XLV. Поздно

Утро в беднейшем районе Сеула было всегда одинаково серым. Мокрый, потрескавшийся бетон двора проглядывался сквозь мутное окно, словно пытаясь пробиться в её холодную комнату. С потолка капала вода — старые трубы снова не выдержали ночного давления. Под ногами скрипел пол, как будто жаловался на очередной день, начавшийся слишком рано. Джи Ён медленно поднялась с футона, потянулась, отгоняя остатки сна, и, накинув на плечи старую кофточку, на цыпочках вышла в коридор, чтобы не разбудить младшего брата раньше времени. «Надеюсь, ты хорошо спишь, Джинсу». В ванной, где зеркало давно было треснуто в углу, а лампа над ним светила неровным жёлтым пятном, она привычно включила холодную воду и умылась. Кожа вздрогнула от ледяных капель, но Джи Ён даже не поморщилась. К такому пробуждению она давно привыкла. Бегло вытерла лицо тонким полотенцем и случайно взглянула в зеркало. На долю секунды остановилась. В отражении — уставшая, с синяками под глазами, спутанными волосами, чуть припухшими веками. Но взгляд… её сиреневые очи блестели, будто внутри горел тихий свет. Губы. Китаянка задержала взгляд именно на них. Нижняя чуть припухла, с едва заметным следом, оставшимся от вчерашней ночи. Память о поцелуях с Ха Джуном — ярких, чувственных, долгих, немного неуверенных — отпечаталась на ней, как знак. Словно само тело не хотело забывать те нежные касания. «Бли-и-ин…» Джи Ён провела пальцем по губе, мягко, почти невесомо. И тут же, будто поймав себя на этом движении, опустила ресницы. Щёки порозовели. Лицо вспыхнуло от внутреннего смущения, которое пробирало её до самых ушей. Она была одна. Но казалось, что Ха Джун всё ещё где-то рядом. Взгляд его светлых очей. Его дыхание. Его руки. Его рана. Всё ещё так близко. Всё ещё с краснющим лицом, девушка тихо выдохнула, приложив прохладные пальцы к щекам. Сердце колотилось в груди неровно, словно там поселилось то тёплое «мы», которое зародилось в тишине ночи, в крепких объятиях, в нежных поцелуях, которые она никак не могла забыть. Джи Ён провела ладонью уже по щеке, в последний раз выдохнула — и хотела повернуться к выходу, как вдруг вспомнила. Нырнула рукой в карман домашних штанов и вытащила небольшой прозрачный пакетик. Кокаин. Последняя доза. Он лежал в её ладони, будто чужой, мерзкий секрет, который ещё совсем недавно казался единственным способом выживать. Справляться с бессонными ночами. Со страхами. С болью. С одиночеством. Со всем, что слишком долго копилось внутри. Она могла бы продать его. Ещё пара тысяч вон — этого бы хватило на хороший ужин и даже проезд. Но Джи Ён лишь медленно прошла обратно в ванную, приоткрыла крышку унитаза — и без тени колебания бросила пакетик внутрь. Плеск. Тишина. Один резкий рывок — и вода смыла всё. Всё, что она прятала за сдержанностью. За спокойствием. За привычкой не верить никому. Джи Ён постояла, глядя в воду, словно прощаясь. И только потом — позволила себе улыбнуться. Чуть-чуть. Одним уголком губ. Она больше не хочет скрываться. Не от него. Вспомнила его голос. Низкий, тихий, совершенно смущённый. “Я… если ты не против, давай попробуем… быть вместе. Ну, официально. Типо… как встречаться… ведь… ты мне очень дорога, и я…" Это было так неловко и по-детски. Так непривычно слышать от столь сильного, холодного громилы — что-то настолько простое и настоящее. Но именно это и цепляло. Ха Джун не играл. Он не прятался. И Джи Ён тоже больше не хотела. “Конечно, да…” — ответила она тогда, и голос дрогнул, словно большая глыба льда в сердце растаяла до конца. И вот сейчас, стоя босыми ногами на холодной плитке, с губами, всё ещё хранящими след вчерашней ночи, она снова краснеет. Даже одна мысль о Джокере делала её уязвимой. Китаянка резко отмахнулась от этих чувств, глубоко выдохнула и вышла в кухню. Там — её реальность. Там — её брат, голодный и заспанный, который нуждался в ней, как никто другой. Сегодня был день, когда она начнёт всё по-новому. На сковородку полетели остатки риса, немного порезанного чеснока, яйцо, соевый соус и дешевая зелень. Она не имела возможности готовить изысканно, но вкладывала в завтрак всю любовь, что в ней теплилась. Сегодня — без обмана. Ни перед собой. Ни перед ним. Ни перед жизнью.

***

Аромат поджаренного риса и соевого соуса уже заполнил крошечную кухню. Пар медленно поднимался над низким корейским столиком, на которым был аккуратно расставлен скромный, но тёплый завтрак: рис, яйцо, немного овощей и чашка китайского чая. Всё просто. Всё — по-домашнему. Джи Ён пододвинула одну из подушек для сидения и только хотела приняться за мытье посуды, как в проёме двери показалась сгорбленная, уставшая фигура. Джинсу. Мальчуган медленно протёр лицо тыльной стороной ладони, глубоко зевнул и сделал пару сонных шагов, прежде чем замер, унюхав еду. Глаза его, и без того красные от недосыпа, распахнулись шире обычного, когда он наконец сфокусировался на силуэте старшей сестры. Белоснежные волосы торчали в разные стороны, футболка для сна была перекошена на одно плечо. Он выглядел как сонный щенок — немного растерянный, но уже проснувшийся от запаха заботы. Джи Ён не сдержала тихий смешок и, приподняв бровь, уже собиралась бросить привычное: «Доброе утро. Как спалось?» Но не успела. Джинсу резко шагнул вперёд и, почти налетев, обнял её крепко-крепко, уткнувшись лицом в плечо. — Нуна… — голос его дрогнул. — Я… я не знал, где ты. Ты ушла поздно, я думал, ты в клубе, но у тебя… выходной был же, да? Я даже не заметил, когда ты вернулась… Ты в порядке? С тобой всё хорошо? Где ты была? Почему ты молчишь? Ты не попала в беду?! Он тараторил быстро, сбивчиво, как будто боялся, что если замолчит — всё исчезнет. Джи Ён же молча, просто обняла его в ответ. Девичьи пальцы мягко прошлись по чужой макушке — как в детстве, когда Джинсу приходил к ней плакаться после ночных кошмаров. Он уже был выше её, но в этот момент — снова казался ребёнком. Слишком чувствительным. Слишком добрым для их суровой жизни. — Я в порядке, а-Джинсу, — тихо сказала она, почти шёпотом. — Всё хорошо. Я рядом. Паренёк ещё несколько секунд молчал, вжимаясь в её плечо, пока не отдышался полностью. Затем сел на подушку, всё ещё нахмуренный, но уже спокойнее. Он начал трапезу — Джи Ён неторопливо потягивала чай у столешницы. Тишина длилась почти добрую минуту, пока Джи Ён вдруг резко нахмурилась, словно вспомнив что-то крайне подозрительное. Она странновато уставилась на брата, прищурившись. — Подожди… — протянула она крайне задумчиво. — Это ты рассказал Ха Джуну про то, что отец проиграл мои деньги? Джинсу от шока чуть не подавился рисом, глотнул слишком резко, а потом закашлялся и почти облил стол своим чаем. Тут же зажмурился, виновато потирая шею. — Эээ… ну… я… ну типа… да… — прошептал, словно надеясь, что нуна не услышит. Джи Ён же прикрыла глаза, выдохнула, мысленно посчитала до пяти и недовольно покачала головой. — Джинсу… если ты принимаешь такое решение — сначала говори мне, понял? — Я просто… он спрашивал, где ты, и выглядел очень… ну… как будто он может убить. Я испугался! Китаянка не сдержала лёгкой улыбки, хоть и постаралась быстро упрятать её за чашкой. — Да не злюсь я. Просто предупреждай в следующий раз. Но вдруг в голове у Джинсу щёлкнуло. Он резко выпрямился и вскинул руку с ложкой к потолку.  — Ха Джун-хён вернул деньги?! Джи Ён глянула на брата спокойно и протянула: — Типо того… В голове мелькнули кадры из вчерашней ночи — кровь, грязные переулки, кривые морды её бывших соратников из якудза, и как она лично вырвала у ошарашенного Дяди конверт с деньгами. Ещё и Тэсу смачную пощечину влепила, а потом за забытой сумкой вернулась под его тихий хохот. И на конец — обняла Ха Джуна под лунным светом, прижимаясь к его раненому плечу. Она отмахнулась, стряхнула ностальгию, как пыль с платья, и уселась напротив брата. — Приятного аппетита, — мягко бросила и посмотрела в его глаза, на секунду посерьёзнев. — Ты ведь знаешь, ты для меня — самый близкий человек. Джинсу, жующий с полными щеками, выгнул бровь — как бы говоря «так, ты сейчас скажешь что-то странное, да?» — Поэтому… ты должен знать, что… это… — Джи Ён набрала побольше воздуха и, наконец, выпалила: — Мы с Ха Джуном теперь… ну… вместе. И произошло ровно то, чего она ожидала. Щекастый застыл. Потом — почти выплюнул еду. Тут же — тяжело сглотнул, словно зёрна риса стали вдвое крупнее, и уставился на сестру, выпучив глаза: — Серьёзно? Прям встречаетесь? Нуна и Ха Джун-хён?! — Ну… да, — Джи Ён чуть поёжилась от его тона, — вроде как. Джинсу вскочил на ноги, пронесся по кухне, жестикулируя, словно пытаясь разогнать нахлынувшую бурю эмоций руками: — Да мы с Тэхуном и Ки Мёном об этом уже сто лет говорим! Они даже ставки делали, между прочим! Я так и знал! Но… — он вдруг резко замолчал, будто что-то вспомнил. — Но вообще-то… я всё ещё злюсь на хёна. — Почему? Он уставился в окно, чуть насупившись. — Я помню, как… как ты тогда плакала. Я сразу понял, что это из-за него. Я видел… и слышал. Мне так хотелось что-то сделать, а я… просто сидел и смотрел. И всё. Джи Ён замерла. Тут же аккуратно, почти успокаивающе бросила: — Это было… просто недопонимание. Ха Джун меня не обижал. Никогда бы не обидел. Джинсу посмотрел на неё исподлобья, и впервые за утро — по-настоящему внимательно. — Ну, если он тебя снова расстроит… я знаю, где он живёт. Джи Ён рассмеялась — мягко, искренне, с тем особенным светом, что недавно появился в её глазах. Белокурый же буркнул себе под нос что-то вроде «я не шучу», и снова плюхнулся за стол. Джинсу отвёл взгляд. Пару секунд молчал, уставившись в тарелку, а затем вдруг тихо, почти без интонации сказал: — Прости, что ты заботишься обо мне, готовишь, спасаешь… а я даже тогда не смог тебе помочь. Просто смотрел, как ты плачешь. Как дурак. Его голос звучал ровно, но в нем пряталась целая пропасть — и стыда, и сожаления, и неимоверной тоски. Джи Ён сразу же подорвалась и села рядом, обняв брата крепко-крепко. Прижала к груди, словно хотела защитить младшего от дурных мыслей. — Знаешь… — начала она мягко, — я ведь всегда мечтала, чтобы у меня был младший братик или сестричка. Я как-то целыми днями бегала за мамой, приставала с вопросами, придумывала тебе имена. А когда она сказала, что беременна… я никогда не была так счастлива. Никогда. Джинсу застыл, молча слушая, как её голос шепчет у него над ухом, дрожит от столь теплых сердцу воспоминаний. — Я ведь… — она сглотнула, — правда думала, что будет лучше, если мама тебя заберёт. Я считала себя ужасной сестрой. Я тогда уехала… и пропала на целый год. Работала на той фабрике... Без писем, без звонков. Я боялась. Стыдилась. Белокурый хотел что-то сказать, уже открыл рот — но она лишь мягко прикрыла его ладонью и качнула головой. — Цыц, дай договорить… — Джинсу недовольно промычал, она же продолжила: — Но если бы ты тогда ушел, то у меня не осталось бы смысла жить. Ты — не якорь, Джинсу. Ты — мой воздух. Мой стимул. Моя причина вставать по утрам и идти вперёд, даже когда всё валится. Патлатая голова сначала резко поднялась, а потом мягко опустилась на плечо старшей. Джинсу обнял её в ответ, немного неловко, по-детстки. — Тогда не уходи больше, — тихо сказал он. — Никогда, — улыбнулась Джи Ён, целуя его в макушку. И на секунду эта студеная, сырая кухня стала самой тёплой точкой на карте всей Южной Кореи.

***

Пакет в руке чуть тянет плечо вниз — там всего понемногу: рис, лапша, соус, немного овощей. Джи Ён несёт продукты, словно маленькое, но важное обещание самому дому: сегодня всё будет в порядке.  Китаянка бредет знакомыми улицами, по треснутым плитам, что прогреваются жаркими лучами апрельского солнца. Воздух пахнет пылью и жареными пирожками с кимчи, а вдоль дороги в бутылках — красочные цветы, что кто-то выращивает прямо у подъезда. Всё выглядит почти мирно. Даже привычный бедный район — облупленные стены, звенящие трубы, балконы, обвешанные простынями — кажется сегодня спокойным. Мысли бегут неспешно. Деньги… вопрос решён. Пакетик… в прошлом. И никогда в будущем. А вот Тэсу… Она даже не знает, зла ли. Просто — глухой осадок. Когда-то он был рядом, а теперь между ними — пауза, натянутая как струна.  Но сейчас не до этого. Потому что в груди — что-то совсем другое. Ха Джун. Имя словно отзывается в сердце, стоит только вспомнить, как он стоял в темноте, чуть смущённый, неловко опуская глаза, и произнёс: — Может… ну… мы будем… вместе? Она едва не потеряла сознание тогда — от удивления и от того, каким серьёзным он был. А потом вдруг стало тихо-тихо, и в этом молчании Джи Ён услышала уже себя. Как давно она хотела именно этого — простого, но настоящего.  И она ответила. Теперь — они вместе. Джи Ён сжимает пальцы крепче на ручке пакета, будто боится выронить что-то большее, чем покупки. Сердце в груди бьётся неуместно громко. Смущение окрашивает щеки лёгким теплом: она словно глупая девчонка — не та, что драла горло в клетке или вела сделки в подземных коридорах. Рядом с ним — она просто обычная. Она старается не поддаваться чувствам. Держит себя в руках, ведь не привыкла к такому. Но стоит только вспомнить, как Ха Джун смотрит на неё — по-настоящему, будто видит, будто понимает… И лёд в сердце стремительно тает. Парень будто раскрыл в ней ту часть, которую она сама боялась видеть. Не ту, что умеет выживать, а ту, что хочет быть любимой. Ха Джун… просто её любит. Угол губ дрожит от улыбки. Но тут в мыслях возникает Соён. Как она подбиралась к нему — слова, прикосновения, ложь. И как Ха Джун тогда стоял перед ней, Джи Ён, с холодом в очах, думая, что она его предала. Её ладонь чуть сжимается в кулак. Она не знала, что делать. Сказать? Промолчать? Он поверил тогда — в итоге — не ей. Осадок остался. Солнце касается щёк. Греет. Весна проникает под самую кожу. И всё же — Ха Джун её. Она его. И пока это так — всё остальное отступает. Дом показался за углом. Знакомый, потрепанный, как и она сама. Но внутри — ждёт теплая плита и, возможно, тёплое сообщение от Джокера, когда он проснется. А поздним вечером… Поздним вечером снова работа за баром, снова бессонная ночь среди беззаботных тусовщиков. Но пока — день простой. И этот день её. Подойдя к хижинке, Джи Ён сразу почувствовала что-то неладное. Сердце сжалось. «Дверь». Приоткрыта. Вдох — резкий и короткий. Девушка закрывает глаза на мгновение, как будто в надежде, что, открыв снова, всё исчезнет. Но нет. Щель осталась. И вместе с ней — знакомая, тошнотворная тяжесть под рёбрами. Он вернулся. Опять. Под утро. А лучше бы не возвращался вообще. Лучше бы сдох в подворотне, захлебнувшись собственными соплями и дешёвым пойлом. Джи Ён вдыхает глубже, словно втягивает не воздух, а яд — и заходит. Тихо. Может, спит. Пускай спит. Но нет. Холодильник хлопает. Каплями по нервам — знакомые проклятия на китайском. Отец  там, сутулясь, рыщет по полкам, как грязный зверь, с гнилым лицом и мутными глазами, словно всё ещё под чем-то. Чжуньфэй поворачивается. Его глаза — очи, как у обезумевшего животного. — Ты, блять, где шлялась? — рычит он. — Холодильник пустой, как твоя башка! Ты баба или кто? Наведи, блять, порядок, и займись уже делом наконец! Джи Ён даже не вздрагивает. Лишь ставит пакет с продуктами у двери. Не отвечает. Собирается просто уйти, ведь он не заслуживает её слов. Ни взгляда. Ничего. Но голос сразу же раздаётся за спиной, громкий, резкий: — Ты чё, глухая?! Я с тобой разговариваю, гнилое яйцо! Китаянка замирает, медленно  поворачивается. Сиреневые глаза ледяные. Холоднее, чем когда-либо. Слишком студеные, чтобы скрыть, как на самом деле ей страшно. — Зачем ты украл мои деньги? — тянет она. Слова, как лезвие. Спокойные, вытянутые в острый кинжал. — Я тебе уже повторял! — орёт Чжуньфэй, разбрызгивая слюну. — Я хотел удвоить! Чтобы ты, сука неблагодарная, жила как человек, а не как шавка на обочине! Чтобы семья зажила, поняла?! Семья, блять! — Это не семья, — голос Джи Ён всё такой же ровный, хотя пальцы начинают подрагивать. — Это ты. Один ты. И ты — не человек. Ты лишь жалкий лудоман. Прогнивший без остатка. И знаешь, где тебе место?  Они стоят молча. Воздух вибрирует от ненависти. Но у неё — спина прямая, и несколько поганых слов уже крутятся на языке: — Под землёй. И даже если руки дрожат, она не отступит. Потому что теперь у неё есть ради кого жить. Но стойкая уверенность рушится в одно мгновение. Резкий толчок — и длинные волосы дергают назад. Кожа натягивается на висках, боль пронзает затылок, но Джи Ён не издаёт ни звука. Не морщится. Не плачет. Не теперь. Не перед ним. Она стоит на коленях, голова запрокинута, черные пряди собраны и крепко намотаны на чужой кулак.  Чжуньфэй тяжело дышит, пьяно, зверски, и сквозь шум в ушах Джи Ён слышит лишь его ярость: — Думаешь, ты, гнилое яйцо, кому-то вообще нужна? — шипит он ей в лицо, и запах перегара врезается в ноздри, как плевок. — Ты пустое место. Холодная, как сука, вечно с этим своим взглядом, будто ты лучше других. Будто ты выше. А на самом деле… ты — ничто. Ни один мужик не потерпит такую, понялa? Ни один. Ты даже за холодильником проследить на можешь! Что ты за баба такая вообще, а?!! Его рука отпускает волосы, но тут же цепляется за подбородок дочери. Сильные пальцы врезаются в кожу, грубо сдавливая. Он наклоняется ближе, заглядывает в её очи, и на мгновение замирает. — Сиреневые… — выдыхает почти раскаленно. — Чёрт бы тебя побрал. Как же ты похожа на ту... Чжуньфэй сжимает челюсти. Зрачки расширены, в глазах — ничего светлого. Только колючая ненависть. — Такая же. Такая же, как твоя мать. Та же мерзкая мина, та же тишина. Думаешь, молчать — это сила? Нет, сука. Это трусость. И после слов следует удар. Резкий. Звонкий. По лицу. Голова отлетает в сторону. Джи Ён лишь заваливается на бок, не выпалив ни звука. Колени обжигают ледяные доски, щека горит, во рту — вкус крови. Но страшнее не боль. Страшнее — тишина. Пустая, звенящая.  И она снова разбита. Сырость. Плесень в углу потолка. Вода, совсем тихо, деликатно капающая из неисправного крана. Холод, пробирающийся под бледную кожу. А где-то внутри… Маленькая, дрожащая часть её души вновь шепчет: «А вдруг он прав? Вдруг… Ха Джун тоже однажды уйдёт?»

***

Поздний вечер в Сеуле. Мир дышит медленно, лениво, словно только начинает просыпаться после дневного оцепенения. Небо темнеет не резко — оно расползается в глубокий индиго, позволяя неоновым вывескам оживать карикатурными огоньками. Запах уличной еды, приглушённые биты из забегаловок, ссорящиеся влюблённые на перекрёстках, первые тусовщики в очереди к бессонным ночам. И среди этого — она. Джи Ён. Маленькая, затянутая в чёрное, как в броню. Оверсайз рубашка черного цвета с прожженной сигаретами тканью — память о Джинхо. Широкие штаны, фиолетовые кроссовки Adidas. На лице медицинская маска, чтобы не выдать слабость. Чтобы не показать разбитую губу и красочный синяк. Чтобы не тревожить тех, кто и так волнуется. «Блин, я же не смогу покурить вместе с Боми…» Она идёт медленно — улица старая, с облупленными стенами и пыльным воздухом. Слышно, как рычит холодильник за стеклом круглосуточного, как ругается повар с разносчиком. Столица живая, она дышит. А Джи Ён кто-то ждёт. Она видит его ещё издалека, как силуэт на фоне городского света. Высокий, прямой, будто вырос из асфальта. «Ха Джун». Он стоит спокойно. Не проверяет телефон, не смотрит по сторонам. Просто ждёт, ведь для него именно сейчас важна только она. Джи Ён ощущает, как трепетно стучит в груди, как прохладный ветерок колышет её волосы, выбившиеся из-под низкого пучка, как врывается под рубашку, пытаясь обдать студенью. Но китаянке всё равно, ведь… Этот родной силуэт… Высокий. Привычный. Нереально спокойный и крепкий, как опора. Ха Джун стоял, опершись на столб. Кроссовки, спортивные штаны с тремя белыми полосами, черный лонгслив, и всё та же тень от светлых волос, падающая на нахмуренные брови. Они остановились друг напротив друга. И вдруг стало… не по себе. Джи Ён резко почувствовала, как горят уши. Она опустила взгляд, отвела глаза — будто бы просто смотрит на магазин сбоку. Но это не помогло. Вчерашние поцелуи, то, как он держал её, как прижимал к груди и шептал то неловкое, но искреннее: «Давай… будем вместе?» — всё это снова вспыхнуло в её голове, обдало щеки жаром. Джокер, как назло, тоже отвернулся, почесал шею, чуть насупился и… вдруг стал удивительно неловким. Он поджал нижнюю губу, сощурился и хрипло выдавил: — Привет… Джи Ён лишь коротко кивнула. — Привет… Пауза повисла. Девушка опустила взгляд и быстро добавила: — Не стоило тебя тревожить. У тебя же бои ближе к полуночи, а мне на работу в десять. Я бы сама доехала… Джокер нахмурился. На секунду даже хотел что-то отрезать грубо, как обычно. Но потом… Вдох. Пауза. — Я просто… волнуюсь, — бросил он, чуть приглушённо. Джи Ён почувствовала, как снова зарделись щеки. Она попыталась сдержать улыбку, но губы под медицинской маской всё равно дрогнули. — А… — выдохнула она, — спасибо. Это мило. Они двинулись вместе к автобусной остановке, шагая в такт, но не глядя друг на друга. Тишина между ними была неловкой — но не тяжёлой. Просто новой. Незнакомой. Той, к которой ещё не привыкли. И вдруг, уже почти на повороте, Джокер прищурился и бросил взгляд на лицо Джи Ён. — Эй, — тихо. — А ты чего в маске? Он словно только сейчас заметил. Джи Ён почувствовала, как её сердце коротко дрогнуло — словно пропустило один удар. Она не хотела врать. Не после той рассветной тишины в чайной, когда они сидели рядом, и Ха Джун выпалил, что больше никаких недомолвок. Что теперь — честно, даже если трудно. Но и сказать правду было… невыносимо. Не сейчас. Не здесь, среди мигающих огней и чужих лиц. Не когда губа пульсировала от боли, а в груди пряталось то, что всё ещё трудно назвать своими словами. Нет. Лучше уж немного уйти — мягко, по краю. Не врать, но и не резать в лоб. — Ты приболела? — вдруг спросил Джокер. Голос всё тот же — негромкий, немного хрипловатый, как будто и он не до конца уверен, стоит ли идти дальше. Джи Ён слабо кивнула. И снова замолчала. В этот момент глаза её чуть потускнели, ресницы опустился, а в голосе прорезалась тонкая трещинка: — Кое-что… произошло, — пауза. — Но это не серьёзно, так что тебе не о чем беспокоиться. Просто… я не хочу сейчас об этом говорить. Можно?.. Ха Джун на мгновение задержал свой пристальный взгляд. Не грубо — просто внимательно. А потом мысленно отступил — шаг назад, чтобы она могла остаться на своей территории. — Можно, — тихо сказал он. — Но только сейчас. Потом всё равно поговорим, хорошо? Её губы чуть дрогнули — то ли в благодарной улыбке, то ли просто от облегчения. — Угу… Сеул медленно погружался в вечер: неоновые вывески пульсировали в ритме с дыханием улиц, машины шуршали вдоль влажного асфальта, воздух наполнялся запахом жареного мяса и пива из придорожных лавок. Они остановились у автобусной. Джи Ён тихо выдохнула, почти незаметно. Повернулась к Джокеру и кивнула — коротко, признательно. А потом, не глядя в глаза, осторожно ухватилась за рукав его лонгслива. Ткань была мягкой, теплой, с лёгким запахом дыма и приятного ментола. Ха Джун же слегка опустил голову — он был намного выше девушки, и теперь смотрел почти ей в макушку. Он ничего не сказал. Просто протянул руку и, немного неуверенно, переплёл свои пальцы с её. Рука Джи Ён чуть дрогнула — не от страха, а от той удивительной новой близости, в которой не было ничего навязчивого. Только тихое “я рядом”, переданное через большую, закалённую жестокими боями, ладонь. И на миг стало удивительно спокойно. Будто сама суетливая столица на минуту притихла — только они, приглушенный гул транспорта где-то сбоку, и тепло, что разливается от пальцев вверх, прямо к учащенно бьющемуся сердцу.

***

Ночной Сеул медленно переходил на более тёмную, опасную сторону — улицы Хондэ загорались огнями, как бокал шампанского пузырьками, и всё вокруг начинало вибрировать от предвкушения. Люди подтягивались ближе к клубам, макияж блестел, шпильки громко цокали по плитке, ди-джеи подключали кабели, и бармены готовили лёд, будто предчувствуя бурю танцев и драмы. Джи Ён с Джокером подошли к входу через боковую дверь для сотрудников — вошли внутрь, где ещё не грохотала музыка, но воздух уже пах дыней из вейпа, спиртом и дешёвыми духами. Джокер, не теряя привычной отстранённости, галантно придержал дверь и пропустил Джи Ён вперёд. Та прошла, чувствуя его взгляд на себе, и в груди что-то коротко дрогнуло — не страх, не тревога, а что-то странное и новое. Как будто он не просто смотрел, а что-то держал в своих крепких руках — её момент, её настроение. Помещение было полутемным и тихим, словно клуб на затаил дыхание перед безумием ночи. У бара уже крутился У Ин — расхлябанный, хитрый, в тёплой кофте с капюшоном и язвительной ухмылкой от уха до уха. — Йо, Джокер, — прищурился он, облокотившись на стойку. — Чё ты тут так рано забыл? Ха Джун лишь лениво махнул рукой: — Дела. И тут же скрылся за углом, будто ничего не произошло. Но У Ин резко оживился. Его змеиные глаза метнулись к Джи Ён, а потом — к барной стойке, где протирала стаканы Боми. Она, заметив взгляд дружка, тут же хищно приподняла бровь, сдерживая смех. Они переглянулись. Один — с видом заговорщика, другая — как будто вот-вот сорвётся с цепи. Он пришёл с ней. С ней?! Вместе?! У Ин прикусил губу от восторга, а Боми только шире заулыбалась, как будто тот мысленно сказал ей: «Выведай. Всё. Каждую деталь». Кобра коротко кивнула, и почти одновременно, будто по отрепетированному сценарию, отскочила от бара, подлетев к как раз появившейся из раздевалки Джи Ён. — Бэйб!!! — протянула она, налетая на подругу с объятиями, чуть не сбив с ног. — А ты чего с Джокером пришла?! Вы помирились?!! Джи Ён чуть ли не захлебнулась в шлейфе сладкого парфюма подруги и давящем шуме вечернего зала, где динамики ещё только настраивались, и нервно мигали лампы. Китаянка слабо улыбнулась и в мыслях прокляла всех хитрых змеюк в своём окружении. Особенно этих двоих. — Мы просто пересеклись по пути, — бросила она как можно спокойнее, поправляя маску на лице. — Не накручивай. — Угу, конечно… — протянула Боми, но на этот раз удержалась от взрывов восторга. Хотя в лисьих глазах всё равно плясало слишком много воодушевленных огоньков. Из-за барной стойки вдруг раздался знакомо-раздражающий голос: — Эй, Вэньчэ-э-эн… — У Ин растянул слог, специально добавляя яду в интонацию. — Ты чё, уже попала под влияние весны? Джи Ён резко вскинула глаза и посмотрела на гада так, будто сейчас метнёт в него нож. — Повтори, — бросила она тихо, почти угрожающе. — Ой, ой, — У Ин вскинул руки, всё ещё ухмыляясь, — не бей, я слишком ранимый мальчик! Он шустро вывернулся из-за стойки, кинул в Боми подмигивание и, уже скрываясь под лестницей, добавил: — Джокер, похоже, наконец-то глаза открыл. И это же надо было так долго тянуть… тупица… Джи Ён фыркнула, но не стала отвечать. А лицо её вновь загорелось, и не от жары. Fight Club стремительно заряжался атмосферой клубной ночи. Тусклый свет превращался в неоновый, на бар ложились тени гирлянд, и вентиляция гудела, смешивая ароматы алкоголя с лёгким запахом дезинфектора. Китаянка склонилась над барной тетрадью, пересчитывая бутылки и проверяя, все ли ингредиенты на месте для коктейлей сегодняшней тусовки. Руки двигались автоматически — за месяцы смен в клубе она могла это делать с закрытыми глазами. Но липкие мысли упрямо не давали сосредоточиться. Боми — хорошая подруга. Весёлая, живая, порой даже слишком назойливая… Но Джи Ён ловила себя на том, что не хочет говорить ей о Джокере. Хотя всё указывало на то, что Боми давно уже всё поняла сама. Почему? Может, она так и не научилась по-настоящему доверять людям. Может, она просто боится потерять то, что сейчас едва-едва начинает зарождаться. А может, всему виной та история с Соён. Внутри до сих пор таилась болючая царапина, оставленная той драмой. Соён — третья барменша, что выходила на смену в слишком загруженные ночи. С её тихим голосом и мягким взглядом никто бы и  подумал, насколько ловко она может играть на чужих эмоциях. Особенно на эмоциях Ха Джуна. Неважно, специально ли. Этого Джи Ён так и не поняла. Но именно после неё всё покатилось вниз. Подозрения. Недоверие. И первая, по-настоящему болезненная ссора. Джи Ён тяжело вздохнула, поправляя бутылку кампари, и тут услышала недовольное цоканье рядом. Боми раздражённо отложила салфетки и глянула куда-то за спину Джи Ён.. Китаянка обернулась… и всё внутри сжалось. К барной стойке шла Им Соён. Та самая. В светлой кофточке, чуть спущенной с плеча, с идеально прямым блондинистым каре и теплой, почти извиняющейся улыбкой. В руках — блокнот. Наверное, вышла на подмену, о которой никто не предупредил. Или попросила сама. — Привет, — сказала Соён осторожно, почти шёпотом. Боми не ответила. Лицо её стало каменным, как у статуи — ни намёка на какую либо эмоцию. Брюнетка просто отвернулась и продолжила протирать бар. Джи Ён же подняла глаза, встретившись с Соён совсем на секунду, и… кивнула. Коротко, без приветливости. Даже без характерного ей «привет» с легким взмахом руки. Просто — техническое приветствие. Им Соён замерла: она не ожидала такого холода. Девушка явно чувствовала себя не в своей тарелке, растерянная, как новенькая в классе. Но блондинка промолчала. Просто кивнула в ответ и заняла место на другом конце стойки. Джи Ён смотрела ей вслед и чувствовала, как между ней и Боми загустела тишина. Та самая, когда всё понятно без слов.

*** 

Адская жара, гул толпы и запах крови. Клуб больше не казался местом танцев — он превратился в подземный амфитеатр, где дикость жила в каждой трещине бетонного пола. В центре — клетка, обнесённая железной сеткой. Люди вжимаются ближе, вопят, снимают на телефоны, кто-то уже спорил на деньги, а кто-то просто ждал — крови. И она лилась. Щедро. Лучший уличный боец был без футболки. Его тело — грубое, жилистое, покрытое потом и кровью — словно вырезано из камня, разрисовано густыми линиями татуировок. Чернильные змеи обвивали его правую руку и плечо, спускаясь к груди. Рисунки двигались вместе с боксером, когда он бросался вперёд, уклонялся, наносил сокрушительные удары. Соперник был крупнее, но не опытнее. И… не безумнее. А Джокер сегодня был не просто зол. Он был в восторге. Он улыбался. Когда получил удар в челюсть — рассмеялся. Когда кровь залила глаз — бегло вытер тыльной стороной ладони и оскалился. Когда противник хрипел под ним, а ведущий что-то орал сквозь шум — Джокер даже не слышал. Плевать. Плевать на правила, которых тут и не было в принципе.  Плевать на толпу.  Плевать на боль. Он — в себе. В своей стихии. В этом безумии. Его мир — когда всё орёт, тело горит, и единственное, что он чувствует — вкус крови и звериную пульсацию под кожей. Стук. Удар. Ещё удар. Противник падает. Толпа ревёт. А Джокер только облизывает губы, медленно встаёт, оглядывается… Улыбается. Сегодня ночью он особенно жесток, потому что особенно счастлив. — И побеждает… лучший уличный боец Джоке-е-ер! Господи, вы это видели?! — ведущий буквально перекрикивал сам себя, не в силах сдержать волну адреналина. Толпа сорвалась в рев — довольный свист, крики, топот. Кто-то бросал вверх бутылки, кто-то вскакивал на столы. Кровавое шоу удалось. А в цетре клетки пытался отдышаться их жалкий шут — весь в алом, в ранах, но с довольной ухмылкой, словно не бой закончил, а свидание. Ха Джун снял боксёрские перчатки, отбросил в сторону, выпрямился и, слегка качнувшись, откинул голову назад, словно всем телом вкушая восхищение толпы. Он чувствовал себя живым. Настоящим. Непобедимым. А за баром, в полутени и отдаленном эхо, всё было иначе. — И ты хочешь сказать, он просто… уронил тебя? — переспросила Джи Ён с натянутой улыбкой, скрытой за медицинской маской, потирая глянцевую поверхность стойки от напряжения. — Как груша, милая! — Боми картинно всплеснула руками, пошло сверкая лисьими очами. — Почувствовал себя секс-гуру, блять! Прижал к стенке… я-то ноги ему вокруг бедер… и как ёбнулась на пол!..  — Романтика по-корейски, — хмыкнула китаянка, чуть сильнее сжимая тряпку.  Хоть она и пыталась слушать подругу, но взгляд её то и дело уходил к клетке. Туда, где Джокер оскаливался, получая всё новые удары, где брызгала кровь, и каждый отклик толпы звучал, как барабаны её прошлого. Дзэн Мэй вновь увидела ту клетку. Не новую, не освещённую прожекторами. А холодную, с серыми стенами. Ту, где боролась с желанием разрыдаться, когда была совсем одна. Где её били — и никто не аплодировал. Боми заметила это. Конечно заметила. Брюнетка прикусила губу и вдруг резко подалась вперёд, подперев подбородок рукой. — Знаешь, он меня ещё в порыве «мамочка» назвал. Представляешь?! — продолжала тараторить лисица, стараясь увлечь подругу обратно в реальность. — Мамочка, блин. Я ему говорю — я лишь на четыре года тебя старше. А он такой: «Тогда буду шептать тебе грязные словечки про пенсию и кроссворды». Вот козлина! Джи Ён попыталась улыбнуться. Чуть-чуть. Не по-настоящему. Но за старание спасибо. А с краю стойки, почти бесшумно, как всегда, сидела Соён. Свет от ламп отражался в её медовых очах, но на губах не было и намёка на улыбку. Она наблюдала. Не с осуждением — скорее с пугающе тихим интересом. Как будто пыталась что-то высчитать. Или почувствовать, на что ещё способна рана, которую она оставила. И Боми чувствовала этот взгляд. Каждой клеткой. Но делала вид, что не замечает. Потому что иначе — зашипит или вовсе набросится на бедолагу с кулаками. А Джи Ён сейчас это не нужно.  Соён вздрогнула, как от удара тока, когда заметила Джокера — высоченная фигура рассекала толпу, раздвигала людей одним только своим видом. Взъерошенные волосы, порез на скуле, весь в крови и огне, он двигался будто в замедленной съёмке. И шёл парень именно к ней. — Через пять минут. В коридоре.  Голос его был низким, хрипловатым, и выстрелил шепотом как по команде, совершенно сбивая с толку бедную блондинку. Соён его словам только кивнула. Уши заложило, слова потонули в гуле мыслей. Она проводила взглядом его оголённую спину и сжала пальцы в кулак, чтобы унять дрожь в коленях. Её лицо светилось. Словно сейчас произошло что-то особенное. Но особенным это казалось только ей. — Это чё, сейчас… было-то? Чё он ей там сказал?.. — прошептала Боми, глядя то на подругу, то на другую коллегу с выражением чистейшего смущения. — Он чё, серьёзно к ней подошёл?.. Какого хуя?! Тон лисицы подрагивал от ярости, почти как чайник, что начинает свистеть. А Джи Ён только стояла. Спокойно. Слишком спокойно. Странно спокойно. Внутри было пусто. Ни злости, ни ревности. Только пульс в пальцах, что стучал, как метроном. «Почему я ничего не чувствую?— удивилась сама себе китаянка. — Почему просто… холодно?» Но мир сорвался с оси, когда Джокер подошёл ко второй цели. Уже к ней. Джи Ён даже не смотрела в его сторону. Будто подсознательно чувствовала, что Ха Джун уже близко, и это сдавливало грудь, как тугой корсет. А шаги всё приближались. Глухо, ритмично, как удары сердца в висках. Толпа у бара словно расступалась сама — никто не хотел встать на пути у короля клетки, который только что буквально утопил соперника в собственных ребрах. Он был весь в крови. И всё равно в сиреневых глазах — красивый до боли. Грудь тяжело вздымалась. Ха Джун пытался успокоить дыхание, чтобы не спугнуть. Под всполохами света его лицо казалось то демонически жестким, то почти уставшим. Но как только взгляд его светлых очей упал на миниатюрную Джи Ён за стойкой — всё изменилось. Он будто потерял свою хищную маску. Движения стали мягче. Шаг — тише. Плечи — чуть опустились. Он не сказал ни слова. Просто приблизился. Тихо, нежно. Словно боялся спугнуть её тишину. Осторожно обошёл бар с боку, и пальцами, всё ещё окровавленными, но тёплыми, слегка коснулся девичьего локтя. — Пойдём со мной. Это ненадолго, — прошептал Джокер, склонившись так близко, что его дыхание легонько задело висок Джи Ён. Контраст был оглушающим. Он только что чуть не убил соперника своими стальными кулаками — и теперь держался за свою девушку, как за фарфоровую куклу. Джи Ён не ответила. Лишь медленно кивнула, чувствуя, как мир под ногами рассыпается. И вот тогда… на сцену снова вышла пошлая брюнетка Боми. Она бегло подхватила бутылку апельсинового сока из рук подруги, лисьи очи вспыхнули хитрым азартом. — Ну всё, детка, считай, ты теперь моя легенда… — выдохнула кобра шёпотом, театрально отойдя на шаг. Ха Джун аккуратно увёл Джи Ён на несколько метров от бара, и когда китаянка вопросительно обернулась на свою змеиную подружку, то… резко вспыхнула ярким румянцем. Боми сначала ухватилась за бутылку двумя руками, как за фаллический символ, прижалась к ней губами, высунула язык… И начала «имитировать» такие движения, что за соседним столом один парень подавился лимоном. Голова назад, томный, возбужденный взгляд в потолок, одна рука театрально придержала посудину сзади, а другая… начала водить по горлышку, понемногу, совсем развратно ускоряя темп. — Да-а-а-а… Джи Ён~~ О боже, как же ты хорошо делаешь коктейли… — простонала Боми нарочито громко, и завершила представление финальным глотком сока, драматично облизав влажные губы. Джи Ён чуть не расплавилась на ровном месте. Сиреневые глаза округлились до размера блюдец, китаянка рвано вдохнула через маску и резко отвернулась, чувствуя, как от стыда хочется утонуть в посудомоечной раковине. А Джокер? Он, к большущему счастью Джи Ён, ничего не увидел. Не сказал ни слова. Просто повёл свою девочку прочь.

***

Коридор тянулся глухо и темно, как тоннель в другое измерение. За углом бушевала вечеринка — тяжёлые басы, крики, гул голосов, — но в этом месте они звучали словно из-под воды. Свет от редких потолочных ламп мерцал слабым электрическим пульсом, отбрасывая искажённые тени. Джи Ён стояла у стены, почти врастая в неё плечами. Пространства между ней и Ха Джуном оставалось всё меньше, и с каждым его шагом воздух становился плотнее, будто насыщался чем-то опасным. И… захватывающим. Парень приближался без спешки, совсем осторожно. С Джи Ён он был другим — бережным.  На нём не было футболки, только кровавые разводы, расцветающие гематомы и острые линии тела. Широкие плечи, рельефный торс, тёмные чернила на коже — всё это казалось не реальным, а нарисованным с какой-то древней легенды. Китаянка была ему по грудь — маленькая, хрупкая, почти невесомая. Рядом с Джокером она ощущала себя совсем девчонкой — глупым подростком, что только познает чудеса отношений.  Сиреневые очи скользнули по его животу, по чётко очерченным линиям мышц, что уходили за пояс спортивных шорт… И тут же она отвела взгляд, сгорая внутри от собственных мыслей. Хорошо, что на лице — маска. Она скрывала пылающие щёки, не давая выдать смущение. Но сердцебиение пронеслось по венам — учащённое, громкое. И Ха Джун наверняка это чувствовал. Он подошёл почти вплотную, и теперь его тень полностью накрывала Джи Ён. От него исходило тепло, тяжёлое дыхание било в висок. Джокер смотрел на неё сверху вниз — не угрожающе, а внимательно. Почти нежно. Как будто искал подтверждение, что может подойти ещё… и ещё ближе. А она всё стояла — с опущенными ресницами, прижата спиной к стене, в полном неведении, что будет дальше. Но она хотела — чтобы было. Чтобы это «дальше» заставило её ноги подкоситься, а внизу живота вспорхнуть целый рой бабочек. Ха Джун на миг отводит взгляд, будто что-то внутри него борется с порывом. Но уже через секунду снова возвращается к Джи Ён. Его ладонь медленно, почти несмело, касается девичьей щеки. Движение тёплое, ласковое, будто ветерок в июльскую ночь. Подушечка большого пальца осторожно скользит по коже под маской. Он смотрит в её глаза, и в этот момент будто весь шум клуба исчезает. — Ты в порядке? — шепчет он. Голос мягкий, немного охрипший от недавнего боя. Джи Ён чуть моргает, и в уголках её глаз вспыхивает что-то нежное. — Это я должна тебя спрашивать, — так же тихо отвечает она, касаясь его сбитой, в царапинах, руки своей маленькой ладонью. Пальцы осторожно обвивают его запястье, будто боятся сделать больно. — Ты же весь в крови. Ха Джун лишь коротко усмехается, но в очах у него — не бравада.  Парень делает шаг ближе, наклоняясь чуть ниже, почти вплотную, и быстро оглядывается по сторонам. Всё ещё пусто. Только они, темнота и где-то далеко пульсирующая музыка. — Я могу снять твою маску? — аккуратно спрашивает, почти не двигая губами. Джи Ён вспыхивает под тканью, её уши розовеют, глаза чуть расширяются. Она быстро качает головой: «Нет».  Но Джокер снова наклоняется, и голос его становится ещё тише: — Здесь темно. Я ничего не увижу. Обещаю. Она закусывает губу — ту самую, разбитую — и, не глядя ему в глаза, едва заметно кивает. И вдруг — резкий скрип пола с боку. Джи Ён не успевает даже повернуть голову, как пальцы Ха Джуна резко, но точно цепляют край её маски, тянут вниз — и прежде чем она может что-то сказать, он целует её. Всё замирает. Мир становится меньше, мягче, горячее. Его высокая фигура сгорблена, чтобы достать до её губ. Он почти нависает над китаянкой, лоб в лоб, и всё же кажется бесконечно бережным. Джи Ён же приходится привстать на носочки, чтобы дотянуться — и она делает это без колебаний. Тонкие девичьи пальцы поднимаются, будто сами по себе, и обвивают его шею, скользят в мягкие светлые волосы, задевая тонкие серьги в правом ухе Джокера. Она чуть вздрагивает в начале, дыхание сбивается. Но тепло его рта, вкус металла, перемешанный с чем-то родным, заставляют её расслабиться. Губы медленно сталкиваются, их ритм становится глубже. Языки мягко касаются, сплетаются,  словно изучают друг друга заново. Это не жадный поцелуй, нет — он будто обещание. Признание. Молитва без слов. И в этот момент, наедине с его руками, его дыханием, его ритмом сердца — Джи Ён чувствует себя как дома. Ха Джун прижимает её крепче, будто боится, что кто-то отберёт. Его пальцы оставили горячий отпечаток на девичьей талии — метнулись уже к растрепавшимся из пучка волосам. Он гладит их медленно, почти лениво, но с той особой нежностью, которую Джи Ён раньше не знала.  Она дышит чаще. Глубже. Её губы едва касаются его шеи — тёплые, томные выдохи обжигают кожу Джокера. Девушка прижимается к нему сильнее, её ладони вцепляются в его спину, словно её уносит течением. Колени чуть дрожат, но Ха Джун — он держит. Всей своей внушительного роста фигурой, своими крепкими руками, своим присутствием. И она чувствует, как между ними натянулась тишина. Горячая. Живая. И как в этом интимном моменте его слова звучат особенно ясно. — Я… скучал, Дзэн Мэй. Джи Ён становится не по себе — от счастья, от осознания, что всё настоящее, что это не сон, не иллюзия. Она даже не может ответить. Только утыкается в его ключицу, роняя туда легкий выдох, словно Ха Джун — единственное, что даёт ей кислород. А от парня больше ни слова. Ни «люблю», ни «нужна».  Ведь всё это кроется в его молчании. Джокер поднимает взгляд — мимо плеча девушки, чуть выше, туда, откуда тянется свет из клуба. И там, в самом начале коридора, замирает силуэт. Губы чуть приоткрыты, медовые глаза дрожат, словно ей стало холодно. Соён вцепляется пальцами за край своей кофточки, будто только это мешает ей упасть. Её всегда милые личико и мягкая улыбка искажаются, внутри что-то трескается — не громко, но безвозвратно. Блондинка видит, как Джокер гладит волосы Джи Ён, как касается её так, будто берёт в руки собственное сердце. И в этот момент до Им Соён доходит: он её никогда не любил. Ни когда спас той самой ночью в грязном переулке. Ни когда сама судьба свела их в Fight Club. Ни когда Джокер единственный раз подошел к ней, чтобы она налила ему воды. Но… ведь в книгах же всё по-другому?..  Тогда почему?.. Почему не она?.. Ха Джун любил другую — Дзэн Мэй. Девушку, которую Соён пыталась столкнуть с пьедестала. Но ошиблась. А парень даже не отвёл взгляда. Только крепче прижал Джи Ён к себе, словно хотел, чтобы Соён увидела. Почувствовала. Осознала. Осознала, что уже слишком поздно. И никогда не было рано.