XLVIII. Ласковый май

Середина мая наступила тихо, как ни странно, не принеся ни бурь, ни особых волнений. Время летело, но оно казалось слишком легким, словно ты живешь с кем-то, кто приносит тепло в твою жизнь, несмотря на ежедневные сложности.  Ха Джун и Джи Ён уже месяц вместе, и иногда, но очень метко, их беззаботные деньки превращались в настоящую канитель.    Отношения развивались медленно, как одинокий росточек, пробивающийся сквозь трещины асфальта. Это были тихие вечера на балконе, когда свет от уличных фонарей тускло падал на их лица, и не было нужды в словах. Это было время, когда Ха Джун любил видеть её, просто сидящую рядом: Джи Ён будто понимала каждый его взгляд, каждое молчание. Это были ночи, когда они нежно касались друг друга, утопая в прохладе мягких простыней. И, несмотря на всю эту идиллию, между ними всё равно оставались невидимые тени. Тени, которые росли с каждым новым днём. Ха Джун чувствовал, как на него давит всё больше и больше. Он не мог игнорировать звонки людей, которые требовали вернуть долги, и знал, что проблемы, с которыми он столкнулся, не были временными. Клетка для него была не только в тех жестоких боях, в которых он участвовал, но и в жажде денег, которая преследовали повсюду, как туман, не дающий дышать. А ещё была Джи Ён — его Джи Ён, с её тоскливым взглядом, который он ненавидел и любил одновременно. Тем, полным беспокойства, который девушка не могла скрыть, когда её милый Ха Джун превращался в зверя по кличке Джокер и выходил в октагон. Джи Ён не говорила ничего, не упрекала, не пыталась его остановить. Но в её сиреневых очах было больше, чем просто наблюдение. Там был страх, сочувствие и, возможно, даже отчаяние. Она видела Джокера — избитого, с запекшейся кровью на губах, с порезами на теле, с глубокими синими гематомами, что расползались по его бледной коже. И Ха Джун знал, что она переживает, что боится за него.  Но Джи Ён молчала — не просила его, не уговаривала. Она просто была рядом. «Я тебя понимаю, Ха Джун. И принимаю тебя таким, какой ты есть», — эти слова не звучали вслух, но китаянка передавала их многозначительным взглядом, нежными объятьями и греющим душу молчанием. Но, в свою очередь, Ха Джун чувствовал себя растерзанным. Каждое утро он исподтишка бросал на хрупкую Джи Ён огорчённые взгляды, когда она готовила завтрак для него и всех младших.  И в эти моменты ему становилось стыдно.  Столько боли, столько разочарования было в этом доме, и все попытки Джокера сделать что-то правильное… казались, совершенно мизерными, безрезультатными. Иногда ему критически не хватало денег и он корил себя, ведь не мог обеспечить стабильность даже своим братьям. Джокер чувствовал, как его мир медленно рушится, и что каждый бой, каждая капля крови, которую он проливает — всё напрасно.  Лучший уличный боец был слаб в одном — не мог избавиться от долгов и кардинально изменить свою жизнь, чтобы быть тем, кого она заслуживает. С каждым днём становилось всё труднее скрывать эти чувства. Ломкие взгляды Джи Ён заседали в его голове, пускали глубокие корни. Ха Джун не знал, как ему быть — как продолжать бороться, когда он чувствовал, что даже его победы в клетке уже не приносят удовлетворения.  Джокер всегда считал себя сильным, но в переломные моменты, когда его жизнь превращалась в цепочку обязательств и долгов, он ощущал, что эта «сила» уже не помогает. Джи Ён заметила, что его движения стали чуть более медленными, взгляд светлых очей — чуть более мрачным, тусклым. Но она не говорила ему об этом, лишь оставалась рядом, как тень, от которой Ха Джун не мог избавиться. Да и не хотел. Поздний май дышал теплом и обещанием долгой ночи. В воздухе витал запах уличной еды, табака и цветущих кустарников у старых фасадов. Над Хондэ загорались первые огни — розовые, синие, зелёные — превращая узкие улочки в пульсирующие коридоры света. Гул голосов, отдалённая музыка, лёгкий ветерок, что носил в себе энергию приближающейся пятницы. Среди оживлённой толпы, точно в своём замедленном ритме, шли двое. Джокер держал Джи Ён за руку. Его пальцы надёжно сомкнулись на её хрупкой кисти. Голова чуть опущена, взгляд усталый, но не пустой. Плечи напряжены — внутри всё ещё держится на той, кто рядом. На его девочке. Низенькая, лёгкая, почти незаметная в потоке людей. В своей неизменной чёрной рубашке с длинными рукавами, что скрывали прошлое. Такого же цвета спортивные штаны, фиолетовые кроссовки Adidas и пучок, торчащий на затылке, небрежно перехваченный китайской шпилькой — она будто не из этого шумного мира, но при этом вписывалась в него как тёплая нота в хаотичной мелодии. Ха Джун бросил взгляд на профиль Джи Ён. Ровные черты, спокойное выражение лица, сиреневые глаза, в которых плескается неон — но внутри них жила тишина. Не глухая, не пугающая, а глубокая, обволакивающая, как любимая песня на повторе.  И этого взгляда что-то в груди Джокера расслабилось. Джи Ён заметила. Почувствовала. Она подняла голову, встретилась с его глазами и медленно, почти незаметно, улыбнулась. И улыбка эта ничего не обещала, не требовала. Она просто была. Такая, какая нужна была Джокеру прямо сейчас. Свет от ближайшего кафе упал на их лица. А ночь уже вступала в свои права, принося с собой передышку — пусть даже короткую — для двух уставших, но несломленных душ. — После смены я к себе домой пойду, — проговорила Джи Ён, стараясь, чтобы голос звучал просто, почти обыденно. — Как высплюсь, то загляну на рынок… Может, тётушка отдаст мне булочек или каких-то овощей. Занесу вам после обеда, хорошо? Ха Джун не ответил сразу. Он только чуть сильнее сжал её ладонь, и уголки его губ на секунду дрогнули. Но не в улыбке — в мучительной, загнанной тени того, что не находило выхода словами. Он остановился, и девушка вместе с ним. — Джи Ён, — наконец заговорил он глухо, не поднимая глаз, — ты не должна этого делать. — Чего именно? — она мягко взглянула на него, будто заранее зная, что сейчас прозвучит. — Помогать мне. Нам. Так, — Джокер выдохнул сквозь стиснутые зубы. — Я мужчина… И это я должен о вас заботиться. А выходит… ты носишь нам еду. Отдаёшь своё время, силы. Деньги. Ты… заслуживаешь лучшего, а я… Он не договорил, но взгляд светлых очей стал тяжелее. Его широкие плечи опустились. Джокер чувствовал себя не просто бедным — он чувствовал себя недостаточным. — Ха Джун, — сказала она тихо, оборачивая его ладонь обеими руками, — я… понимаю тебя, но…  — Ты должна жить, как хочешь, а не упиваться сигаретами каждую ночь. Ты не должна экономить на себе, чтобы я купил ле… — Хватит, — её голос прозвучал тверже, чем обычно. Джи Ён глянула на парня неумолимо, по-взрослому. — Ха Джун, ты… ты дал мне даже больше, чем можешь себе представить. Ты позволил нам с Джинсу стать частью твоей семьи. Я иногда даже от счастья боюсь расплакаться, когда вижу, какая крепкая дружба у наших малых… пусть они и творят херню. Джокер опустил голову. Глаза резануло — то ли от её слов, то ли от своего собственного бессилия. И тогда Джи Ён, медленно, словно боясь спугнуть, достала из кармана маленький сложенный конверт. — Тут… немного. Отложила ещё с зимы. Возьми. Погаси хотя бы часть долга.  Джокер резко отступил на шаг, будто она протянула ему нож. — Нет. — Ха Джун… — Я сказал нет, — теперь в его низком голосе появилась хриплая напряжённость. Но не злость. Скорее — отчаяние, попытка удержаться на ногах. — Ты не будешь отдавать мне последнее. Никогда. Я справлюсь. Я найду способ. Только не делай этого. Она не настаивала. Просто шагнула ближе и обняла его. Ласково, совсем нежно, без слов. И только тогда Ха Джун, впервые за весь вечер, позволил себе коротко прикоснуться лбом к её плечу, скрывая от чужих глаз ту боль, что невозможно было выговорить. …Тёплый воздух позднего майского вечера обволакивал улочку, впитывая свет неоновых вывесок, запах уличной еды и гул чужих разговоров. Джи Ён мягко гладила парня по волосам, проводя пальцами по чёлке, что прилипла ко лбу от дневной жары. В её взгляде — ни жалости, ни укора. Только бесконечная, сдержанная нежность. — Ха Джун, — прошептала она, почти неслышно, — ты не должен корить себя. Хорошо? Джокер на мгновение даже перестал дышать. Внутри что-то скручивалось, но её слова — как тёплая ладонь на груди: не даёт провалиться глубже.  Он не ответил. Лишь аккуратно отстранился и продолжил путь, держа её за руку чуть крепче. Через пару шагов Джи Ён вдруг останавливается, прижимает палец к подбородку и хмурится: — Ай… забыла перекус взять. А мне стоять до утра за баром… — она покачала головой, разочарованно цокнув языком. — Глупая. Ха Джун стал возле неё. Светлые очи чуть прищурились, как всегда, когда он что-то решал внутри себя. И парень не сказал «блин, жаль» или «как ты могла забыть». Лишь коротко бросил: — Подожди здесь. И прежде чем Джи Ён успела открыть рот, высоченная фигура уже скрылась за дверью круглосуточного магазина на углу. Китаянка осталась одна, среди света, смеха, рева моторов спорткаров и танцующих на ходу пар. Но на её лице не было тревоги. Лишь мягкая, тёплая улыбка.  Она знала: Ха Джун не позволит ей голодать, даже если сам обедал вчерашним рисом. …Ещё не успела Джи Ён оглянуться по сторонам, как воздух прорезал звонкий, наглый свист. Она автоматически щурится, будто от яркого света, и на её лице вырисовывается недовольная складка. Но хуже становится, когда вслед за свистом раздаётся знакомый до зубного скрежета голос: — Какие люди! Китаянка резко поворачивается, и взгляд её упирается в блеск черного, свеженькогг Genesis G90 — слишком дорогая тачка, слишком не к месту в этой шумном месте. Возле автомобиля — живой рекламный щит пафоса и тщеславия. Чха Ёнган. Чуть выше среднего роста, с телом, что будто собрали из журналов Playboy: тонкая талия, широкие плечи, скулы, острые как ножи, и те самые губы — изогнутые, ухмыляющиеся, словно этот красавчик знал все твои слабости и уже ими пользовался. Темные волосы уложены с идеальной небрежностью, подбородок гладко выбрит, смокинг сидит как влитой — пошив, конечно же, вручную. Около машины вертелись две девчонки — обе в облегающих платьях, одна в ярко-красном, другая в золотистом. Их локоны блестели от лака, а взгляды — от раздражения. Они вцепились сощуренными очами в Джи Ён, будто её чёрная рубашка и китайская шпилька — личное оскорбление их статуса. И им было невыносимо больно не из-за её внешнего вида, а потому что их оппа шагнул вперёд, и направился не к ним, а к ней — странноватой девчонке, которую он заметил в толпе прохожих. Чха Ёнган шёл, улыбаясь, чуть наклоняя голову вбок, как хищник, что нашёл свою дичь. И в этой улыбке — ни капли тепла. Только интерес и тонкий, отточенный ядом намёк: ты всё ещё в игре, малышка? Низенькая китаянка устало скрестила руки на груди, тяжело выдохнув. Вечер был таким тихим и мягким, и ей хотелось всего лишь пройтись рядом со своим человеком, почувствовать, как его пальцы крепко обвивают её ладонь. Но вместо этого — противный свист, голос из прошлого.  Парень подошёл слишком близко, как всегда — чуть нависая, поверхностно глядя на Джи Ён, словно изучая настроение по её скулам. — О, какие люди… чагынэ, сколько лет, сколько зим, — ухмыльнулся Ёнган, чуть подаваясь вперёд. — Где пропадала, Мэй-Мэй? Работка? Слышал, ты полностью отрезала Кана, — он склонил голову набок, словно и правда хотел услышать ответ, но в голосе сквозило развлечение. Джи Ён промолчала. Только чуть сильнее прижала руки к груди и глянула мимо него. Всё в ней было закрыто — лицо, глаза, тело. Ни одного лишнего жеста, ни одной открытой эмоции. — Ну чего ты такая холодная, будто не соскучилась? Может, обнимемся? Всё же… сколько лет прошло… — Чха Ёнган уже потянулся, будто в дружеском порыве, ладонь медленно направлялась к её плечу. И тут он замер. Его взгляд скользнул выше головы Джи Ён, туда, где в полутени у круглосуточного магазина застыла высоченная, слишком опасная фигура. Свет неона окрасил его волосы в стальной оттенок, рубцованное лицо было каменным. Джокер стоял неподвижно, словно хищник перед прыжком. Светлые глаза — холодные, острые, как лезвие, прожигали насквозь. — О, а это к… — начал Ёнган, чуть нахмурившись, но договорить он не успел. — Иди нахер вместе со своими чарами, идиот! — взвилась Джи Ён, даже не обернувшись.  Удар её кулака прилетел точно в бок Ёнгана, и тот взвизгнул, отшатнувшись. — Придурок Чха Ёнган, тебе заняться нечем?! Отъебись от меня вместе со своими расспросами, кретин! — она врезала снова, и снова, а окружающие уже начали оборачиваться: кто-то захихикал, кто-то потянулся в карман за мобильным. — Да хватит уже!.. — почти взвыл красавчик, отшатнувшись и прижав руку к боку.  Он был не из тех, кого часто били. Особенно девушки. Особенно на глазах у ухоженных девиц в обтягивающих платьях и при глянцевых губах, которые теперь были согнуты с неловкой ухмылкой. Джи Ён молча выдохнула сквозь нос. Холодная, как утренний туман в порту Инчхона, она метнула взгляд поверх плеча Ёнгана — в сторону его машины и тех, кто его ждал. Её глаза скользнули по ним, словно по пустым картонным коробкам — бессмысленно, без уважения. Она мягко похлопала бывшего товарища по плечу, будто стряхивая пыль. Пыль прошлого. Пыль неудавшихся людей, чужих, ненужных. — Всё, Чха Ёнган. Сворачивай цирк, — голос китаянки звучал спокойно, почти ласково, но в нём звенела ледяная сталь. Она уже хотела уйти, развернулась на пятках и — почти столкнулась с Ха Джуном. Вернее, с его грудью. Джи Ён подняла глаза и нервно выдохнула. — О, ты так быстро. Идём, — почти шепчет, потянувшись за его ладонью, чтобы снова сплести пальцы вместе. Но её рука зависает в воздухе. Что-то не так. Джокер не шелохнулся. Он стоял, напряжённый, словно тетива. Губы сжаты в тонкую линию. Скулы каменные. А глаза… они были не просто холодны — в них было что-то животное. Опасное. Он не сводил взгляда с Ёнгана, пока тот судорожно втягивал в себя воздух, морщась от пережитых ударов. Секунда. Другая. — Забей ты… — осторожно произнесла Джи Ён, но Ха Джун не ответил.  Только медленно шагнул вперёд. Девушка тут же перехватила его за рукав, мягко, почти не касаясь. Джокер стоял на краю тротуара, в левой руке — мятый пластиковый пакет из круглосуточного магазина. Внутри что-то тёплое и скромное: рисовый рулет, бутылка воды и крошечная баночка с йогуртом. Всё, что он смог наскрести из мелочи в кармане. Он хотел, чтобы Джи Ён не голодала на смене. Хотел сделать хоть что-то. Но теперь он просто стоял. Смотрел. Как перед его девушкой крутился мужчина совсем из другого мира. Высокий. Безупречно одетый. Смокинг ложился по фигуре, как влитой, чёрный галстук блестел в неоне, а запонки — серебро и тёмный камень — стоили, вероятно, как однокомнатная квартира в центре Сеула. Позади — роскошный спорткар цвета мокрого асфальта, из которого неслись клубные биты. Возле машины — две гламурные девушки, не скрывающие раздражения от того, что их «оппа» тратит внимание на кого-то вроде Джи Ён. Ха Джун сжал пакет сильнее — пальцы побелели от напряжения. Он молчал. Не сказал ни слова. Но внутри бушевало. «Он красивее меня. Богаче. Уверенней. Он, похоже, из её прошлого. А я что? Кровь, долги, уличные бои. Я даже не могу сводить её в кафе». Он хотел уйти. Или ударить. Но остался. Потому что Джи Ён — его. Потому что она выбрала его. Потому что он слишком её любит, чтобы сделать сейчас какую-то глупость. Чха Ёнган поправил галстук, словно и правда был на подиуме, и бросил с ленцой: — Придешь в воскресенье? Джи Ён замерла. В её глазах что-то меркнуло: они стали стеклянными, совсем холодными. — Да. Во сколько ты будешь? Ха Джун даже не шелохнулся, но его дыхание стало глубже. — А что… — ухмыльнулся Ёнган, — так не терпится увидеть меня? Джи Ён отвернулась. Безэмоционально. Словно перед ней не человек, а грязь под ногтями. Она взяла Джокера за руку. Ласково, привычно. Так, как только она умела — так, что он сразу почувствовал, как напряжение в груди меркнет. Но перед тем как уйти, Джи Ён слегка высокомерно бросила, даже не обернувшись: — Нет. Просто хочу знать, в какое время мне стоит прийти, чтобы не видеть твоей кривой морды. И потянула Ха Джуна за собой — прочь от фар, тачек, громкой музыки и смеха. Он же поплёлся прямо за ней, и с каждым шагом в его плечах таял зажим. Джи Ён здесь. С ним. Она сделала выбор. Джокер даже позволил себе мельком обернуться. А там — перекошенный от возмущения Ёнган, что вскинул руки в стороны: — Эй! — крикнул он им в спину. — Нихуя не кривая у меня морда! И хлопнул себя по лицу, будто надеясь, что это поможет забыть унижение. А потом, словно ничего не случилось, вернулся к своей машине — и к глянцевым девочкам, что уже начинали переглядываться и хихикать. …Под неоном вечернего Хондэ, где улицы пестрели вывесками, гудели басы клубов, смеялись парочки и ревели моторы дорогих спорткаров, Джи Ён и Ха Джун продолжили свой путь. Толпа то обтекала их, то сплеталась вокруг, но внутри этой шумной реки было особенное спокойствие — их маленький, тихий остров. Китаянка наконец-то выдохнула — избавилась от надоедливого Ёнгана, от его самодовольной ухмылки и чуждой ей ауры позолоченного мира, в котором ей нечего было делать.  И вот, они идут. Джокер чуть впереди, в руке — кулёк с простым перекусом: что-то бюджетное, но тёплое, купленное по велению сердца.  Но девушка вдруг остановилась. Ха Джун слегка повёл бровью, собираясь спросить, но не успел: Джи Ён подошла вплотную и, не сказав ни слова, медленно обвила руками его торс, уткнувшись носом в широкую грудь.  Его пальцы чуть сильнее сжали кулёк с перекусом. — Спасибо, Ха Джун, — прошептала она. — Теперь я точно не буду голодна. Мир замедлился. Она была здесь. Она благодарила его за простую еду. За то, что он есть. Джокер опустил глаза. Такая хрупкая, как будто из стекла, но при этом сильнее всех, кого он знал. Тянется к нему — к нему, не к богатству, не к комфорту, не к псевдо-героям, а к нему: закрытому, изломанному, с улицы. К тому, кто не может порадовать её ни подарками, ни стабильностью, ни даже отдыхом. И всё равно — она держится за него. Внутри у Ха Джуна что-то оборвалось и сразу склеилось. Он медленно, почти благоговейно обвил её в ответ — аккуратно, чтобы не спугнуть, прижав ладонь к её затылку. Склонился, умостив подбородок на её макушке, а потом вдохнул аромат её шампуня, пряный, чуть сладкий, домашний.  Сердце наконец расслабилось. Он не сказал ни слова, но ему так хотелось сорваться, чтобы она знала: «Ты — лучшее, что случилось со мной. Я не достоин тебя, но если ты останешься — я разорву весь этот мир, чтобы сделать его безопасным. Для тебя, Джи Ён».

***

18 мая, воскресенье. Ровно два года с того дня, как умер Джинхо. Укромный храм неподалеку от Сеула тонул в молодой зелени и сиреневых цветах глициний, что сплетались по краям старых, мшистых ступеней. Воздух был влажным и тёплым, с привкусом древесной пыли и жужжанием стрекоз, летящих над прудом, что скрывался за пагодой.  Весна будто не ведала горя — небо стояло прозрачным, с нежными облаками, и легкий ветерок играл лепестками опавших цветов, пронося их по чёрному мрамору колумбария. Но среди этой природной безмятежности стояли они. В мрачной тишине, выстроенные полукругом у стены, на которой золотыми буквами было выведено имя Джинхо. Сначала сюда стеклись все — члены организации, солдаты, связные, даже парочка из «внешних». Они стояли в строгом молчании, склонив головы, выполняя долг перед мёртвым товарищем. Несколько секунд тишины — и волна движения. Один за другим они разошлись, оставив позади лишь тех, кто знал Джинхо не по приказам, а по крови, боли и общему аду. Их осталось четверо. Чагынэ, чьё настоящее имя звучало редко — Джи Ён, хрупкая, в тени дерева, в чёрной рубашке и с косичкой, заправленной за ухо. Её руки были сложены на груди, а взгляд — прикован к табличке с именем друга, словно она до сих пор ждала, что он вдруг выйдет из-за угла и усмехнётся, как раньше. Тэсу, прозванный Улыбашкой, стоял чуть позади, в чёрной кожанке, с пустой глазницей под повязкой и сигаретой, что тлела у уголка сухих губ. Он молчал. Взгляд его единственного ока блуждал по камню, но не фокусировался — будто он был тут и в то же время нет. Чха Ёнган — слишком ухоженный, слишком «не в тему», в сером пиджаке и с часами, сверкающими на майском солнце. Он держал руки в карманах, но лицо было неожиданно серьёзным. Его обычно лёгкая усмешка исчезла, оставив на месте лишь угловатую сосредоточенность. Он выдохнул и что-то тихо бросил — шутку, может быть, или воспоминание. Никто не отреагировал. И Дядя из Шанхая — татуированный до самых зрачков, с бритым черепом и лёгкой хромотой. Его лицо, полное шрамов и символов, было всё таким же безумным. Он стоял, склонив голову, и что-то бормотал себе под нос на мандарине — молитву, проклятие, или просто разговор с тенью Джинхо. А весна всё не унималась. Пели птицы. Где-то в стороне закаркала ворона. И цветы продолжали опадать на тёмные куртки, на волосы и плечи, словно сама природа не могла понять, стоит ли ей скорбеть, или двигаться дальше в своем безмятежном ритме. Тишину нарушил только лёгкий порыв ветра и тихий скрип двери храма.  В этот день никто не поднимал голос. Никто не плакал. Все слёзы были вытерты ребром ладони ещё тогда — два года назад, в ту самую ночь, когда Дядя нашёл Джинхо с дыркой в голове. — …И ты до сих пор носишь его рубашку, — неожиданно прервал молчание Тэсу, стоя рядом, не глядя прямо на Джи Ён.  Его голос почти терялся в шелесте листвы. Хрупкая китаянка медленно отвела взгляд от мрамора, посмотрела на черную ткань, что мягко спадала с её плеч. Чужая рубашка — с закатанными рукавами, чтобы было видно тату. Чуть великовата. Её носил Джинхо. Когда Мэй-Мэй порвала свою, товарищ отдал ей эту. — Сегодня же выброшу, — почти шепчет она, больше себе, чем ему. Тэсу молчит. Его лицо ничего не выражает. Ёнган сбоку лишь тихо фыркает и отводит глаза, будто хочет скрыть, что и ему не всё равно. Но реакция всё равно приходит — не от них. Дядя из Шанхая начинает вдруг всхлипывать. Он хлюпает носом, обнимает себя за плечи и начинает прыгать на месте в своих потёртых шлёпанцах, словно забыл, где он находится. Весёлые, разноцветные бусины болтаются у него на запястьях и позвякивают с каждым скачком. — Дз-з-з-з-зэн Мэ-э-эй! — пропевает он её имя, словно это — волшебное заклинание. — Почему Джинхо убил себя?! Зачем?.. Ему не понравился вечер в караоке?.. Дядя бежит к ней вприпрыжку, руки раскинуты, как у ребёнка. Но когда он подходит почти вплотную, резко останавливается и, согнувшись, будто от боли, начинает качаться на пятках. — Н-н-нет-нет-нет! — затараторил он уже на корейском и хлопнул себя по щекам. — Мне нельзя трогать! Нет-нет-нет! А иначе… мне отрубят пальцы! Он смотрит на неё снизу вверх, губы поджаты, лицо — как у провинившегося школьника. Узкие глаза блестят. Голосок дрожит, как и руки. Он бормочет что-то на мандаринском, оборачивается к стене, хлопает в ладоши, будто отгоняет призраков, а потом снова подскакивает к Джи Ён, прижимает ладони к груди и делает неловкий поклон — слишком глубокий, почти до земли. — Но если ты обнимешь меня… то это же не я, это же ты, да? — с надеждой шепчет Дядя. Джи Ён не отвечает. Лишь смотрит на него — устало, но с едва уловимым блеском тепла. И вдруг осторожно кладёт ладонь ему на макушку, приглаживая бритую голову, как бездомную собачонку. Дядя же жмурится от удовольствия, приседает у её ног и, как всегда, шепчет:  — Сегодня меня любя-ят… а завтра убьют! Тишина снова заполняет дворик. И где-то среди глициний, в этом странном, шепчущем укрытии мёртвых, живые пока ещё держатся друг за друга. Хоть как-то. Когда Дзэн Мэй уже развернулась, чтобы уйти, её окликнул голос, будто пойманный на краю ветра: — Я хотел бы извиниться. Она остановилась, не оборачиваясь сразу. Тэсу приблизился неспешно, взгляд у него был не циничный — усталый, почти человеческий. Он продолжил: — Тогда я… я просто хотел убедиться, что он… настоящий. Что с тобой будет тот, кто выдержит. Джи Ён резко вскинула голову, глядя в упор. Она молчала, но в сознании вновь вспыхнули образы той ночи — как Ха Джун ворвался в караоке-бар, в одиночку раскидал целую кучу бойцов, как из его плеча текла кровь, но он даже не моргнул. А потом — как Тэсу тихо кивнул в углу и сказал: «Подходит. Этот — твой». Китаянка отвернулась. — Забыли, — выдохнула глухо и пошла прочь, не глядя ни на одного из бывших товарищей. — Ты ещё придёшь к нам в качалку? — окликнул Тэсу ей в спину. — Или хотя бы в караоке-бар к Дяде?.. Она не ответила. Лишь тонкие плечи чуть дрогнули от весеннего ветра. Девушка под навесом из листвы, в своих фиолетовых кроссовках, и скрылась между деревьев. Следом — скрип ворот. Звонкий, но не тревожный — словно разрезал всё, что было между теперешней Джи Ён и прошлой Дзэн Мэй. Она ушла. Не на время — насовсем. Словно душа, сбросившая камень, шагнула из мира, где всё пропитано болью, проверками на прочность и бесконечной лояльностью, в мир, где можно просто жить. А у праха Джинхо остались стоять его товарищи из прошлого — и каждый из них проводил взглядом ту маленькую, но свободную фигуру. …Майское солнце лилось щедро и мягко, как будто само не хотело тревожить. Джи Ён неспешно шла вниз по улочке, от ворот колумбария к маленькому парку у ручья. Воздух был наполнен запахом цветущих деревьев, влажной земли и лёгким дуновением трав. Здесь, за пределами Сеула, всё казалось чище, легче — будто время шло медленнее, а мир позволял просто дышать. Она ступала по тропинке, не спеша. Тишина после мрачного ритуала была как спасение. И когда среди зелени вдалеке появилась широкая спина, сгорбленная на старой лавочке, Джи Ён не удивилась. Ха Джун ждал. Он приехал с ней — молча, как всегда, — и остался на почтительном расстоянии, когда ей нужно было попрощаться по-своему. А теперь — сидел, будто не находил себе места, пока она не вернётся. Парень резко повернул голову, уловив её шаги. Лоб чуть нахмурен, взгляд напряжён, в лице — лёгкая, едва заметная растерянность. Он не знал, с каким настроением она выйдет. Не знал, чего ждать. А Джи Ён просто посмотрела на него… и улыбнулась. По-настоящему. Тепло, мягко, почти невесомо. Словно в этом большом, шумном мире, наполненном призраками прошлого, он был её самым живым и настоящим. Девушка молча опустилась на лавку рядом, тонко выдохнула и без слов прижалась щекой к мужскому плечу. Ласково, будто искала в нём укрытие от всего, что осталось за воротами храма. Ха Джун же чуть напрягся от внезапного прикосновения, но не сдвинулся ни на миллиметр — только его пальцы на коленях незаметно разжались. Китаянка потянулась в карман своих широких спортивных штанов, пошарила и вытащила слегка помятую пачку. Заглянула внутрь, улыбнулась краешком губ. — На пополам? — негромко произнесла она, крутя последнюю сигарету меж пальцев. Ха Джун чуть повернул голову. Его взгляд задержался на её лице — румяном от майского солнца, тихом, спокойном, даже после тяжелого утра. Он смотрел на сиреневый отблеск её глаз, уловимый только в определённом свете. На тёмную косу, усыпанную лепестками белого и сиреневого цвета, будто весна обняла её по-своему. Он запоминал всё до мелочей. Её дыхание. Её молчание. Её тепло. И где-то внутри — тихо, но очень ясно — всплыло воспоминание: осень, серая и сырая. Они тогда сидели на задворках старой парковки, и Джи Ён была другой. Отстранённой, выцветшей, как сигаретный дым, что она пускала безо всякой мысли. Та последняя сигарета тоже была тогда — и та тишина между ними. Только тогда она казалась чужой. Неприступной. Затянутой в лед. А теперь… она сидела рядом, прижималась к нему, предлагала эту же последнюю — только с улыбкой. И Ха Джун, опустив глаза, так же негромко ответил: — На пополам. Зажигалку он достал сам, прикрыл ладонью пламя, чтобы она могла закурить. И на мгновение, когда кончик сигареты затлел, он позволил себе чуть-чуть отодвинуться. Они сидели в тишине, среди теплого света, цветущих деревьев и небольшого ручейка, шумящего неподалёку. Парень не говорил ей, как много она для него значит. Не говорил, как она спасает его день за днём — просто оставаясь рядом. Джокер лишь сидел, прикрыв глаза, и думал: пускай хотя бы это мгновение будет вечным. — Знаешь… — начала Джи Ён, глядя вперёд, на медленно качающиеся от ветерка деревья, — Джинхо всегда меня донимал разговорами о парнях. Постоянно спрашивал, не влюблена ли я в кого-то из наших. Она усмехнулась, передала табачное изделие и качнула головой: — Ну что за дурак?.. Ха Джун слегка повернул голову. В его глазах промелькнуло что-то — то ли интерес, то ли ревность, но он тут же скрыл эмоции за обычной маской спокойствия. — А была? — спросил он коротко. — Нет, — почти сразу ответила Джи Ён. — Тогда — нет. Я думала, что не умею. А потом… а потом я встретила тебя. Китаянка обняла колени, повернувшись лицом к Джокеру. — Слушай, — вдруг сказала она, слегка выпрямляясь и глядя на него сбоку, — а ты не хочешь навестить её? Ха Джун чуть дернулся. — Твою маму, — добавила она тише. — Можем… даже сегодня, если хочешь. Я бы пошла с тобой. Ветер тронул листья над их головами, и тень деревьев легла полосами на её щеки. Джокер долго смотрел перед собой, потом тихо выдохнул: — Не хочу тащить тебя туда… именно в такой день. Она повернула к нему лицо, чуть нахмурилась. — Что значит — в такой? Ха Джун отвёл взгляд, неловко сжал пальцами край скамейки, перед этим затушив о неё окурок. — Ну… — он кашлянул, будто застрял в себе, — сегодня же восемнадцатое. — И?.. Он чуть нахмурился и, всё ещё не глядя на неё, тихо добавил: — Месяц. Как мы вместе. Джи Ён замерла на пару секунд, будто не веря своим ушам. Сиреневые глаза округлились, а щеки залило стыдливым румянцем. — Подожди… — прошептала она, — а… точно… Джокер молча кивнул, взгляд по-прежнему упрямо держал где-то вдали, на блестящей от солнца воде ручья. — Блядство… — выдохнула она, — я совсем забыла. Смущение растеклось по её телу, и плечи невольно съёжились. — И зачем я сегодня потащила тебя к колумбарию?.. — тихо добавила и стыдливо уткнулась в колени. Ха Джун, не дожидаясь, когда Джи Ён загонит себя ещё глубже, чуть повернулся к ней и одной рукой аккуратно притянул ближе, положив ладонь ей между лопаток, слегка поглаживая. — Всё нормально, — сказал он негромко, сдержанно, но в голосе прозвучало то самое — настоящее. — У нас есть ещё целый день, чтобы… Он вдруг осёкся, но через секунду, чуть помедлив, продолжил, уже тише: — Не хочешь… пойти в Ёыйдо Ханган-парк? Там, говорят, последние ветки сакуры доживают. Я подумал… может, успеем глянуть. Джи Ён удивлённо распахнула глаза, а затем хитро сощурилась и выпалила: — Ты приглашаешь меня на свидание? Джокер сразу отвёл взгляд, уши почти мгновенно вспыхнули алым, и он сдержанно фыркнул: — Я… это… посмотреть на деревья… да… — Ага, — протянула Джи Ён, всё ещё улыбаясь, — на деревья. И взяла его за руку — крепко, но легко, будто это было для неё самой естественной и нужной вещью в мире.  И пока они вставали с лавки и направлялись в сторону дороги, между ними повисла тишина. Но не неловкая, а теплая — как майский ветер, что трепал её длинную косу, усыпанную лепестками, и тихо шумел в ветвях деревьев.

***

Парк затаил дыхание. Послеобеденное солнце отливало золотом, но не жгло — его лучи были мягкими, обволакивающими, как тонкий плед на прохладных плечах. Где-то вдалеке слышался плеск реки Хан, перекатами доносились детские голоса и смех. Но здесь, на одном из боковых участков, — почти тишина. Лишь шелест сакур, чьи лепестки тонкими облаками ложились на землю, словно кто-то сверху незаметно рисовал кистью акварельную нежность. Воздух был пропитан тонким запахом цветов и свежей зелени. Весна стояла в полном разгаре, и казалось, что даже асфальт под ногами дышит легче. Рядом мелькнули велосипедисты — быстро, стремительно, они пронеслись мимо, не заметив фигуру у аккуратной клумбы, усыпанной крошечными белыми ромашками. Он стоял один. Высокий. Молчаливый. Холодный свет майского дня ложился на его плечи и цеплялся за светлые волосы, чуть растрёпанные ветром, словно сам воздух пытался разобраться в мыслях этого парня. Ха Джун, по кличке Джокер. Тот самый, с ровным, устрашающим шрамом у рта, с отстранённым взглядом голубых очей и вечно сжатыми кулаками. Он выглядел просто, но в этом была какая-то естественная сила — чёрная футболка обрисовывала ширь спины, такие же прямые чёрные штаны, лёгкая светлая джинсовка ловила на себе мягкий свет. Белоснежные кроссовки казались почти деталью из чужого гардероба, но именно они придавали ему легкость. А золотая цепь на шее чуть поблескивала в такт солнечным бликам. Он нервничал. Хоть и не подавал вида. Казалось бы, стоял спокойно — руки в карманах, спина прямая, взгляд направлен вдаль — но пальцы то и дело сжимались в кулаки, а губы чуть подрагивали, будто он проглатывал слова, которые хотел сказать заранее. Это было их первое настоящее свидание. И хотя Джокер прошёл огонь и кровь, впервые в жизни он боялся — не врагов, не боли… А того, что он может облажаться. …Телефон в кармане дрогнул едва уловимой вибрацией — Джокер молниеносно вытащил его, словно ожидая тревожного сигнала, а не короткого, почти невинного сообщения. «Уже в парке, извини, пробка. Опаздываю на несколько минут», — писала она. Имя "Джи Ён", скромно подписанное с маленьким красным сердечком, будто сгустком нежности, на мгновение подсветило экран. Ха Джун задержал дыхание, всмотрелся в строчки — и сразу опустил телефон обратно в карман. Плечи его чуть дернулись, как будто он привел себя в тонус.  Джокер, как уличный боец перед клеткой, только на этот раз ему предстояло не сражение, а встреча. Но именно это и пугало сильнее всего. Он глубоко вдохнул и посмотрел в сторону. И — замер. Холодный взгляд, привычно блуждающий в уличных тенях, натолкнулся на неё — и словно растаял. Она шла к нему медленно, чуть неуверенно ступая по дорожке, будто каждая секунда этого движения отнимала силы. Джи Ён. Та, которую он знал в крови и пепле, в серых кофтах, шрамах и сигаретном дыме — теперь стояла перед ним совершенно иной. Белоснежный сарафан, легкий, почти невесомый, трепетал на ветру, открывая вид на тонкие, изрисованные тату, руки, плечи и спину, которую обнаженной он видел один единственный раз — тогда, в клубе "NOVA". Юбка то и дело поднималась вверх, показывая коленки, а на солнечных лучах отблескивали родинки — на лице, шее, и чуть-чуть заметно — на груди, чья округлость едва намекала о себе из-под тонких лямок платья. Длинная чёрная коса, перекинутая через плечо, была как лента из ночи. Несколько выбившихся прядей — танцевали у висков и щёк. Сиреневые глаза, прищуренные от солнца, смотрели вперёд — и, будто бы, неуверенно. Китаянка нервничала. Ей было неуютно, но она всё равно шла. И для него это было как видение. Джокер застыл. Словно весь город исчез. Цветы, шум воды, детский смех, прохожие, даже велосипедисты — всё стало фоном к ней. Губы Ха Джуна чуть разомкнулись, как будто он хотел сказать хоть что-то, но голос застрял где-то в горле. Он едва не шагнул назад — суровая оболочка Джокера дала трещину. Глаза бегло скользнули по её открытому плечу — и тут же отпрянули в сторону, смутившись до глубины костей. Он чувствовал, как уши наливаются жаром, а шрам у губ будто стал ещё более заметным. И всё же он ждал. Ждал её шаг за шагом. Она подошла к нему почти неслышно, словно кошка. Джокер поднял на Джи Ён очи как раз в тот момент, когда она, сжав потуже ремешок сумки на обнажённом плече, опустила взор в сторону. — Привет, — тихо, почти виновато. — Прости ещё раз, что опоздала… Автобус в пробке застрял. Ха Джун чуть качнул головой, отвёл взгляд куда-то мимо, будто не смел смотреть на неё слишком долго. Его голос выдал лёгкое напряжение, но был всё таким же низким и ровным: — Прошло только пять минут. И — тишина. Сакуры тихо сыпали лепестки на дорожку. Велосипедист пронёсся мимо, оставив за собой лёгкий свист воздуха. Где-то вдалеке послышался лай собаки. Но они молчали. Словно оба вдруг поняли: это всё по-настоящему. Не ночной перекус на кухне. Не сигарета на лестничной клетке. Не случайное касание рук, не дыхание сквозь футболку. Это свидание. Первое. Их. И с этим словом, с этим неловким ярлыком, пришла почти детская растерянность. Он, Ха Джун, привык управлять кулаками, планами, выносить врагов с точностью до миллиметра. Она, Джи Ён, носила ножи в рукавах чёрной рубахи и могла лишь взглядом понять, кто врёт, а кто умрёт. Но сейчас они оба не знали, куда деть руки. Что сказать. С чего начать. Словно над ними, невидимо и громко, горело огромное табло: «Это ваше первое свидание. Не облажайтесь». Ха Джун чуть повёл плечом — неуверенный порыв, будто хотел протянуть ей руку или сказать что-то вроде: “Ты красивая.” Но не решился. Глянул на девушку ещё раз — и увидел, как она смущённо закусила губу, будто сама утопала в тех же мыслях. И вот, в этом молчании, в этой неуверенной весне — что-то между ними расцвело мягко, по-настоящему. Ха Джун первым подал руку — неловко, чуть запоздало, словно проверяя, примет ли она этот тихий жест. Джи Ён, не глядя прямо на парея, мягко вложила ладонь в его. Их пальцы сплелись, и обоим вдруг стало так тепло, что захотелось разом отвернуться. Он посмотрел куда-то в крону сакуры. Она — в сторону реки. И шли они теперь — высокий, мрачный Ха Джун и хрупкая, будто вырезанная из света, Джи Ён, держась за руки и молча борясь с глупой улыбкой на губах. — Ты… — начал он, но запнулся и тут же продолжил: — Ты сегодня совсем другая. Она чуть повернула голову, и её коса слегка качнулась у его плеча. — Слишком странно выгляжу? — с неловкой полуулыбкой спросила она, а потом добавила чуть тише: — Знала же, что не стоит надевать этот сарафан… — Ты красивая, — выдал он сразу. Прямо, сухо, без обиняков, будто выстрелил. Джи Ён отвела взгляд, щеки тронулись лёгким румянцем, а губы задрожали от сдержанного смеха. — Говоришь таким тоном, словно молитву читаешь, — пробормотала она, взглянув на тут же дернувшийся кадык Джокера. — Не читаю я ничего…  Они прошли чуть дальше, мимо цветущих кустов, по дорожке, усеянной лепестками. И тогда Джи Ён легонько сжала его пальцы: — Может, стоило взять с собой младших? У них же сегодня выходной. Ха Джун сразу хмыкнул, чуть качнув головой: — Они бы нам даже дышать спокойно не дали со своими шутками. — Типо: «Ха Джун-хён, скажи честно — ты с нуной встречаешься, потому что она тебя побить может?» — подхватила Джи Ён с улыбкой. — Или: «Нуна, если хён не заплачет на церемонии, можно я брошу в него рис?» — добавил Ха Джун с легкой мрачностью. — А ещё: «Предложение у них будет выглядеть так: он протянет кольцо… молча. Она кивнёт. Всё». И китаянка не выдержала — по-доброму рассмеялась. А Джокер вновь отвернул голову, пытаясь угомонить пылающие щеки. — Тебе… не слишком жарко в чёрном? — осторожно спросила Джи Ён, бросив взгляд на его футболку. — Нет, — ответил он, хмыкнув. — Мне нормально. А тебе… не холодно? Она усмехнулась, коснувшись щекой его плеча. — Неа. — Ты сегодня правда… очень красивая, — сказал он чуть тише, будто боясь, что громкость разрушит хрупкое равновесие. — Нет, ты всегда красивая… но сегодня… в общем… Джи Ён остановилась на полшага, чуть склонив голову. — Да поняла я… — заливисто прыснула от подступающего смеха и решила немного постебаться над бедным Джокером: — И ты это говоришь вслух… прямо днём… в общественном месте… — Сам в ахуе, — буркнул Ха Джун и тут же отвернулся, вновь заливаясь румянцем. Их смущение постепенно рассеивалось — как туман, подогреваемый майским солнцем. Птицы щебетали где-то над аллеей, прохожие — редкие, почти невидимые. Всё казалось их личным миром… пока не: — ЧЁ ТЫ ТАКОЙ УЁБОК КРИВОРУКИЙ?!! — пронзил воздух отчаянный, громкий женский крик. — РОВНЕЕ КАМЕРУ ДЕРЖИ, ДУБИНА! — А чё это мои руки виноваты в том, что у тебя морда кривая, а?! — сразу же рявкнул в ответ не менее громкий мужской голос. Джи Ён вздрогнула, а Ха Джун машинально развернулся на звук. У одного из вишневых деревьев стояли двое: рослая девушка в дерзкой мини-юбке, с кожаной сумкой в руке, и рядом с ней — парень с телефоном, перекошенной кепкой и абсолютно убитым выражением лица. Это были их знакомые — Боми и У Ин, пара с таким накалом страстей, что за ними тянулся хвост шепотов и жалобных вздохов всех, кто хоть раз попал под их перекрёстный огонь. — Они же, вроде, недавно поссорились? — пробормотала Джи Ён, слегка дернув бровью. — Они расходятся и мирятся три раза в неделю, — сухо ответил Ха Джун, мрачнея с каждой секундой. — Думаешь, они тайно любят друга? — Думаю, если Боми сейчас врежет ему, то это будет считаться за «да». Джи Ён рассмеялась — тихо, искренне, и снова взяла его за руку. — А мы с тобой, кажется, странные. Не ругаемся совсем… — Угу, — тихо отозвался Ха Джун, не глядя на Джи Ён, но чуть сильнее сжимая её холодную ладонь. И оба снова обернулись на знакомую парочку — как на театр абсурда под сакурами. — Я этот телефон тебе в жопу засуну! — заорала Боми, подскакивая к У Ину. Громкий хлопок смачного леща прозвучал почти как удар барабана в цирке. У Ин отшатнулся, схватившись за щеку. — Ты чё, ебанутая?! Да я тебя щас придушу нахуй! — завизжал он, дергаясь в её сторону. — Кто кого, кретин очкастый! — отрезала Боми, и снова занесла руку для нового удара. Шок прокатился по дорожке волной. Прохожие замерли. — А я говорил, — совсем не удивленно бросил Джокер.   Пожилая пара с термосами в руках ахнула. Молодой студент в наушниках снял один из них и поморщился. Мамочка в спортивном костюме резко прикрыла ладонями уши своего пятилетнего малыша, приговаривая: — Айгу, не слушай, не слушай, это плохие дядя и тётя! Несколько подростков на велосипедах сбавили ход, чтобы послушать сию драму, а один даже достал телефон и начал снимать. Но Боми и У Ин были в другом мире. В мире, где кроме их битвы не существовало ничего — ни приветливого весеннего денька, ни удивлённых глаз детей, ни осуждающих взглядов взрослых. — Чё ты вообще припахала меня с этой ебучей сакурой?! — кричал У Ин, размахивая камерой. — А тебе тяжело?! Как бухать до утра с какими-то шлюхами, дак ты первый! А как минутку потратить на что-то хорошее… то ты, мразота, нихуя не делаешь, только бесконечно ноешь! Ха Джун и Джи Ён, стоявшие в стороне, медленно, но слишком одновременно перевели взгляды друг на друга. — Мы точно странные, — выдохнула Джи Ён, вновь не сдержав лёгкий смешок. — Ага, — хмыкнул Ха Джун. — Но, похоже, единственные вменяемые. Боми с яростным рывком вырывает свой телефон из рук У Ина — тот шипит от возмущения, но уже ничего не отвечает.  Слишком привык.  Разъяренная лисица резко разворачивается и уходит от него стремительным шагом на каблуках, которые стучат по дорожке, будто акценты в танце фламенко. Но… спустя пару метров она вдруг резко тормозит. Щурит глаза. И видит их. Маленькую Джи Ён и громадного, чуть нахмуренного Джокера. Он держит её за руку. Она — в белом воздушном платье, с развевающейся косой, с щеками, слегка порозовевшими от весны и волнения. Брови Боми взлетают вверх. Рот чуть приоткрывается от изумления. И все остатки злости с неё будто слетают. На её лице появляется лукавая, чуть детская улыбка, и она, позвякивая украшениями, радостно приплясывая, подбегает к ним. — Уа-а-а, привет, Джи Ён-и! Ты сегодня такая красавица! — почти поёт она, закатывая глаза в восторге. — А сиськи-то какие-е-е! Она хватает китаянку за свободную руку и игриво осматривает её, как новую куклу.  — Эй, Джокер, ты чего такой хмурый? — Бомс смотрит на него с притворным недовольством. — Смотри, а то уведут твою Принцессу Вэньчэн, если продолжишь с такой каменной миной расхаживать! Ха Джун тут же вспыхивает агрессией, а Джи Ён вскидывает брови: — Боми… А змея только хихикает, довольная. И тут же к ним подходит второй ураган — Ю У Ин, всё ещё перекошенный от злости. На ходу сдёргивает с головы кепку, давая свободу растрепавшимся волосам и шокированному взгляду — как у человека, которому только что сообщили, что земля плоская. Он тычет пальцем в парочку, затем в Боми, потом снова в них: — Чё?! Боми, я это один вижу?! Хуль ты такая спокойная?!! Боми театрально закатывает глаза и хлопает его кепкой по груди: — Успокойся, рептилоид. Не ори, тут дети. — Да похуй мне на детей! — драматично взмахивает руками очкастый и вновь тычет в скривленных Джокера и Джи Ён. — Я, сука, знал, что вы что-то скрываете! Китаянка тихо, почти шепотом, говорит: — И когда же ты умолкнешь… А Джокер лишь тяжело вздыхает, отворачиваясь к сакурам, будто сожалеет, что не ушёл с девушкой в другую сторону парка. Боми расхохоталась первой. Потом недовольный У Ин, прикрикивая: — Вы же в курсе, что вам пиздец? Я вас в покое не оставлю нахуй! А потом и Джи Ён не выдержала — сжала руку Ха Джуна крепче и тихо, слишком обреченно простонала, пряча лицо в его плече.

***

Четверка неспешно бродила вдоль дорожек Ханган-парка, залитых мягким майским светом. Джокер и Джи Ён шли рука об руку, их ходьба была синхронной, а взгляды — спокойные, умиротворённые. Рядом, через шаг, маячили ещё двое, чьё существование было громкой противоположностью их тишине. Боми, в обтягивающей кожаной юбке и на высоких шпильках, с длинными шелковистыми волосами, цокала каблуками по асфальту. Она недовольно щурилась от солнца, откидывала пряди назад и в очередной раз раздражённо выдохнула: — Мог бы и одеться нормально, а не как отставной айдол после запоя. — Это так-то ты заставила меня прийти в этот ебучий парк, кобра! — буркнул У Ин, не отставая. — И одет я пиздато, а не как дешёвая шлюшка из Хондэ. — Чё ты там ляпнул?! — А тебя уже в уши ебать начали, что ты переспрашиваешь? Боми фыркнула, а змей закатил глаза, запрокинул голову к небу и театрально простонал: — Господи… Где ж я так нагрешил, что ты послал мне самого Сатану в женском обличии? Убери её нахуй, Боже, иначе тебе прийдется серьезно попотеть, чтобы найти мне VIP-комнату в раю… — Да Бог после твоего рождения впервые закурил, небось! — резко бросила Боми, наклоняясь ближе к его недовольному лицу. — И то косяк, как минимум! У Ин остановился, хлопнул себя по лбу и агрессивно буркнул: — Да закрой уже нахуй свою змеиную пасть. А Боми, не теряя ни секунды: — Да-да! А вчера был совсем другой разговор: «Бомс, сладкая, открой ротик пошире». Так было, блять?! Тем временем Джи Ён подняла на Джокера чуть кривой взгляд, он ответил ей таким же. Оба переглянулись с тем самым молчаливым: ну хоть не скучно. — Долго они ещё так будут? — тихо прошептала она. — А ты не знаешь, — пожал плечами парень. И хотя в воздухе витала смесь цветущих сакур и ядовитых подколов, им почему-то было спокойно и хорошо. Как будто даже ругань Боми и У Ина была частью какого-то странного, но родного дома. Вишневые деревья нежно трепетали на ветру, осыпая землю розоватыми лепестками, будто нарочно подстраиваясь под настроение майского денька. Боми резко ткнула пальцем в сторону берега реки, где сакур выстроились стояли, как в японской гравюре, и взвизгнула: — Мы обязаны там пофоткаться! Не дожидаясь согласия, она молниеносно выдернула Джи Ён из рук Джокера, утягивая её прочь с пугающим рвением. Китаянка обернулась через плечо, кидая своему парню слегка виноватый, насупленный взгляд. Джокер же стиснул губы, а рядом тяжело выдохнул У Ин, глядя, как Боми уже машет подруге руками, расставляя её у дерева, будто манекен. — И нахуя ты сюда пришёл с ней? — глухо тянет Ха Джун, глаза его прищурены, как у кота, которого тронули за усы. Очкастый цокает, поворачивая лицо в сторону, но всё равно отвечает: — А ты типа не знаешь, как сильно женское обоняние. Сучка, развела меня вчера, как лоха… Оба молчат, наблюдая, как Боми командует фотосессией — резкими движениями рук показывает ракурсы, сама щёлкает снимки, прикладывая к телефону лицо, будто смотрит сквозь линзу.  Вокруг начали собираться зеваки, туристы, школьницы с селфи-палками. Но один свирепый взгляд Боми разогнал всех — под её ледяным прищуром даже уличная собака присела. Джи Ён тяжело вздыхает, но не сопротивляется — лишь чуть хмурится, смущаясь от столь сильного внимания к её тату. Со всех сторон так и раздавались обрывки диалогов: «Ого… вся рука забита…» «А спину ты её видел?» «Не смотри, сынок… Это всё долбанные якудза…» «Мама, а эту нуну медведь укусил?.. А нуну спинка не болит?» Китаянка пилит зевак чуть агрессивным взором, а потом отворачивается, выслушивая вопли Боми о неправильном свете солнца. А с другой стороны, У Ин вдруг спрашивает, глядя куда-то мимо: — Вы внатуре встречаетесь? — Ага, — коротко кивает Джокер, не поворачивая головы. — Ну хоть кому-то в любовных делах повезло… — произносит змей слишком тихо, без капли яда, с тем хриплым, честным тоном, с каким человек признаёт: у него внутри тоже всё давно болит. Ёыйдо Ханган-парк в это время дня словно застыл в золотистом мареве: тёплый майский свет просачивался сквозь разросшиеся кроны сакур, отбрасывая мягкие кружевные тени на землю. Розовые и белые лепестки, уже осыпавшиеся с веток, тонким слоем покрывали вытоптанные дорожки и траву. Вдалеке мерцала спокойная гладь реки — широкая, как молчание между влюблёнными. Из кустов доносилось щебетание птиц, редкие голоса туристов, но в этом уголке парка почти царила тишина, будто сама природа затаила дыхание. У Ин выругался под нос и, выпрямившись, направился к берегу, а Джокер молча двинулся следом, всё ещё чуть хмурясь. И вдруг, как по щелчку, сцена изменилась. Из густых кустов сбоку вылез маленький серый котёнок, за ним — ещё один, белый, с чёрной лапкой. Малыши сразу же направились в сторону девушек, весело тыча носами в воздух. Тут же медленно, с достоинством, вышли и взрослые коты — один совсем белый, другой дымчатый. Они не вмешивались, просто смотрели издали, лениво моргая янтарными глазами.  Очевидно, это были местные — тех, кого кормили волонтёры, и кто уже давно выбрал этот уголок как своё царство. Джи Ён замерла. Холод на её лице не исчез сразу, но стало ясно — он начал таять. Она присела, осторожно придерживая платье за бедро, и опустилась на корточки. Её сиреневые очи, в которых только что плескалось сдержанное напряжение, вспыхнули тёплой, почти детской нежностью. Она не улыбалась — ещё нет — но взгляд стал мягким, как у ребёнка, что увидел чудо.  Один котёнок немедленно рванулся к её длинной чёрной косе, играя с её кончиком, а второй подполз и ткнулся в её фиолетовый кроссовок, будто проверяя, можно ли дружить. Джокер стоял рядом, смотря на неё с неосознанным восхищением. Он даже и не понял, как сердце застучало быстрее. Толпа у берега чуть оживилась, когда из зарослей кустов — будто из другого мира — начали выползать новые пушистые обитатели. Люди ахнули, некоторые засмеялись, кто-то достал телефон, чтобы снять происходящее. Сначала их было пятеро. Потом — ещё шесть. Целая стая кошек высыпала на залитую солнцем поляну, как будто это был их выход по расписанию. Большие и маленькие, толстые и худые, белые, серые, полосатые, черные и один — особенно нахальный — ярко-рыжий, с урчащей мордочкой и наглой походкой. Они тут же начали тереться о ноги ближайших посетителей парка: кто-то бегал за падающими лепестками, кто-то запрыгнул на скамейку рядом. — Охренеть… — прошептала Боми, когда чёрная кошка с хриплым «мр-яаау» вылезла из кустов и прямо направилась к ней. — Смотри, — протянул У Ин сквозь смех, — такая же чёрная и пиздливая, как ты! — Нахуй пошёл! — отрезала брюнетка, даже не поворачиваясь, потому что в этот момент одна из кошек запрыгнула ей на сумку. А змей лишь довольно залился хохотом, ловко отгоняя наглого рыжего кота от своей штанины. Джи Ён же замкнулась в маленьком мире из хвостов и лапок. Словно автомат, со сверхсерьёзной миной она протягивала руку к хвостику одного белого котёнка, гладила другого по спинке, аккуратно отодвигая наглые коготки от подола сарафана. Один особенно прыткий малыш уже пытался забраться к ней на колени, когда вдруг тёплая идиллия прервалась: — Извините, — донесся сбоку незнакомый голос. Высокий парень лет тридцати с камерой на шее неловко подошёл ближе. Он почесал затылок и чуть улыбнулся. — Простите, если мешаю… просто… Вы очень… эм… интересно смотритесь. Ваши дерзкие тату, цветы, нежный сарафан — очень необычная картина. Не хотели бы немного попозировать? Могу потом прислать снимки, если захотите. Я — Ки Бом, кстати. Джи Ён подняла голову, чуть прищурилась, будто не сразу понимая, что обращаются именно к ней. Поначалу она просто молча смотрела на незнакомца снизу вверх, не моргая. Джокер же, стоявший сбоку, едва заметно напряг плечи. Его губы поджались, нижняя чуть выдвинулась вперёд, отчего скользящий по лицу шрам проявился сильнее, сделав выражение парня ещё мрачнее. Весь его вид так и кричал: «Свали нахуй, а то убью». Но ни одного слова из его уст не вырвалось: всё сказала она. — Нет, — сухо и холодно бросила Джи Ён, не поднимаясь. Даже не удосужившись добавить «спасибо» или фальшиво улыбнуться, она просто повернулась обратно к котёнку, начав медленно мотать косой перед его мордочкой. Парень с камерой замер, сглотнул и чуть поёжился от внезапной волны смущения. — Э… всё в порядке, — промямлил он, пятясь назад. — Я… просто предложил. — Подожди! — раздалось сбоку. С шумом и лёгким цоканьем каблуков к нему подлетела Боми. Её лисьи глаза загорелись, и она схватила парня за руку, резко изменив атмосферу сцены. — Ты же… Ты — Ки Бом, да?! Я тебя видела! В TikTok! Ты фоткал эту модель, Ынджу, у старой электростанции! Господи, твои фильтры — это нечто, ты их сам делаешь?! У тебя ещё был влога-сетап на мосту Пучхон! Я смотрела! Ошарашенный Ки Бом замер и только смущённо кивнул. На фоне криков воодушевившейся подруги Джи Ён вновь сосредоточилась на своём: белый котёнок наконец забрался к ней на колени, фыркнул и начал уютно устраиваться, будто у него не было ни забот, ни мыслей, кроме этой тонкой, чуть прохладной ткани платья и ласковой тёплой руки, что скользила по пушистой спинке. Джокер же молча остался на своём месте, глядя не на фотографа, и не на Боми, а лишь на девушку перед собой — ту, что сидела под лепестками, словно ожившая иллюстрация, с мёртво-серьёзным лицом, но ослепительно живыми, сиреневыми глазами. — Ну пожалуйста, — Боми уже тянула фотографа за рукав, сияя, как ребёнок в магазине сладостей. — Вы же видели, какая она? Это же просто преступление — не запечатлеть такую красоту! Это ваш долг перед миром! Мужчина лишь неловко сглотнул, ещё раз метнув взгляд на Джокера — тот, хоть и отступил на пару шагов, по-прежнему сверлил незнакомца таким взглядом, словно выбирал, куда именно лучше ударить.  Но от энтузиазма Боми невозможно было отмахнуться. — Ну… если модель не против, — пробормотал он, явно уже сдавшись. Хитрая лисица тут же развернулась к подруге, нависая над ней почти с молитвенным лицом: — Джи Ён-и, ну давай? Ну хоть чуть-чуть. Это будет волшебно, клянусь. Ты выглядишь, как… как ангел, честно. Посмотри на себя! Это платье! Эти глаза! Да ты сама — будто нарисованная! Китаянка сощурилась, чуть насупив брови, и отстранённо посмотрела на брюнетку из-под длинной чёлки. Её плечи чуть напряглись — очевидно, эта перспектива не вдохновляла. Но, зная Боми, сопротивляться было бесполезно.  Сдержанно, почти устало, всё же она кивнула. — Есть, победа! — торжествующе пискнула Боми и отскочила к У Ину, хлопнув того по плечу. — Готовься, гадина! Сейчас ты увидишь настоящее искусство! Фотограф, вдруг обретя второе дыхание, быстро опустился на колени в траву, ловко выставляя ракурс. Джи Ён осталась в том же положении — на корточках, обнимая одного котёнка, в то время как другие продолжали возиться с её длинной черной косой, из которой торчали застрявшие лепестки сакуры. Ветер развевал тонкую юбку, а на светлой ткани уже уютно свернулся один из малышей — засыпая. Другой тёрся о её татуированную руку, будто знал, что за укрытой дерзкими чернилами оболочкой скрывается самое доброе сердце. Тёплый свет пробивался сквозь крону, оставляя на коже Джи Ён тонкие кружева солнечных бликов. На лице она сохраняла спокойствие, только сиреневые глаза выдавали её: они слегка блестели. Фотограф молча ловил моменты — как её чёрные волосы чуть шевелятся на ветру, как две родинки под правым глазом становятся особенно заметны, когда китаянка смотрит вниз. Как котёнок дотягивается до её щеки лапкой. Джи Ён не улыбалась — но это и не требовалось. Тем временем Боми пищала на фоне: — Боже, Джи Ён-и, ты выглядишь, словно ангел! Я щас с ума сойду! У Ин, смотри! Смотри, как она держит этого беленького! Господи, да это кадр на обложку! У Ин же фыркнул: — Не ори мне в ухо, я и так оглох. Ха Джун стоял чуть в стороне, наблюдая молча. В его очах — спокойная, сдержанная гордость. Он не любил делить Джи Ён с чужими взглядами, но в этот момент… он видел её красивой. По-настоящему. Даже несмотря на то, как она незаметно подбирала плечо, стараясь отвернуть спину, как прятала шрамы, почти сливаясь с травой, чтобы её было меньше видно. Парень знал, как много ей стоило просто сесть сюда — на глазах у десятков людей, с открытыми руками, с этим платьем. Фотограф, заметив неуверенность девушки, осторожно проговорил: — Всё хорошо… Вы… очень красиво смотритесь. Всё — на своих местах. Никто не видит ничего лишнего. Джи Ён не ответила. Лишь коротко кивнула — почти невидимо — и продолжила поглаживать засыпающего котёнка. Фотограф почти затаил дыхание, следя за каждым мельчайшим движением. Он и не ожидал, что финальный кадр окажется таким живым, таким настоящим. Беленький котёнок, уютно устроившийся в складках воздушного сарафана, сопел, словно маленький моторчик, подрагивая усами. Второй — такой же белоснежный, с розовыми ушками и ярко-жёлтыми глазами — осторожно вытянул лапку и коснулся губ Джи Ён. Её лицо всё это время оставалось спокойным, сдержанным… но в эту секунду что-то внутри дрогнуло. Её губы изогнулись в лёгкой, почти неуловимой улыбке. Такая тёплая, светлая, настоящая, будто впервые за долгое время она позволила себе просто быть — не бояться, не прятаться, не сжиматься в плечах на публике. Только котёнок, только затаивший дыхание Джокер неподалёку, только этот мягкий миг — и больше ничего. — Чёрт, — прошептал фотограф, опуская камеру. — Вот оно. И правда — вот оно. На фоне золотистого света, пробивающегося кружевом сквозь крону вишнёвых деревьев, среди рассыпанных на траве лепестков сакуры, на берегу спокойно текущей Ханган — сидела она. В белом сарафане, с чёрными узорами на коже, среди разноцветных котов, играющих с её длинной косой, запутавшейся в цветах. Хрупкая, но сильная. Молчаливая, но полная глубины. И впервые — тёплая, как сам май. И пусть сзади кто-то громко ругался, а Боми в полголоса визжала от счастья под недовольное бормотание У Ина — эта секунда существовала отдельно от остального мира. В ней было всё. И немного больше.