оставалась бессильной перед этим человеком. Перед ним. Собственным отцом. Дзэн Мэй даже не могла смотреть ему в глаза — не более чем пару секунд, иначе горло сжималось, будто ей снова десять, и она стоит с разбитой губой в углу кухни, боясь шелохнуться.  Страх, который в ней поселили с детства, не ушёл. Он просто утих, но стоило ей вернуться в этот дом — просыпался снова. И, кажется… он не собирался отпускать её никогда. Чжуньфэй снова заорал. Резко, хрипло, как раненый зверь. Слова терялись в белом шуме, что застрял в голове. Дзэн Мэй не дернулась. Не дрогнула. Но внутри всё обрушилось. «Только не по лицу… пожалуйста». Мир снова стал серым.

***

Заброшенный склад за чертой зимнего Сеула напоминал живую гниющую рану — из его бетонных стен сочилась сырость, а пол был залит лужами нерастаявшего снега, смешанного с чьей-то кровью. Ржавые железные балки, с которых капала вода, создавали глухой, вязкий стук — словно само здание рыдало от того, что ему пришлось стать свидетелем столь звериных сцен. Посередине, в самодельном ринге из металлической сетки, двое бойцов месили друг другу лица. Один потерял зуб, другой — сознание. Но их не разделяли, пока кто-то сверху не решал, что зрелища достаточно. Здесь не было правил. Только кулаки, крики и запах крови, впитавшийся в бетон.  Это был не просто бой — это был кровавый танец на тонких лезвиях. Вокруг ринга, в первом круге — кассиры. Пара человек в кожанках, что принимали наличку и контролировали ставки.  Сюда не пускали никого, кто мог бы сболтнуть лишнего. Наркоманов и случайных лудоманов держали в неведении: это было шоу не для них. А у кого всё же оказывался длинный язык, тому могли посочувствовать только кривые лезвия в руках мафии, безжалостно разрезающие плоть. Здесь царили деньги, безнаказанность и инстинкты. Здесь богатые ставили на смерть. Пальцы с золотыми кольцами щелкали по экрану телефона, хищные ухмылки растягивали губы, пока кто-то внизу терял последние капли жизни. В этих стенах деньги пахли железом и порохом. Наверху, на узком железном балконе, стояли двое. Он — с холодным взглядом лишь одного глаза, она — с сиреневыми очами и холодными руками, зарытыми в карманы черного пальто. Тэсу выглядел уставшим и равнодушным, словно наблюдал не за дракой, а за документалкой, которую уже видел больше двадцати раз. Его плечи были расслаблены, но в этом спокойствии ощущалась внутренняя сталь — тот, кто не дергается, когда ломают кости, ведь либо привык, либо сам их ломает. Дзэн Мэй чуть отставала. Её очи скользили по происходящему внизу, но в них не было того воодушевленного, заинтересованного в мясе огня. Она не морщилась от ударов, не отворачивалась. Её лицо было лишь маской безучастия. Только тонкая жилка на шее едва заметно пульсировала. Что-то внутри отзывалось на этот ужас — не отвращением, нет. Это было пустое, серое осознание: она могла бы быть внизу. Могла бы быть одной из тех, кого отправляют умирать за жалкую ставку. Но вместо этого — стояла здесь. Сверху. Как и должна. Громкоголосый объявляющий, с хрипотцой и криками пьяного фанатизма, заглушил даже рёв толпы: — Бой окончен! Ставки закрыты! Толпа внизу загудела, как потревоженный улей. Кто-то хлопал в ладоши, кто-то — в лицо проигравшему. Пахло потом, сталью, деньгами, сигаретами и кровью. Богачи на балконе — в тёмных пальто и лакированной обуви — оживились, словно только что проснулись от летаргии. Кто-то уже считал выигрыш, кто-то хохотал, перекрикивая соседей. — Зрелище, да? Прямо как в старые добрые! — протянул один. — Кости хрустели так сладко, что я аж захотел сигару!— ответил другой, вытирая пальцы платком. Дзэн Мэй, стоявшая немного в стороне, чуть скривилась, когда следующий бой был объявлен особенно громко. Динамик хрипнул, резанул слух: — А сейчас на ринг выходит легенда уличных боёв — наш постоянный чемпион, Кобра! — голос оборвался на яростном рыке толпы. — И новенький. Серебряная кровь с улиц Намдэмун… Джо-о-о-кер! Слова будто упали в грудь Дзэн Мэй, как капля ледяной воды. Она медленно опустила взгляд к рингу. Парень с темными волосами шагнул в центр бойцовского круга. Его школьная форма была в пятнах — непонятно, то ли грязь, то ли старая кровь. «Совсем ребёнок…» На юношеском лице не было ни одной эмоции. Он был… пуст. Высокий рост, широкие плечи, но… этот парень был странным. И что-то неуловимое в его лице — будто бы оно… не сходилось. — У него рот разорван с левой стороны, — тихо заметил Тэсу, склонив голову ближе к уху Дзэн Мэй. — Когда-то был. Сейчас просто срослось. Девушка не ответила — продолжила наблюдать. Её очи впились в каждое движение новенького, когда бой начался. Кобра рванул вперёд первым, как пёс, спущенный с цепи. Пытался бить быстро, по корпусу, коленом — но Джокер отступал, уворачивался, даже не моргая. И вдруг — удар. Один, короткий, в висок. Хруст. Кобра завалился, как мешок с картошкой. Толпа взревела. Но это было только начало. Второй боец — широкоплечий, татуированный, будто вся спина срослась с чернилами, — прыгнул с разгона, словно зверь. Джокер даже не шагнул в сторону. Он молниеносно присел — и вогнал локоть тому в пах. Рёв боли. Затем колено в лицо. Хруст челюсти. Кровь лилась ручьём. Джокер будто плясал на месте, но в его движениях оставалась точность хирурга. Он бил жёстко. Бил так, как будто хотел стереть с лица земли всё, что шевелится в поле его зрения. Сломанные пальцы, вывихнутая шея, задыхающийся противник, хрипящий кровью. Никто не остановил шоу — здесь не было ни рефери, ни правил. Только рёв, ставки, сверкание глаз мафиози в полумраке и запах железа. Дзэн Мэй молчала. Внутри неё что-то сжалось. Не от страха — нет. От какого-то осознания. От какой-то первобытной тоски. Этот парень… этот Джокер… Она его видела. Где-то. Когда-то. Но не в этом свете. Не в крови. — Что-то не так… — пробормотала она себе под нос на китайском. — Он будто из другой жизни. Толпа взорвалась. Словно клетка с хищниками треснула — свист, гудёж, аплодисменты и крики в один голос смешались в варево безумия. Кто-то выронил бокал, кто-то подбадривал, поднимая вверх руки в кожаных перчатках. Деньги уже перекочёвывали из карманов к кассирам, глаза горели лихорадкой — и все смотрел на бойца в центре, того самого новенького. А он стоял. Тот самый Джокер — жалкий шут в школьной форме, покрытый чужой кровью, с разбитыми кулаками и пустыми глазами. Он даже не обернулся на ликующую толпу. Смотрел в пол, будто там, под бетонной плитой, было то единственное, что ещё держало его на ногах. Он не был доволен. Не был горд. Он просто ждал. Следующего. Или смерти. Что настигнет его первым — не имело значения. Дзэн Мэй молчала. Её кулаки сжались в карманах так сильно, что ногти впились в кожу. Она не замечала боли. Только тяжесть в груди. Неприятную, жгучую. Как будто кто-то заполнил её грудную клетку грязью и забыл выпустить воздух. Око Тэсу скользнуло по девушке — и задержалось. Он знал. Чувствовал. Что-то в ней сломалось или всплыло на поверхность. Но он не задал ни одного вопроса.  В их мире вопросы задают только дураки. Сквозь грохот и крики слышался только стук сердца. Тук. Тук. Тук. Внизу в клетку уже затаскивали следующего. Это место не было ареной. Это была мясорубка. Мясорубка, где простые люди за мизерные деньги ломали кости, рвали кожу, теряли зубы — и называли это «шансом». В то время как наверху — на балконе — сидели те, кто ставил на их жизнь. Богачи. Мафия. Твари, одетые в кашемир. Здесь, в этом проклятом складе за чертой Сеула, не рождались герои. Здесь гибли те, кому просто некуда было больше идти. Кровь, грязь и холод. Жестокость — как воздух. И мерзкая, тянущая тошнота внутри от осознания: это не остановится никогда.

***

Сеул. Поздний вечер. Над городом уже повисла тяжёлая дымка — смесь холода, дорогого табака и потёртого глянца. Деловые кварталы еще горят мягкими огнями окон, но главные герои этой ночи давно покинули свои офисы и собрались там, где не принято фотографировать — в ресторане Hwarang, закрытом для простых смертных. На террасе третьего этажа до сих пор звучат мягкие голоса, слышен звон бокалов. Там, среди шуток, политических намёков и многозначительных улыбок, час назад сидел министр внутренних связей Ли Чхангик — известная фигура с безупречным послужным списком и ещё более безупречным талантом наживаться на теневых сделках. Теперь он неспешно спускается по парадной лестнице, слегка покачиваясь, но не теряя достоинства. Его дорогой тёмно-серый плащ красиво обтягивает плечи, на пальце сверкает перстень — подарок от неназванной корпорации. Он поворачивает голову, улыбается кому-то на прощание, галантно поднимает руку и говорит: — Увидимся на следующей встрече, министр Чо. Не забудьте то французское шампанское. Вежливый смех в ответ. На улице его уже ждёт черная Genesis G90 с матовой отделкой, бронированная и скромная с виду — но стоящая больше, чем небольшая квартира в Каннаме. Водитель в кожаных перчатках молча открывает заднюю дверь. Ли Чхангик благодарно кивает, садится внутрь с усталым, но удовлетворённым вздохом. Его лицо расслаблено. Сегодняшняя сделка была жирной. Он закрыл несколько вопросов, пролоббировал нужные имена и получил кое-что в конверте, спрятанном под пальто. Он вытягивает ноги, откидывается на спинку сиденья и прикрывает глаза. — Эх… — устало тянет он, почти с улыбкой. Водитель же садится на своё место, бесшумно заводит двигатель. Машина плавно трогается с места и исчезает в темноте, в потоке огней ночного Сеула. Автомобиль двигалось ровно, будто скользило по стеклу. Мягкое урчание мотора почти убаюкивало, и министр Ли Чхангик, откинувшись на заднее сиденье, неосознанно заклевал носом. Вино и усталость тянули его ко сну.  И тот даже не заметил, как город остался позади. Свет фонарей становился редким, тусклым, словно их приглушили специально. Высотки сменялись заброшенными домами с чёрными окнами, что минутой позже исчезли вместе с ярким неоном столицы. Осталась только дорога — потрескавшаяся, сырая, одинокая. На секунду что-то дрогнуло внутри министра. Но он не успел придать этому значения. Водитель свернул с асфальта. Машина въехала на старую промзону — ржавые контейнеры, куски бетона, сырой берег Хангана. Вода тихо плескалась рядом, впитывая в себя запахи железа, бензина и… смерти. — Что за… — пробормотал Ли Чхангик, чуть приподнявшись. Мужчина бегло глянул в окно. Тьма. Никаких вывесок, никакой охраны. Только пустота и контейнеры. — Эй! — голос у него срывался на грубость. — Куда ты, мать твою, привёз меня?! Руль не повернулся. Машина заглушилась. Водитель не сказал ни слова — только его перчатки… кожа затрещала от напряжения под давлением руля. Министр дёрнулся — резко, на автомате. Рука нырнула во внутренний карман пальто, нащупала холодную рукоять миниатюрного револьвера. Но не успел он вытащить оружие, как… Щелчок. Короткий. Зловещий. Дуло пистолета уже было направлено на него. Он поднял глаза. И остолбенел. На водительском месте сидела девушка. Лицо — каменное. Глаза — ледяные, сиреневые, и в них не было ни капли сочувствия. Одна родинка под глазом, другая — на щеке. Ровно убранные назад белые волосы, идеально черный смокинг, выглаженная рубашка. Всё в ней было таким правильным, что это даже пугало. Она смотрела прямо на него. Не как человек. Как хирург перед надрезом. — Что… кто ты… это же моя машина… Что вы сделали с моим водителем?!! — выдохнул он, хриплый голос сорвался на крик. Она не ответила. Только держала прицел на его голове — чётко, без дрожи. Мгновение растянулось в вечность. — Выйди, — голос Дзэн Мэй прозвучал ровно. Почти безэмоционально. Только холод. Только контроль. Министр смотрел на неё, не понимая. Или, скорее, не веря. Но пистолет всё ещё был направлен на него, и в этих сиреневых очах напротив не мелькнуло ни капли сомнения. Он медленно потянулся к двери. В голове появился жалкий план — может, она отвлечётся? Может, он выстрелит первым через лобовое стекло, как в кино? Но взгляд скользнул на приборную панель, на толщину стекла… И мужчина всё понял.  Бронированная. Его пуля — просто пшик по металлу. Он обречён. Руки дрожали, но Ли Чхангик всё же нажал на ручку. Дверь со щелчком открылась, глотнув ночной сырости. Он вышел — слабый ветер тронул его пальто. Машина за спиной словно затаила дыхание. Он сделал пару шагов вперёд, встал в свете фар. Сглотнул. И тут из темноты вышли они. Сразу. Мгновенно. Как звери. Из-за контейнеров, из засады, из мрака, из самой ночи. Чёрные силуэты. Бойцы мафии. Кто-то с кастетом, кто-то с ножом, кто-то с мрачным лицом, усыпанным шрамами и ненавистью. А в центре — он. Дядя из Шанхая. Безумная улыбка растянулась на его морде, зататуированной от лба до шеи. Эти символы и узоры словно шевелились в свете фар, дышали вместе с ним. В худых руках — длинная катана, её клинок отражал тусклое мерцание звёзд. Он плелся медленно. Уверенно. Шаги — как тиканье бомбы. И в этот момент Дзэн Мэй вспомнила. Как на одном из заданий она была ранена. Как кровь пропитала её одежду, и пришлось раздеться. Как Дядя молча смотрел на её обожжённую сигаретами руку, на её изуродованную спину и, не сказав ни слова, следующую неделю посвятил рисованию на девичьей коже — чтобы скрыть шрамы под длиннющей татуировкой змеи, окружённой красными цветами, а также двумя оскаленными драконами, как символ того, откуда они были родом. Грубые, но красивые линии. Следы боли, переплетённые с памятью. Метка принадлежности. Метка семьи. Следом вышел Тэсу. Белые волосы растрепаны, лицо наполовину скрыто под челкой. Один живой глаз — тускло-серый, холодный. Второй — изуродован, перерезан рубцом от виска до середины скулы. Он не говорил ни слова. Просто стоял тенью, наблюдая. Дядя добрался до машины. Склонился, в упор, с неимоверной радостью заглянул в лобовое стекло. Улыбнулся ей — широко, с безумием. — Туши свет, родная!!! — прорычал он весело, на китайском. Дзэн Мэй опустила ресницы. Пальцы нажали на кнопку. Фары потухли. Мрак поглотил пустой берег. В полутьме она видела, как мужчина падает на колени. Как его руки дрожат, лицо блестит от слёз и пота, а голос срывается на дикий визг — Прошу… пожалуйста… у меня семья… я… я сделаю всё, что скажете… — Ли Чхангик захлёбывался, умолял, полз, как червь, хватаясь за последние вдохи, за последнюю надежду. Но её не было. Крик разорвал ночь, как ржавый нож прошелся через плоть. Пронзительный, без остатка достоинства.  Он вонзился в уши Дзэн Мэй, как острые осколки разбитого зеркала. Девушка тут же стиснула челюсти и прикрыла глаза, будто от вспышки. Но темнота не спасала — она всё равно слышала. Каждое слово. Каждый хрип. Каждую сломанную клетку в голосе того человека. Смех Дяди грохнул в пространство — безумный, раскатистый, как гром среди ядерной бури.  — Господин Кан просил передать тебе приве-е-ет!!! Она ненавидела его. Почти так же сильно, как собственную слабость. Она знала — этот берег Хангана станет ещё одним кошмаром в её снах. Что каждую ночь она будет видеть скривленное от ужаса лицо этого мужчины, его слёзы, его руки, тянущиеся в пустоту. До самой смерти. Она знала — они животные. И ничем не лучше того же министра, что погубил сотни жизней. Что продал одно слово за другое, что ставил деньги выше самого себя.  И Ли Чхангик проиграл. Где-то вдалеке, над водой, раздался гул столицы — ровный, спокойный, чужой. Как напоминание о жизни, от которой только что отсекли человека, мечтавшего усидеть на двух стульях. Человека, что променял честь на цену, а в итоге стал уроком для тех, кто захочет пойти тем же путём. Мир живёт, но тебя в нём больше нет. И для мафии — это было достаточно.

***

Ей уже девятнадцать. 

Зима в столице была тягучей, как глухая обида. Снег сыпался лениво, будто кто-то наверху безразлично встряхивал подушку. Хлопья оседали на плечи, на асфальт, на облупленные борты мусорных баков, — всё укрывалось тонкой, почти прозрачной пеленой. Дзэн Мэй стояла у этих самых баков, сжав зубы. Девичьи пальцы скользнули к пуговицам пропитанной кровью белой рубашки. Она стянула ткань с плеч, кривясь от холода и резкого покалывания там, где кожу задело лезвие. Порез был неглубоким, но тело будто горело. Тяжелое дыхание вылетало белыми клубами, грудь дрожала в одном лифчике. Грязная рубашка уже валялась в снегу. Она наклонилась к своему рюкзаку, стянула замок, выудила свернутую в аккуратный рулон, чистую. Всегда на дне — на всякий случай. Для Джинсу. Он не должен был видеть кровь. Никогда. Ни на ней, ни рядом с ней. Это был её крест, не его. — Чёрт… — выдохнула она сквозь зубы, вцепившись в ткань. Снег начал прилипать к коже, голые плечи были уже влажными, волосы — тяжёлыми от кристалликов инея. И тут в движении её пальцев что-то замерло. Какой-то чужой инстинкт вспыхнул в грудной клетке — как у мелкого животного, что чует опасного хищника. Китаянка медленно подняла глаза. В самом конце узкой улочки, в полутени между двумя домами, выросла фигура. Чёрный силуэт, без лица, без слов. Высокий. Неизвестный. Неподвижный. Снег продолжал сыпаться, как будто ничего не произошло. Но воздух стал гуще. Холоднее, как перед бурей. Дзэн Мэй не шелохнулась. В руках — рубашка. На теле — мороз и шрамы. В сиреневых глазах — напряжение, что рвётся в выпад, но сдерживается. Снег стал идти крупнее, будто ночь решила укутать город в тишину и укрыть от ненужных глаз. Сеул спал — неоновыми бликами вдалеке, далёким гулом машин, приглушённым под ватой зимнего воздуха. В районе, где улицы были узкие, стены ободраны временем, а мусорные баки ржавели от холода, чужие шаги отдавались гулко, будто кто-то бил прямо по нервам. Дзэн Мэй стояла обнажённая до пояса, в тонком лифе, в брюках, чуть согнувшись, пытаясь натянуть рубашку. Её пальцы дрожали от холода, кожа побелела и пошла мурашками, на волосах уже налип снег. — Что ты тут забыла?— донеслось из темноты. Китаянка удивленно распахнула глаза. Из полумрака выступил Хон Ю Бин — её сосед через улицу. Высокий, в тёмной куртке, с капюшоном, красные волосы выбиваются прядями, нос в паре сантиметров от тучки пара, вылетевшей при вдохе. Он остановился в нескольких шагах, не сводя с неё глаз. Холодный, оценивающий ситуацию взор скользнул по её телу — по ране на боку, по многочисленным татуировкам, будто вживлённым в тонкую кожу, по изгибам ключиц и обнажённой груди под лифчиком. Дзэн же Мэй не сдвинулась. Она только резко выдохнула и дернулась за рубашку. — Это не твоё дело, — коротко бросила в ответ, не глядя в его сторону. Ткань почти выскользнула из девичьих рук, но она поймала её и начала натягивать, не заботясь о том, что парень по-прежнему стоит и смотрит. Ей было всё равно. Не потому что была смелой. А потому что… ей больше нечего было стыдиться. Она не считала себя женщиной. Никогда. Не чувствовала себя мягкой. Привлекательной. Она была бойцом — жалким осколком системы преступного мира. Ю Бин же молча наблюдал. Что-то в его лице мелькнуло — то ли вопрос, то ли сомнение. Но он не двинулся, и только дыхание становилось всё более видимым в морозном воздухе. Вокруг — ни души. Только они, ночь, и снег, падающий, как молчаливое напоминание, что даже в городе миллиона людей можно остаться оголённым и уязвимым. Вдруг — короткий порыв ветра, хлопок двери где-то вдали, и застывшее напряжение между ними. — Ты вся в крови, — тихо, почти незаинтересованно бросил парень. — Ага. И, не глядя назад, Дзэн Мэй шагнула в снегопад. Ю Бин молча проводил сгорбленную спину соседки холодным, изучающим взглядом. Девичий силуэт медленно растворялся в ледяной ночи, пока белоснежные волосы не исчезли в вихре падающего снега вместе с тайной, покрытой толстым слоем инея.

***

Весна. Ей уже двадцать.

Зал был залит мягким, но холодным светом. Запах благовоний впивался в ноздри, смешиваясь с чем-то тяжёлым, невидимым — как будто воздух был напитан присутствием жнеца. Гости были разодеты в традиционную траурные одежду: строгие чёрные ханы, повязки на рукавах, аккуратно приглаженные волосы. Ни одного случайного слова, ни одной лишней эмоции. Только молчание и дикая скорбь внутри. У алтаря стоял Господин Кан — высокий, мрачный, с глубокими синяками под уставшими карими глазами. С морщинами и щетиной, что придавали ему вид самого настоящего старика. Рядом с ним — его правая рука — приближенный из Китая — и милая девчонка, Сяоюй, с тонкой белой повязкой на лбу. Её яркие глаза смотрели куда-то вниз, и лишь иногда она наклонялась к Тэсу, что стоял совсем рядом. Она что-то шептала ему на китайском, тихо, почти ласково, но он не отвечал. Бледное лицо юноши оставалось неподвижным. Один-единственный глаз был направлен вперёд, как будто он смотрел сквозь этот день, сквозь смерть, сквозь всё. Чха Ёнган стоял неподалёку, руки в чёрных перчатках сжаты в кулаки. Он больше не выглядел как блестящий исполнитель или харизматичный психопат — в этот мрачный момент он был лишь человеком, потерявшим что-то важное.  И Ёнган не пытался это скрывать. В дальнем углу, прямо на полу, умостился Дядя из Шанхая. Его татуированное лицо было искажено страданием, ладони сжаты в кулаки, которыми он прикрыл заплаканные глаза. Он покачивался взад-вперёд, скулил, как раненый зверь, что остался без стаи.  Никто не подходил. Все знали, почему он так убит — он, как и остальные, потерял товарища. И в самом конце зала стояла она. Белокурая, с прямой спиной и смерзшим лицом. Дзэн Мэй. Чёрный традиционный ханбок сидел на ней, как шелковый саван, а длинные белоснежные волосы были перевязаны лентой и украшены тёмным цветком. Ни слезинки, ни звука. Только бездна в сиреневых очах. Перед ней — фотография. Простая рамка, чёрная лента по бокам сверху. А на ней — тёплая, такая живая, добрейшая улыбка, что была спутником китаянки во времена её тоскливых деньков в Инчхоне.  Родное лицо. Лицо, что Дзэн Мэй видела каждой ночью, в утреннем свете после выполненного задания, за миской дешёвого супа, за столиком в том самом Mcdonald’s, куда они наведались после освобождения. Это было лицо, что теперь принадлежало прошлому. Джинхо. Он был мёртв. Застрелился. И в этом темном, скорбном зале впервые по-настоящему умерла и часть самой Дзэн Мэй. Она решила покинуть похоронный зал, и её лицо тут же озарило мягкое весеннее солнце. Май. На дворе уже середина мая. В Сеуле зацвели деревья. Ветерок приносил аромат свежести, на асфальте плясали блики от солнечных лучей. По зеленой улочке шли влюблённые, подростки ели мороженое и заливисто хохотали, где-то вдали играли дети. Всё вокруг будто бы пело о жизни, юности и тепле. Но не у них. Не у мафии, чья жизнь — череда похорон и крови. Не у тех, кто каждый вечер ложится спать с мыслями: «А доживу ли я до утра?»  Это была другая весна. Весна мертвецов, весна, где цветы не пахли сладким нектаром, а лишь железом и болью. Как только девушка ступила на бетон у входа, чья-то рука сжала её за ногу. Она устало глянула вниз. Дядя из Шанхая. Он почти приполз к ней на коленях. Забитое черными узорами лицо опухло от слёз, из горла вырывался сдавленный, почти детский хрип: — Не бросай… Не оставляй меня одного… Пожалуйста, Мэй. Мне… страшно. Они заберут меня следом за Джинхо!.. Он дрожал. Почти всхлипывал. На вид — безумный убийца, истерзанный психопат, легенда пыток. А сейчас — просто человек, сломанный изнутри. Дзэн Мэй не двигалась, продолжала глядеть на товарища сверху вниз. Ветер качал её длинные белые волосы, отбрасывая пряди назад. Солнце мягко касалось бледного лица, но в сиреневых очах — ни капли тепла. В голове лишь всплывали обрывки мыслей. Ещё при вступлении в службу китаянка не понимала, почему именно она должна была быть с Дядей. Но ей объяснили — только она могла понимать его безумный, сбивчивый мандаринский. Лысик сам выбрал себе кличку — Аджосси, потому что это было первое корейское слово, что он выучил. Так и прижилось — Дядя из Шанхая. Он всегда выглядел испуганным, почти животным. Боялся женщин, боялся флирта, боялся остаться в тесной комнате без света. Прикосновения к его телу вызывало лишь паническую реакцию, иногда доводили даже до истерик и горьких слёз. А к Мэй шанхайский пёс привязался сразу — принял за парня, за «своего». Потом понял, что ошибся, но уже не смог отпустить. Начал называть её новым выученным корейским словом «Маленький» из-за низкого роста. Глупо. Но всё же как-то тепло и по-детстки. Он бегал за ней, как собака. Шептал, что только она может защитить его от «тех людей», которых никто кроме него не видел. Но в иронии судьбы — Дядя сам был чудовищем. Он убивал, пытал, смеялся, когда ломал чужие пальцы и сдирал кожу. Он был животным. И всё же — служил господину верно. Потому что никто не знал, кем он был до. В отряде шептались, что он пережил чудовищные издевательства, что его сломали — насиловали, пытали, калечили. Держали, как жалкого пса, кормя помоями из грязной миски. Что он был жертвой. Что всё, что он делал теперь — не месть, а истеричный отклик души, которая больше не могла отличить добро от зла. Дзэн Мэй смотрела на него и не знала, что чувствует. Жалость? Нет. Злость? Возможно. Усталость — скорее всего. — Вставай, — тихо сказала она по-китайски. — Я не твоя мать. Я лишь твой повод ещё не сойти с ума. Дядя поднял голову, всхлипнул, но послушно поднялся с пола. Она же двинулась по улице, не оглядываясь. И снова снег, которого не было — теперь в её душе. Весна цвела. Люди улыбались. Но Дзэн Мэй уходила сквозь этот день — с пустыми глазами, с чужими слезами на ботинках, и с горечью, которая стала ей привычней всего. Она свернула за угол храма и остановилась, тяжело опираясь спиной о каменную стену. Холод проник сквозь тонкую ткань традиционного чёрного ханбока, но девушка этого не чувствовала. Она лишь прикрыла глаза, запрокинула голову назад, вдохнула. Разрыдаться бы. Закричать. Разбить кулаками камень, если бы это вернуло его. Но в груди — пустота. Только глухое, давящее эхо, будто внутри уже давно выжжено всё живое. Майское солнце согревало мир, но не Дзэн Мэй в траурном одеянии. Где-то в голове всплыло то вечернее щемящее воспоминание: берег Хангана, прохлада, шелест воды и тихий голос Джинхо. Он сидел с ней на перилах, закуривал, как всегда небрежно, и смотрел вдаль, будто пытался уговорить себя, что жизнь ещё возможна. — Я был не тем, кто должен был выжить, — прошептал он тогда. — Если бы я тогда не оступился… если бы вы не подставились — у тебя бы не было этих ужасных шрамов, чагынэ. И Тэсу не потерял бы глаз. Я должен был умереть. Мне ведь ничего и не светило. Она тогда молчала. Просто сидела рядом. Потому что понимала — утешать его было бессмысленно. Он знал свою вину. Он жил с ней. Джинхо тогда впервые рассказал ей, как ненавидит всё это. Как сжимается его сердце, когда он оттаскивает мертвые тела. Как ему кажется, что каждая капля крови на его перчатках — это капля его собственной жизни. — Я ведь даже не умею убивать, — усмехнулся он, с горечью. — Зато убирать умею. Чистенько. Без следа. Как будто и не было человека. Он мечтал. Он часто мечтал, и девушка это знала. — Когда брат выйдет… — его голос тогда стал тише, — мы откроем мастерскую. Будем чинить мотоциклы и жить, как нам хочется… свободно… А ты, чагынэ, будешь приходить в гости. Ты понравилась моему брату, кстати! Он сказал, что ты хорошая. Китаянка тогда горько усмехнулась. А он продолжил: — Хочется, чтобы всё было просто. Чтобы Сяоюй не боялась обнять Тэсу. Чтобы её отец не гнал его прочь. И чтобы ты могла носить обычную одежду и ходить по улице, не опасаясь удара в спину. Я правда этого хочу. Но свобода не для таких, как они. И всё разрушилось в тот день, когда на его спине появился журавль, величественно распахнувший крылья меж красных стеблей бамбука. Знак элитного отряда. Метка, которую не смоешь. «Вестники смерти», — так о них говорили. Тихие, точные, незаметные. Джинхо стал одним из них. И теперь его не было. Дзэн Мэй снова выдохнула. Под веками — ни слезинки. А сердце — как кусок свинца. Самоубийство Джинхо оставила внутри неё дыру, из которой больше не росли цветы. Только горькая память и вновь… ненависть к себе. Ведь это из-за её шрамов, из-за потерянного глаза Тэсу, что был задет катаной… это из-за них Джинхо не смог жить дальше. И теперь осталась только весна, которую она никогда не простит. Шорох! Дзэн Мэй резко повернула голову. В той стороне, где казалось бы никого не было, теперь стоял он. Высокий, величественный даже в траурном одеянии, словно не человек, а сама судьба, застыла перед ней в черных шелках и с холодной тяжестью в глазах.  Господин Кан. На его лице не было почти ничего — только легкая, почти невидимая тень усталости. Растрепанные кудри, темные круги под глазами, щетина на подбородке. Даже он, несокрушимый, сейчас выглядел так, будто нес на своих плечах весь этот проклятый мир. — Тебе больно? — бросил он просто. Голос был тихим, но от него пробежал мороз по коже. Дзэн Мэй кивнула. Без слов. Белые волосы колыхнулись от ветра, на лице — ни намека на слезу, только пустота. Маска, выточенная из холода. Кан смотрел на неё долго, будто пытался разглядеть ту самую девочку, которую когда-то спас. И тут же мужчина выдохнул, уголок его губ дрогнул в натянутой, почти жалостливой улыбке.  — Дзэн Мэй… ты справилась. Осталось последнее дело… и ты сможешь уйти.  Слова прозвучали просто, почти буднично. Но внутри китаянки что-то дрогнуло. Она словно не поверила. Подняла ошарашенный взгляд, сухие губы едва шевельнулись: — Что?.. Господин подошёл ближе, медленно, спокойно, будто хотел дать ей время осознать. — Твоя семья теперь чиста, — голос его стал ниже, теплее. — Больше никто не тронет ни тебя, ни твоего брата. Вы будете под нашей защитой. Ты расплатилась сполна. Даже больше. Девичьи руки едва заметно задрожали. Внутри поднималось чувство, которое она давно не ощущала — облегчение, вперемешку с недоверием. Как ржавый замок, который вдруг открылся. — Почему? — выдохнула она. — Почему так… просто? Господин чуть наклонил голову. Его лицо озарила мягкая, почти редкая улыбка. — Ты была ребёнком, Мэй. И ты сделала выбор, на который не способен ни один взрослый. Ты спасла брата. Ты взяла на себя крест, от которого бежали даже самые уверенные бойцы. И это был не грех. Это был единственный путь, что привёл бы тебя к победе, — Дзэн Мэй опустила взгляд. — Знаешь, в тот день, когда ты очнулась того, как бросилась под машину… У тебя не было ни надежды, ни желания жить. Но глаза… Они всё ещё горели. Она не могла пошевелиться. Лишь слушала. — Ты выбралась из Инчхона — выбралась в Сеул, защитив своего товарища. Ты рискнула ради него жизнью, тем самым показав своё мужество. И здесь… даже здесь ты не искала власти, не гналась за славой. Ты дралась не за себя — а за него. За своего брата. Так же, как и другие из вашего отряда… Каждый из вас пришёл сюда не ради выгоды, а ради спасения кого-то, кого вы любите. Это делает вас особенными. Дзэн Мэй боролась ради своего Джинсу, что стал ей смыслом жизни. Тэсу жил ради Сяоюй, что спасла его — одичавшего пса — от голодной смерти в заснеженном переулке Сеула. Джинхо переступил все свои принципы ради старшего брата, что сам служил якудза ради спасения их маленькой семьи. Чха Ёнган боролся во имя чести своих родителей — во имя умершей матери, что отдала жизнь криминальному миру. И лишь мотивы Дяди оставались за ширмой, за которую никому не было позволено заглянуть. Господин посмотрел ей прямо в глаза. — Это вызывает во мне уважение. Глубокое. Человеческое. Ветер прошелестел мимо них, качнув тонкую ткань её траурного одеяния. Дзэн Мэй едва слышно сглотнула. А потом… — Я… буду свободна? — прозвучало почти шепотом. Господин Кан кивнул. Медленно, с теплом. — Свободна. И жива. Дальше — всё зависит только от тебя. Китаянка всё ещё стояла, не двигаясь, полностью застыв на месте.  «Свобода» — слово, которое должно было бы звучать как награда, как выход, как долгожданный конец. Но внутри было странно пусто, словно оттуда вытащили нечто важное и оставили лишь зияющую дыру.  Хриплый голос, глухой и надломленный, едва прошел сквозь сжатое горло: — Я не смогу даже спокойно спать… — Дзэн Мэй тяжело выдохнула. — После всего, что я видела. Что делала. После того, как слышала, как они кричат… Тонкие пальцы медленно сжались в кулаки. Господин Кан смотрел на неё пристально и долго. А потом протянул, всё так же спокойно: — Я не жду от тебя покоя, Мэй. — мужчина сделал шаг ближе, и в его тоне впервые мелькнула усталая, теплая печаль. — Я сам не сплю. Уже много лет. Он опустил глаза, словно собирался с мыслями, а затем продолжил: — Знаешь, в тебе я увидел… как бы это ни звучало… словно… свою дочь. Ту, которой у меня никогда не было. Ту, о которой я мечтал, — Кан глянул на неё с тихой гордостью. — Сильную. Преданную. Готовую бороться — за себя, за других. На секунду в карих очах блеснула искра боли: — Я бы хотел, чтобы мой сын стал похож на тебя. Чтобы он тоже нашёл людей, которых хотел бы защитить. Чтобы понял, что такое дружба… и насколько она может быть бесценной. Что-то в Дзэн Мэй дрогнуло. Сердце сжалось, будто последняя тонкая нить натянулась до предела. Её губы задрожали, а голос сорвался: — Почему всё так получилось?.. Но больше она не смогла вымолвить ни слова. Нить оборвалась. Она захлебнулась дыханием и вдруг глухо, совсем тихо, как ребёнок, залилась горьким рыданием — сначала изнутри, потом всем телом. Это не был крик. Это был плач из самой глубины души — рваный, беззвучный, словно давилось слезами не горло, а само сердце. Господин Кан не сказал ни слова. Он только шагнул ближе и осторожно, почти по-отечески, обнял её, прижал к себе, как обнимают ребёнка, что слишком долго был один в темноте. Мужская ладонь бережно легла на её голову, мягко провела по белоснежным волосам, убаюкивая боль, которую нельзя было вылечить. — Ты выстояла, Дзэн Мэй. А теперь… ты заслужила покой. Как будут готовы документы, то ты заживешь новым именем. Вернешься в школу… только на годик раньше: прости, по-другому решить это не получилось. Будешь проводить больше времени с младшим братом и копить деньги не для долга… а для своей заветной мечты. Поняла, чагынэ? — Угу…  — И не смей отдавать свою душу скорби — Джинхо ушёл бы с болью, зная, что ты осталась в руинах. И в эту весеннюю майскую тишину, наполненную запахом цветущих деревьев, смешалась тишина сломленного, но живого сердца, что, наконец, получило право стучать — для себя.