L. Семья

Позднее время в Сеуле пахло усталостью. Столица выдыхала после долгого дня: капризный ветер трепал редкие зонтики, вывески скрипели, а над крышами клубился предгрозовой туман. Это был тот особенный ветер — вязкий, липкий, с привкусом асфальта. Предвестник июньских ливней. А за бетонными стенами на нужный этаж поднимались двое. Ха Джун — высокий, слишком сосредоточенный, с тяжёлыми спортивными сумками в руке. В другой — тёплая сердцу, но ледяная в реальности, ладонь Джи Ён. Она шагала рядом, кутаясь в его джинсовку, хрупкая и чуть побледневшая. Свет фонарей скользил по её лицу — по вспотевшему лбу, прикушенной губе, сбившемуся дыханию. Они установились у порога квартиры — Джокер выдохнул и глянул на девушку чуть внимательнее. Дышала она неглубоко, будто стараясь не втягивать воздух полностью. Грудь — поднималась неровно. Пальцы — слабо дрожали в его ладони. На виске выступила тонкая капля пота, хотя ветер на улице был холодным. А под сиреневыми очами — маячили свежие, синеватые тени. — Ты точно в порядке? — спросил он совсем тихо. Джи Ён на секунду прикрыла глаза и, собравшись, слабо кивнула. — Немного устала. Всё в порядке, Ха Джун. Но её пальцы… они вдруг сжали его ладонь сильнее. Резко. Почти судорожно. Парень почувствовал холод её кожи, почувствовал, как она неосознанно прижалась к его боку — искала опору. И тогда… В голове щелкнуло.  Ха Джун снова стал тем ребёнком. Небольшая, потрепанная беспорядком комната. Запах крови и дешёвого стирального порошка. Сломанный вентилятор гоняет горячий воздух. Мать лежит на узкой кровати, донельзя измождённая. Под её глазами — те же тени. Лоб — в мелких каплях пота. Её дыхание — сбито, грудная клетка поднимается рывками. Она не может даже выпрямиться, но растягивает свои сухие губы в успокаивающем жесте. Та же улыбка. Та же фраза. — Всё в порядке, Ха Джун. Ты же у меня сильный мальчик, правда?.. А он тогда уже знал, что ничего не в порядке. Уже видел, как мама хватается за сердце. Как боится спать — вдруг оно снова остановится. Такоцубо. Тогда ему это ничего не говорило, но теперь — грохочет в голове, как диагноз, от которого невозможно убежать, если ты продолжаешь жить в блядском стрессе. И вот — перед ним стоит Джи Ён. Та же дрожь в пальцах. Та же бледность. Та же болезненная усмешка, прикрывающая боль. Та же чертова ложь, чтобы его не волновать. Ха Джун почувствовал, как руки стали липкими, а внутри — болезненно сжалось.  Он почти выронил сумку, глядя на китаянку так, словно перед ним лишь блеклый призрак прошлого. Её «всё в порядке» звучало, как приговор. Именно в этот миг он увидел не Джи Ён — а свою родную мать. И это было больнее всего. Он резко отпустил её ладонь — не потому что хотел, а потому что испугался. Испугался снова держать чью-то руку, под которой таится неровный пульс. А Ха Джун умел высчитывать его на ощупь — с тех пор как ребёнком пытался понять, сколько ещё выдержит сердце матери. Доживёт ли она до утра? Парень всё ещё стоял перед дверью, будто застряв между прошлым и настоящим. Будто шаг вперёд снова приведёт к потере. И тут он смотрит на неё. На Джи Ён. Маленькую. Уставшую. Бледную, но — живую. С тем растрёпанным пучком, из которого выбилась шпилька с потёртыми побрякушками. С той натянутой улыбкой и тяжёлым взглядом, в котором — сотни несказанных слов. И она вдруг спрашивает, почти шепотом: — Что такое? — в голосе звучит едва уловимая тревога. Джокер моргнул, проглотил ком в горле и, наконец, вернулся. Чуть нахмурился, сделал шаг ближе и потянул руку к её волосам. Словно машинально — пригладил выбившиеся пряди. Пальцы на секунду задержались — он боялся, что Джи Ён исчезнет, если отпустить. А потом — склонился и поцеловал её в макушку. Легко, сдержанно, но с теми миллионами чувств, что он пока не умеет выражать иначе. — Пошли, — тихо бросает он, словно ничего и не было. Отперев дверь, впускает её внутрь — в свою жизнь, в свою память, в свои страхи и тепло. Та едва успевает шагнуть на прохладный, чуть скрипящий пол, как из гостиной с хлопком вылетают двое — будто держали засаду с самого начала. — Нуна, ты была великолепна! — первым врывается Джинсу, патлатый белокурый вихрь в свободной футболке, размахивающий руками так, будто это он только что покрасовался на гонке. — Мы смотрели трансляцию — состязание с Учихой!  Следом, чуть скромнее, выходит Тэхун. Он выше и тише, чем остальные, с темными глазами и всегда каким-то напряженным взглядом, будто боится шуметь лишний раз. — Я и не знал, что ты так на велике гоняешь, — с неловкой полуулыбкой тянет он, почесывая затылок. — Она в школе постоянно тырила велик у Хёка-хёна! — не унимается Джинсу, кивая на Джи Ён. — Это тот, что теперь Жнец! Помнишь? Девушка лишь коротко усмехается, чуть натянуто, но не менее искренне. Бледная, уставшая, но сияющая семейным теплом. Она благодарит ребят кивком головы, а потом — легким «спасибо», почти шёпотом. И в этот момент из ванной появляется последний участник сборища — Ки Мён. Младший из всех, с взъерошенной чёлкой и парой выпавших молочных зубов. Он берёт паузу, поджимает губы, будто размышляет, и наконец выпаливает: — Йо-о-оу, чёткая гонка была! Но вы всё равно лохи: красноволосый-то победил! В коридоре на секунду повисает гробовая тишина, Тэхун шлёпает Ки Мёна по затылку, Джинсу вздыхает. Джи Ён же опускает голову, пряча смешок. — Да уймись ты! Нормальная гонка была! — восклицает Джинсу, который за свою старшую сестрицу горой стоит. А Ха Джун всё это время стоит в стороне. Сумки у его ног, руки в карманах, взгляд — на трёх сорванцов, что довольно топчутся у порога. Накормленные. Весёлые. В безопасности. Счастливые. Он спокойно выдыхает впервые за весь день и только потом закрывает за собой дверь. Она едва захлопнулась, как Джи Ён с Джокером начали разуваться. Обувь предательски скрипела, усталость свисала с плеч, а мирную атмосферу нарушил только странный, обожжённый запах. Девушка нахмурилась, резко подняла голову и принюхалась. — Что тут сгорело? — с сомнением в голосе произнесла она, приподнимая бровь. В ответ — заминка. Ки Мён уже раскрыл рот: — Ну, мы решили повторить рецепт кекса в микроволновке, а он сго… Тэхун в панике заткнул брату рот ладонью и торопливо начал пятиться в сторону своей комнаты, уволакивая брыкающегося мальчишку за собой. — Э? Вы чё, кидануть меня решили?! — возмутился Джинсу, показушно вскидывая руки. Он обреченно нахмурился, сделал щенячий взгляд и, аккуратно подойдя к сестре, вытянул губы в виноватой улыбке: — Ну… мы всё убрали. Просто запах выветриться не успел… Джи Ён измучено выдохнула. Вот он — её Джинсу. Такой неловкий, белокурый, уже почти взрослый, но всё равно — её маленький братишка. И в этот момент сиреневые очи потускнели. В памяти на мгновение всплыл другой образ — тот же Джинсу, только крошечный, с растрёпанными волосами, в застиранной пижаме, прижимающийся к её боку, пока снаружи гремел голос их отца. Джи Ён помнит, как ему не было ещё и пяти, когда она впервые закрывала его от тени ремня. Как прятала под кровать и сама садилась у двери, чтобы обратить всю ярость взрослых на себя.  А потом — тот год, когда ей пришлось уехать.  Тогда Джинсу остался один в самом настоящем аду. Только потом он признался, что несколько раз ночевал на улице, когда не мог больше терпеть.  И сердце китаянки надломилось окончательно. Сейчас же он стоит перед ней, крепкий, высокий. «Уже выше меня…» Его глаза — всё такие же тёплые, как в детстве, но в них поселилась взрослая осторожность.  «Ты всегда старался выглядеть взрослым…» Но для неё он всё ещё — её Джинсу. Мелкий сорванец, который всю жизнь ходил за ней по пятам. Джи Ён вдруг шагнула вперёд и крепко обняла брата, прижимая к себе всем телом, уткнувшись лбом в его плечо. — Ты так вырос, — прошептала она на китайском, почти срывающимся голосом. Белокурый в миг растерялся, замер, будто от неожиданности. Потом чуть поддался вперед, неловко приобнял сестру в ответ, чувствуя, как его руки уже ложатся ей на плечи сверху — он правда был выше.  Он понял это вдруг. Он больше. Сильнее. — Не начинай, — пробормотал Джинсу, стараясь не показать, как у него перехватило дыхание. Но в этот момент он осознал: теперь он должен быть тем, кто защитит. Джокер смотрит на них — на Джи Ён, укрытую его джинсовкой, на мелкого проказника Джинсу, что тянется к сестре с застенчивой улыбкой. И сердце содрогается. Он чувствует, как в груди поднимается что-то тёплое и пугающее. Потому что это — настоящее. Потому что он больше не просто уличный боец и не тот, кого боится каждый угол в Хондэ. Он — часть чего-то… живого.  Он часть семьи. Джи Ён, словно почувствовав его взгляд, стягивает с плеч джинсовку — с его запахом, теплом, весом — и аккуратно вешает одежду на крючок. Проходит к кухонной столешнице, зевает украдкой, прикрывая рот ладонью. — Ну, кексом вы не наелись точно… — бормочет она, открывая холодильник. — Сейчас приготовлю вам хороший перекус перед сном. Слова звучат буднично, но в них — забота. Настоящая, та, что не кричит и не требует. Та, что просто есть. Джинсу всё ещё топчется у порога, перекидываясь взглядом с сестры на Ха Джуна, но потом спрашивает с той же неловкой искренностью: — А ты не устала? Джи Ён не поворачивается, лишь кивает в сторону: — Неа. И вашего хёна накормлю, чтобы голодный не остался. Она усмехается, но даже в тусклом кухонном свете видно, как блёкла эта улыбка. Как у неё дрожат пальцы, пока она достаёт яйца из холодильника.  Она еле держится на ногах, но продолжает — как делала всегда. — Джинсу, иди к Тэхуну с Ки Мёном. Я позову вас, как всё будет готово, — бросает она брату. Тот ещё немного мнётся, но всё же уходит, бросив на старшую сестрицу взгляд, полный чего-то давно не ребяческого — заботы, тревоги, взрослости, которую слишком рано пришлось на себя надеть. А Ха Джун так и остаётся стоять в коридоре, даже не двигаясь. Он смотрит, как маленькая, хрупкая фигура хлопочет на кухне, прядь выбивается из её пучка, соскальзывает на щёку. Она сдувает её, как делала это постоянно — та же привычка, та же тихая стойкость. Он любит её. Не как кого-то, кого нужно спасать. А как того, кого нельзя потерять. Когда Джинсу скрывается за дверью, и в квартире воцаряется полумрак, напоённый уютом, остаточным запахом сгоревшего теста и лёгким потрескиванием лампочки на кухне. Джи Ён уже подняла нож, намереваясь нашинковать какие-то дешёвые овощи — не огурцы, конечно. Их она на дух не переносит и особенно боится их резать.  Но, как только её пальцы коснулись пластиковой ручки, за спиной появился Джокер. Молча. Тихо. Он просто подошёл — как тень, как защита. Его длинные пальцы обвивают её ладонь и аккуратно забирают нож. — Ты идёшь отдыхать, — голос Ха Джуна звучит ровно, почти отстранённо, но под этой маской — глухая, загнанная глубоко внутрь забота, которую он не умеет выражать словами. Он стоит слишком близко. Слишком тепло. Слишком надёжно. — Я должна приготовить вам поесть, — почти шёпотом отвечает Джи Ён, и на её лице появляется та самая мимолётная маска тревоги, будто он сейчас разочаруется.  Уйдёт. Оставит. Потому что так было всегда: чтобы её не бросили, она должна быть удобной, сильной и улыбчивой. Заботливой. Она не имеет права на слабость — так говорила её мать. Та, что бросила. И та, что не вернулась. Джи Ён даже не оборачивается — боится, что если посмотрит ему в глаза, то сломается. Парень же делает шаг ближе. Большие ладони — такие, какими он ломал челюсти на ринге — осторожно ложатся ей на плечи. — Ты никому ничего не должна, — говорит Джокер.  Его голос всё так же хрипло-глух, но в нём нет и тени упрёка — только правда. Девушка замирает, её дыхание сбивается. И тогда он медленно, осторожно притягивает её к себе — в те объятия, в которых нет никакого давления. Только тепло. Он целует её в лоб, чуть задерживаясь, будто молча извиняется за всё, что ей пришлось пережить. А потом гладит её спину, аккуратно, почти незаметно — в том ритме, каким мать гладит своего ребёнка после кошмара. Она не говорит ни слова. Только вдыхает — глубоко, с надрывом. И впервые за долгое время позволяет себе ничего не делать. Потому что теперь — она не одна.

***

Дверь в спальню захлопнулась за ними с глухим щелчком, приглушая шум из гостиной. Дом, несмотря на маленькие размеры и кое-где облупленные стены, наполнялся мягким теплом приближающейся ночи. За окном затихал Сеул — неоновый свет едва пробивался сквозь плотные занавески, а в окна уже стучал тонкий ветер с грозой на кончиках пальцев. Ветер, несущий собой июньскую влагу, задувал в открытый балкон, тихо шелестя тканью и принося запах ночного дождя. В комнате было прохладно, но не слишком — ровно настолько, чтобы захотелось тишины, пледа и чьих-то теплых рук. Ха Джун аккуратно поставил на пол спортивные сумки и, не говоря ни слова, принялся их разбирать — в одной бутылка с наполовину выпитой водой, в другой сменная одежда, влажное полотенце, мятая упаковка от протеинового батончика и какие-то безделушки: перчатки, обмотка на руль, ключи. Позади него раздался мягкий вздох. — Прости, — тихо произнесла Джи Ён и стянула через голову футболку, оставшись в черном облегающем спортивном топе. — Этот блядский топ… помоги, пожалуйста. Он… слишком тугой: я не смогу сама снять. Ха Джун развернулся к ней, приподняв бровь. Он увидел, как она слегка неловко поднимает руки вверх, обнажая ребра и линию талии. Под тугой тканью топа ее грудная клетка казалась зажатой, как в ловушке. Он подошел сзади и медленно коснулся ее спины. Пальцы невольно задержались — под лямками топа кожа была истерта до красных полос, местами чуть вздута. Джокер резко втянул носом воздух. — Зачем ты надела эту фигню? — голос звучал низко, почти глухо. За спокойной интонацией прятался гнев. Не на нее — на сам факт. На обстоятельства. На этот мир, в котором она должна сражаться даже с одеждой. — Ну… неудобно было бы ехать в обычном лифчике, — слабо усмехнулась она. — Там косточка торчит. А этот хоть держит всё на месте. И я думала, так будет… лучше. Ха Джун медленно стянул с нее лямки, стараясь не задеть воспаленную кожу. Руки у него были холодные, но прикосновения — такие бережные, будто он трогал фарфор. Взгляд светлых очей скользнул по покрасневшим полосам и задержался на них дольше, чем следовало. Он не сказал больше ни слова, но внутри всё сжалось: за нее, за это безумное соревнование, за этот город, где они вынуждены быть сильными даже в мелочах. Он аккуратно стянул с нее топ и бросил его на кровать. Потом провел ладонью по её спине — от плеч до поясницы, медленно, почти с благоговением. Джи Ён вздрогнула. — Ты хоть когда-нибудь думаешь о себе? — прошептал он. Не укоряя. Просто не понимая. — Думаю, — устало вздохнула Джи Ён. — Просто редко. Ткань топа уже лежала забытой кровати, а Джи Ён осталась стоять перед Джокером в одних лишь спортивных штанах. Линия ключиц, шея, усыпана родинками даже сзади, плечи — всё открыто, беззащитно. Она стояла к нему спиной… и вдруг вздрогнула. Осознание обрушилось резко, как холодный душ.  Спина. Шрамы — два длинных, кривых рубца от лопаток до поясницы. И татуировки — жесткие, контрастные, вытравленные чернилами боли и памяти. Метка якудза. Метка, от которой она никогда не избавится. Резко, почти в панике, Джи Ён разворачивается, мигом прикрывая грудь руками и отводя взгляд в сторону. — Не смотри… — шепчет она. Голос ее дрожит, в нем почти слышен стыд. Ха Джун не шевелится, смотрит на нее спокойно, внимательно. — Почему? Она закусывает губу, глаза опущены. Ресницы подрагивают. — А ты типо не знаешь?. — голос глуше. — Это же… уродливо. Его брови хмурятся. Он делает шаг ближе и кладёт ладони ей на плечи. Большие, крепкие, уверенные руки. Пальцы касаются кожи слишком осторожно. — Врёшь, — тихо произносит он. Она почти перестает дышать. Джокер тянет ее к себе, легко, но настойчиво. И она сдается — убирает руки от груди, позволяя себе опереться на его, ладонями. Сердце колотится. Кожа Джи Ён болезненно бледна, а под пальцами она чувствует жар его тела, ритм пульса. Парень не медлит — целует её. Глубоко. Тепло. Без слов. И это не просто поцелуй — это обещание: «Я здесь. Я рядом. Я принимаю все твои старые раны». Джи Ён сначала замирает, но потом мягко прижимается к Джокеру в ответ и ладонями касается его лица — обрамляет, будто что-то хрупкое. Холодные девичьи пальцы касаются его шрама: от губ и до самого уха. Нежно, бережно. Она будто хочет стереть ту боль, что оставил кухонный нож руками его тирана-отца. И Ха Джун едва не дрожит от этого прикосновения. Губы снова находят друг друга — и в этот раз поцелуй глубже, тяжелее. В нём накопленная страсть, страх потерять, долгие годы одиночества. Джи Ён делает резкий выдох, когда Ха Джун вдруг, без усилия, прижимает её к себе, а спиной — к холодной поверхности двери. Её хрупкая фигура утопает в его объятиях. Она чувствует его ладони — одна крепко удерживает ее талию, вторая медленно скользит вверх по ребрам, а потом осторожно ложится на грудь. Пальцы сжимаются — не грубо, не поспешно, а с уважением и желанием. И девушка тихо стонет. Сдержанно, но искренне. На секунду тишина. Лишь ветер за окном да их дыхание. Он смотрит на неё сверху вниз, будто проверяя, не зайдет ли слишком далеко. А она — с закрытыми глазами, доверчиво подставляет лоб его губам. Ха Джун целует её снова — уже нежно. И шепчет ей, почти неслышно: — Дзэн Мэй. Комната утопала в мягком полумраке. За окном сгустились тучи — небо над Сеулом наливалось свинцом, и где-то вдали уже раздался первый раскат грома. Узкая полоска уличного света скользила по полу, по стене, задевая едва освещённые лица двух молодых людей, чьи сердца сейчас бились в унисон. Джокер, нависая над китаянкой всем своим крупным и мощным телом, чуть наклоняет голову в бок, чтобы углубить поцелуй. Он дышит тяжело — мягко, настойчиво, глубоко. Его ладони, грубые от уличных боёв, но сейчас удивительно нежные, уверенно обхватывают уже обе её груди. Тепло от его пальцев пронзает Джи Ён до самых лёгких, и она почти задыхается в этом вихре ощущений. На секунду он отстраняется, чтобы вытащить шпильку из её растрёпанных волос. С тихим звоном она падает на пол, и тёмные, густые пряди с лёгким шелестом соскальзывают вниз, касаясь её поясницы. Джокер чуть сдержанно улыбается уголком губ, откидывает волосы с её шеи — и целует туда, в самую её уязвимость. Разница в росте заставляет парня сильно наклониться. Джи Ён же не может устоять — она невольно прогибается в спине, вжимается головой в дверь, подрагивая от этой волны близости. Её губы раскрываются в сдавленном вдохе, который больше похож на тихий стон. Внизу пульсирует, а сердце пытается вырваться наружу — и не только у неё. Ха Джун же в этот момент не видит никого, кроме неё. Эти шрамы, эти тату, это хрупкое тело, это тёплое дыхание, прижимающееся к его губам — она вся, как огонь под кожей. Джокер тянется вниз — его ладонь ложится на внутреннюю часть её бедра, пальцы медленно скользят ткани спортивных штанов, вызывая дрожь. И именно тогда, словно в холодной вспышке, Джи Ён резко возвращается в реальность. Она упирается ладонями в грудь Джокера, дыхание всё ещё сбивчивое, и шепчет: — Малые… Мы должны их накормить. Словно по щелчку, Ха Джун замирает. Его глаза расширяются, и по лицу проносится волна осознания. Он выпрямляется, стараясь не показать внезапного смущения, но всё тело выдаёт: Ха Джун растерян, ему стыдно, он едва не потерял контроль. — Я… это… не специально, — выдыхает он, неловко трепля себя по волосам, не зная, куда отвести взгляд. — Прости. Где-то за окном вспыхивает первая молния. Комната на миг озаряется серебром. А в полумраке — двое, чьи сердца стучат слишком громко… и слишком синхронно. Джи Ён тут же неловко прикрывает грудь руками, стараясь не встречаться с ним взглядом. Щёки её пылают, как раскалённые угли, и дыхание всё ещё прерывистое. В комнате стоит тишина, нарушаемая только далёким рокотом надвигающейся грозы. Высоченный Джокер выглядит, как виноватый школьник: он опускает глаза, почесывает затылок и будто впервые в жизни не знает, куда себя деть. Казавшийся всегда ледяным и неуязвимым, сейчас он выглядит чертовски живым — и таким же растерянным, как она. — Ты… голодна? — всё же спрашивает он, немного глухо, но стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Я сделаю тебе и младшим gyeran bap.  — Гёран пап? — переспросила Джи Ён с мягкой полуулыбкой, всё ещё прикрываясь. — Варёный рис с жареным яйцом и соевым соусом? Ты прям как корейская бабулька… Джокер вновь смущается, но глаза у него всё ещё серьёзные — не может отогнать из головы, как девушка прижималась к нему, как стонала ему в губы, и как сразу же после этого отдалилась, будто испугалась не его — себя. — Нет, — тихо продолжает Джи Ён, слегка выдохнув, — я не голодна. Как схожу в душ, приду к вам посидеть. Нужно ещё проверить успеваемость Джинсу… он, как обычно, говорит, что всё под контролем, а потом хватается за голову перед контрольными. Китаянка улыбается чуть криво, пряча в шутке беспокойство, а Джокер кивает, будто запоминая, что нужно тоже заглянуть в тетрадки своих братьев. Его взгляд всё ещё не отходит от неё — не от девичьего тела, не от рисунка змеи на левой руке, а от того, как Джи Ён держится, пряча усталость за заботой, а тревогу за делами. — Тогда… — он отворачивается, направляясь к двери, — Я пойду. Сделаю гёран пап, пока они дом не сожгли со своими кексами. На тебя тоже сделаю порцию. — Но я не… Уже на пороге Джокер замирает, не поворачиваясь к ней, и нагло перебивает. — Помолчи. Тебе нужно поесть после заезда, — краснющая Джи Ён уже хочет возмутиться, как парень продолжает уже чуть тише: — И… если… захочешь, чтобы я помог — просто скажи. Он выходит, и тихо прикрывает за собой дверь. За окном гроза набирает силу, отдаваясь яркими всплесками молний в небе. Джи Ён остаётся стоять одна — полураздетая, взъерошенная, с горячими щеками. Она смотрит на закрытую дверь и проводит ладонью по спутанным волосам. Да, между ними ещё много секретов. Ещё много невысказанных желаний, тревог и границ. Но они уже двигаются — медленно, осторожно, но друг другу навстречу. И может быть, уже совсем скоро гроза уйдёт… А сердца, что бьются в унисон, наконец научатся говорить.

***

Снаружи уже вовсю грохотала гроза. Тяжёлые тучи спустились над столицей, небо каждые пару минут разрывала слепящая молния, а следом — тяжелый, глухой раскат грома, от которого дрожали окна. Дождь барабанил по карнизам и подоконникам, будто кто-то сверху бессовестно бил ложкой по кастрюле. Холодный, сырой ветер завывал где-то в вентиляции, змеился по углам улиц — но внутри, в старенькой квартирке, царило удивительное тепло. Комнату освещал мягкий жёлтый свет лампы под потолком, пахло жареным рисом, перцем и чесноком. На полу, за традиционным корейским столиком на низких подушках, в полулежачем состоянии сидели младшие. Как всегда — трое шумных, громких, но таких родных. — Ки Мён, ну ты реально три яйца в себя всадил?! — возмутился Джинсу, хлопая ладонью по столу. — Тебе что, мало? — Я расту! — надменно выдал Ки Мён, поправляя свою челку. — У меня, вообще-то, формируются мышцы! Слышал что-то про пубертат?! Нет?.. Ну дак по тебе и видно! — Чё сказал?! — белокурый угрожающе направил деревянные палочки острым концом в сторону забияки. — У тебя формируется только живот, — буркнул Тэхун родному брату, жуя с полузакрытыми глазами. А вот напротив них, скрестив ноги и в первый раз за день расслабившись, сидела Джи Ён. Она смачно набила щёки гёран папом, так что немного походила на хомяка, а потом блаженно прикрыла веки и протянула: — Это так вкусно… Ты молодец. — Конечно. Твой любименький молодчинка Ха Джун-и же готовил… — усмехнулся Джинсу, нарочно придавая имени ласковой формы. — «О, Ха Джун! Я так тебя люблю-у-у… иди поцелую!» — издевался над девушкой Ки Мён, многозначительно подмигивая целых три раза. — Ну ладно… — тут же притих малец, поймав на себе устрашающие взгляды старших, — наш хён реально круто готовит. Настоящий мастер! Ха Джун, сидящий напротив, и головы не поднимал. Он давно доел, ведь жевал быстро, как всегда — будто не ужинал неделю. От похвалы он лишь слегка откинулся назад и опустил взгляд, скрывая смущение. Слишком громко это звучало — «вкусно», «ты молодец». Он к такому не привык. И тут рядом раздаётся короткий смешок — тёплый, совсем тихий. Джи Ён, чуть подавившись рисом, смеётся, прикрывает рот ладонью и аккуратно гладит второй рукой Джокера по плечу. — Ну не смущайся ты так. Ты правда хорошо постарался. Парень тут же отводит взгляд в сторону, уголок его губ чуть дёргается вверх. А за окном — ещё один раскат грома, а здесь — уют, смех, и одна тарелка риса, которую доедают все по очереди. И никто не говорит вслух, но каждый чувствует: в этой тесной квартире стало больше, чем просто тепло. Здесь становится по-настоящему безопасно. Младшие наконец доедают свои порции, с громким “Уа-а-а!” и синхронными падениями на спину на подушки у стола. Джинсу лежит с руками на животе и театрально стонет: — Всё… я отдал Богу свой желудок. Прощайте… — Ну ты и свинья, — бурчит Ки Мён, по привычке вылизывая ложку.  — Умолкни! — хохочет Тэхун, — Хотя… в чём-то ты прав. — Эй?! — тут же прорывается белокурый. Среди всей этой какофонии звона посуды и голосов, Джи Ён, тоже доев последний кусочек, аккуратно ставит свою миску на стол. Она мягко выдыхает, откидываясь назад, и тихо тянется всем телом, будто расслабляя каждый напряжённый мускул. Большой лонгслив Джокера сползает с плеча, и она машинально тянет его наверх. — Ну, — говорит она, — теперь, когда вы сыты, можно спокойно убираться. И прежде чем кто-то успевает возразить, она уже ловко собирает миски и палочки, поднимается на ноги и, будто зная, что вот-вот на неё налетят, ускоряется к кухне. Джокер хмурится сразу. Глубоко. Резко. Грозно. — Опять, — бурчит он себе под нос. Он встаёт. Малые — тут как тут, застыв на месте. Ки Мён наклоняется к Тэхуну и Джинсу и с беззвучным ржанием шепчет: — Кому-то сейчас будет пиздец… но я ещё не разобрался, кому именно. В кухне уже шумит вода. Джи Ён закатала рукава, закрутила пучок покрепче и привычно терла губкой первую миску. И только подняла глаза — в отражении окна уже виднелся Ха Джун, огромный, мрачный, с тенью над бровями. — Ты что, издеваешься? — выдает он, спокойно, но с легким непониманием. Джи Ён оборачивается через плечо, в лице ни капли страха — только упрямство. — Ну а что, кто-то же должен… Но не успевает договорить, как Джокер резко подходит, хватает её за руки, всё ещё мокрые, с губкой, и оттягивает от раковины. — Сказал же тебе: ты сегодня отдыхаешь. — Я отдохнула, — дерзит она. — А посуда сама себя не… — Помолчи, — отрезает он, не отпуская девичьи кисти. Китаянка же закатывает глаза, но видно — где-то внутри ей приятно, что за неё так беспокоятся. Тихо бурчит на китайском себе под нос, от злости и смущения, а в комнате раздаётся сдавленный смешок: — У-у-у, нуна ругается… — ржёт Джинсу, — А мне постоянно мозги за плохие слова треплет. Он, не отпуская рук Джи Ён, вводит её обратно в гостиную как самого настоящего арестанта. Руки в крепком захвате за спиной, головой к полу. Она — надутая, но без особого сопротивления, лишь кидает через плечо ему гневные взгляды. Джокер усаживает её на диван. — Посиди. — Что, как собака? Ха Джун нагло отворачивается, идёт мыть посуду сам. А она, подперев щеку рукой, смотрит на него из-под лонгслива, с затаённой улыбкой. За окном всё громче сверкает молния, снова грохочет гром. Но в квартире — уют. И покой. И один слишком мрачный упрямец, что вытирает тарелки, потому что не может позволить любимому человеку уставать.

***

Это всё та же квартира. Та же маленькая, старая, покосившаяся от лет, с той же кривоватой трещиной у потолка. Тот же поцарапанный традиционный столик, что теперь стоит пустой, с отколотым краем. Тот же диван, на котором недавно смеялись младшие, теперь покрыт рваным пледом и каким-то жирным пятном.  Но в этой сцене нет ни гёран папа, ни хихиканья Джинсу. Ни одного огонька тепла. В углу комнаты, там, где раньше мягко падал уличный свет, съёжился тёмноволосый мальчик лет одиннадцати. Ха Джун. Ещё не «Джокер». Он сидит, обхватив худыми руками колени, весь сжавшийся, словно хотел исчезнуть. И лишь его глаза — светлые, почти чужие к этому тусклому миру — выглядывают из-под длинной челки, следя за происходящим, не моргая. На полу кухни, упав на колени перед плитой, черноволосая женщина пытается отдышаться от боли. Тонкая, измождённая. Вся в синяках, в домашней рубашке, что слетела с плеч. Она дрожит, но не плачет — слёзы у неё давно высохли. Сзади, как неожиданная вспышка молнии среди чёрного неба, возвышается мужчина — огромный, с сединой на висках, тяжёлым пивным запахом и затуманенными очами. Его рука, грубая и широкая, впивается в женские волосы, натягивая их до предела. Он орёт так, что даже посуда в шкафах сотрясается: — Какого хуя ужин ещё не готов?! Я, значит, впахиваю как скотина на заводе, а ты, сука, даже приготовить хавчик вовремя не можешь?! Ты, блядь, для чего вообще мне нужна, а?! Женщина не отвечает. Она лишь чуть хрипит, стиснув зубы. — Бесполезная ты мразь! — шипит мужчина, наклоняясь ближе к её лицу, пока его пальцы невыносимо тянут длинные чёрные волосы. — Посмотри на меня! Смотри мне в глаза, когда я с тобой разговариваю! Женщина медленно отворачивает голову, но не от страха — скорее, от принятия. Словно она уже сломалась, давно. А в углу — мальчик, будущий Джокер, не двигается. Он не плачет. Он молчит. Только глаза его становятся чуть темнее. Медленно, невыносимо тягуче. Он боится. Он ненавидит. И где-то глубоко внутри, в этой заледеневшей детской душе, зреет первое обещание: "Однажды я тебя убью". — Поднимайся, слышишь?! — прорычал глава семьи, сжав кулаки. Женщина, слегка шатаясь, попыталась встать. Тонкие ноги дрожали, будто её скелет держал вес в сотню килограммов, а не своё хрупкое тело. Бледные руки тряслись, лицо было опущено вниз — она не смела смотреть вверх, не смела встретиться с ним глазами. И вдруг — хлопок. Звонкий, режущий, как выстрел. Мужская рука с такой силой ударила Сок Ён по лицу, что она тут же рухнула на пол, скользнув щекой по холодным доскам. На белый пол тут же брызнула разводка крови. Женщина прижала ладонь к разбитой губе, пытаясь унять стон боли, что невольно вырвался из груди. А в углу — всё тот же мальчишка с со светлыми глазами. Ха Джун. Он не сдвинулся ни на миллиметр, но внутри — тело ломало на части. Плечи дрожали — от того, что было слишком много чувств сразу: Боль. Ужас. Гнев. Страх. И ненависть — огромная, чёрная, вязкая, как нефть, залила его сердце. Сделай хоть что-то. Встань, защити её. Прыгни на него, укуси, воткни в него нож — ты же видел, где лежит нож! Но он не шевелился. Он не мог. "Ты слабый", — раздался внутри голос.  Противный, хриплый. "Ты всегда был слабым". И с этим голосом — воспоминания, всплывающие, как ржавые железяки из глубины грязного омута: «Ты должен был сдохнуть ещё в утробе своей матери, урод». «Когда ты родился, нужно было схватить тебя за ноги и разбить твою тупую младенческую голову о плитку!» «Лучше бы она сделала аборт. Мне бы не пришлось смотреть на твою жалкую рожу». Каждое слово — будто ржавый гвоздь в позвоночник. Каждая фраза — камень на светлую, детскую душу. Ему было тогда шесть. Или, может, пять. Он уже не помнил. Но он помнил лишь одно — как научился не плакать, потому что слёзы делали только хуже. Вдруг: …грохот. Не гром с неба — кулак отца обрушивается на грязную столешницу, заставляя посуду подпрыгнуть и тут же со звоном осесть. Мужчина резко разворачивается и, шатаясь, с перекошенной от ярости мордой, идёт к двери в детскую. Шаги тяжёлые, как будто каждый топот — удар по сердцу Ха Джуна. — Я вас всех… ВСЕХ, СУКА, НЕНАВИЖУ! — громила втягивает воздух, продолжает: — Нахуя мне вообще нужно было тебя ебать, Сок Ён?! — орёт он в сторону матери, валяющейся на полу. — Чтобы что?! Чтобы детей у нас было аж двое?! Чтобы ты плодила мне этих говнюков?! Мальчик не двигается. Он всё ещё сидит в тени. Он всё ещё маленький. Но внутри него уже что-то встало с колен. Не сегодня. Не сейчас. Но однажды — он встанет. И тогда отец не успеет даже понять, за что его убили. Дверь в детскую распахивается с грохотом, и мужчина уже готов влететь внутрь — орать, ломать, хватать за шкирки, но вдруг… резко замирает. Прямо перед ним — тонкая, худая, но неподвижная фигура. Старший сын. Ха Джун стоит чуть дрожа, бледный как мел, с зажатыми кулаками по швам. Мальчишеский голос — еле слышный, но твердый: — Не трогай… братика. Он маленький. Пожалуйста, не трогай его. Он едва дышит. Кажется, легкие отказываются работать. Внутри всё содрогается словно в приступе, но он стоит. Не для себя. Для них. Для матери и младшего брата. Отец выдает рык, словно разъяренный зверь, но не бьёт сразу. Он всматривается в сына и… смеётся. Жестко, хрипло, нарочно ядовито. — Сгинь, сдохляк. Ты себя-то видел? Жалкий червяк. Матери помочь не можешь — встал тут, герой нашёлся, — он отталкивает мальчика плечом, будто бы стряхивает с себя пыль. — Какой от тебя толк? Ты хоть драться умеешь? И тут Ха Джун тускнеет. Словно кто-то в нем повернул рубильник, и свет в душе окончательно погас. "Ты хоть драться умеешь?" Это отзывается эхом внутри, переплетаясь с воспоминаниями:  «Ты чёрт, Ха Джун, понял? Даже ударить нормально не можешь!» «Чё, маменькин сынок? Опять под юбкой прятаться будешь?»  «Слышь, молчун, если будешь дальше глазки строить, как девчонка, тебя тут никто не пощадит!» Пыльное футбольное поле. Толпа мальчишек. Липкая грязь на губах, когда его снова валят на землю. Ха Джун никогда не умел быть частью этого мира. Он не кричал, не хохотал, не хамил учителям. Не обижал девочек, любил уличных котов и старался быть хорошим. Он молчал. И за это его били. Потому что он другой. Он отличался. А сейчас Ха Джун стоит, словно уже давно мертвец. Лишь синие пальцы шевелятся. Тонкие, с заусенцами от вечного грызения ногтей. Он не может ударить, но может стоять, держаться на ногах и не дать ему пройти. Отец рявкает что-то ещё, но Джун уже не слышит. Он весь — внутри себя. Где темно. Где холодно. Где никого. Где он выживает. И одна мысль зажигается в груди, как первая искра перед пожаром: "Никто не спасёт тебя, Ха Джун. Никто, кроме тебя самого". Комната теряет воздух. Каждое движение — как через вязкую воду. Мир тонет в звуках грома и глухого дыхания. Одинокая лампочка противно мигает в крохотной гостиной, соединенной с кухней. Ха Джун стоит в дверном проёме, втиснутый между двух вселенных — одна позади, где уже тихо хнычет от страха брат, и одна впереди, где стоит монстр в теле родного отца. Мужчина приближается. И мальчик — не может пошевелиться. Грудная клетка как в тисках. В голове звон. Ноги ватные. Руки дрожат так, что пальцы слабо царапают бедра. Он хочет закричать, ударить, закрыть уши — но не делает ничего. «Я не могу даже моргнуть… не могу дышать… Если он ударит — я упаду. Я боюсь. Блять, я так боюсь…» И в эту секунду, как шепот из другого мира, всплывает нежный материнский голос. Тихий, надтреснутый, где-то в тишине ночи — когда всё было чуть спокойнее: "Ты у меня сильный, Ха Джун-и… Просто маленький ещё совсем". "Ты не должен защищать меня от папы… Я сама виновата… Но, пожалуйста… пожалуйста, не бросай Тэхуна. Что бы ни случилось. Он ещё меньше тебя…" Эти слова — будто нож по сердцу, жгут, потому что Ха Джун знает: он слаб. Он ничего не может сделать. Ни для неё, ни для Тэхуна, ни для самого себя. Мальчишка стоит, прибитый к полу собственной трусостью. И в этом отчаянии, в этой чудовищной тишине внутри себя — он клянется. «Когда-нибудь я стану сильным». «Я вырву себе силу, даже если нужно будет сдохнуть ради неё». «Я убью тебя». «Я отомщу. Тебе — за каждый крик. За каждую разбитую тарелку. За каждую слезу мамы». «Я отомщу всем, кто смотрел на меня сверху вниз. Всем, кто пинал, когда я лежал, заливаясь кровью».   «Я заставлю их бояться. Я буду сильнее каждого из них». «Пусть я не чувствую радости. Пусть мне страшно. Пусть мне больно. Но когда-нибудь ты посмотришь на меня — и поймёшь, что проиграл». «Я стану кошмаром для таких, как ты». «А ещё… Я никогда не брошу своего брата. Никогда».  Рука отца тянется вперёд. Его пальцы, как тиски, почти дотягиваются до худого плеча сына — и в этот момент впервые в жизни Ха Джун шагнёт вперёд сам. Он не ударит. Не закричит. Но в его светлых очах уже нет страха. Лишь серая пустота и что-то ещё. Что-то страшное.

***

Что-то не так. Сон? Нет… Я снова здесь. Холод. Сырость. Мир бьётся, дрожит, как плёнка, трескается и я в нём тону. Глаза озаряет яркая вспышка; мне тяжело дышать. Я сижу на полу, прямо у кровати. Пол липкий от старой крови, и я не помню, чья она. Рука мамы — холодная, прозрачная, как бумага. Пульс… медленный. Каждый удар — как капля, падающая в пустоту. Раз… два… три… А если он остановится? Что тогда?.. Я зажимаю её холодную кисть обеими руками, словно смогу удержать здесь, рядом. Я не сплю. Я не могу спать. Если я засну — мама умрёт. А она… улыбается. Такой странно, едва заметно. Как будто мир её уже не касается. — Ха Джун-и… не обижайся на папу. Я сама виновата. Я была слишком молода и глупа, — светлые глаза тускнеют, но мама продолжает: — Он… говорил, что стоило сделать аборт, но… Ха Джун-и, глядя на тебя, я понимаю, что не ошиблась. Я смогла подарить этому миру хоть что-то хорошее — тебя и твоих братиков.  Я не плачу. Я не имею права плакать. Я мужчина.  Но… почему я хороню свою мать по частям, пока она ещё дышит? — Не бросай их, Ха Джун. Держитесь вместе во что бы то не стало. Сохрани семью. А я и не знаю, что мне ответить. Не могу сказать ни простого «хорошо», ни «я постараюсь».  И я виню себя до сих пор, что промолчал. Виню за то, что не мог переступить через высокую стену страха открыться. Даже перед родной матерью. Треск. Бутылка. Маты. Запах перегара. Теперь я стою посреди кухни, не двигаясь. Грудь сжата, сердце глухо отбивается в горле. Папа снова кричит на маму. Как всегда. Но вдруг — что-то не так.  Я защитил маму. Я закрыл её собой… значит ли это, что я стал сильнее? Нет…  Отец тянется к ящику.  Нож. Я… я стою между ними. Только успеваю выдохнуть:  — Не надо… И его крепкая рука стискивает моё лицо. Он кричит: — Ты… ты не будешь смотреть на меня с такой агрессией, урод… Улыбнись-ка! А дальше всё в тумане: метал рвёт кожу, и я не сразу понимаю. Лишь чувствую, как губы расходятся в стороны, словно мучительно трескаются. Отец отпускает — я хватаюсь за рот, и пальцы проваливаются в пропасть. В мясо. По ощущениям это было сырое мясо. Я не могу закричать. Только шиплю, как мелкий зверёныш. Кровь бьёт изо рта, из подбородка, по шее — будто меня разрезали пополам. — Что… что ты сделал с нашим сыном?! — А ну, заткнись, Сок Ён! Конец. Это конец… должен был быть. Но почему я до сих пор жив? Я уже в другом месте. Стою на улице среди шумной толпы. Мама не проснулась.  Чудища в униформе о чём-то тихо переговариваются. Много людей. Слишком. Свет. Тени. Меня трясёт, но я даже не понимаю почему. Братья рыдают где-то за спиной, а я стою. Держу холодную руку мамы. Уже без пульса. Уже всё. Уже поздно. — Сердце не выдержало. Наверное, стресс. Женщина была совсем истощена…  — Угу… да и ребёнка задело-то как. Заберите его кто-нибудь от матери, а то увозить её уже надо. — Да ты лучше смотри, как этот малец держится. Сонг Хён от него пару раз по лицу даже получил.  — Стоп… почему он морду полотенцем обмотал?..  — Ёб его мать! Да он кровью течёт… Позовите фельдшера! Я не слышу. Я не чувствую лица. Мой рот горит. Но внутри — пустота. И я снова в другом месте. Это школа. Мой класс. Доска, скрип мела. Тихий шепот за спиной: — Он шизик. — Слышали, он батю порезал? — Нет, это батя его. — Ага, мне тётка рассказывала! Говорила ещё, что он возле бандитов каких-то крутится. А она врать бы не стала! Я иду по коридору, тени отступают. Никто не смеет смотреть мне в глаза — боятся. А мне… всё равно.  Я больше не человек. Я вопрос без ответа. Зима. Снег. Знакомая улица. Я иду домой, шрам всё ещё саднит. Снял бинты, теперь пусть смотрят. И тут — малыш. Маленький совсем. Улыбается. Без страха тычет на моё лицо: — Уаууу! Хён, ты как настоящий Джокер! Ану-ка, улыбнись!..  Я замираю, лёд сдавливает грудную клетку. Улыбка рвёт кожу, но я не могу. Этот мальчик не знает: он видит во мне крутого злодея из телика. А я — чудовище. Я — ошибка. Это я во всём виноват… Это из-за меня умерла мама… Я должен был её защитить… Я должен был убить того ублюдка… замучать до смерти. Тэхун, Ки Мён… остались без родителей. Из-за меня. Мы в долгах из-за похорон… это я виноват. Я виноват… меня должны были убить сразу же после рождения. Ударить головой об плитку, как говорил папа. Я… я… я… это всё я.

***

Глубокая ночь душила комнату, как плотное чёрное одеяло. За окном глухо постанывал ветер, срывая с карниза что-то лёгкое, и где-то вдалеке монотонно лил дождь. В неосвещённой квартире тишина — липкая, вязкая, от которой не было спасения. Ха Джун резко вскакивает с кровати, подброшенный страшным кошмаром. Рука рефлекторно вжимается в грудь, нащупывая дикий стук сердца.  Ему невыносимо хуёво.  В висках стучит, во рту сухо, и словно что-то ломается внутри — воспоминания… они вернулись. Он так долго их глушил, так упорно забывал, что почти поверил — боль осталась в прошлом.  Но прошлое никогда не умирает. Оно просто ждёт. Джокер проводит холодной ладонью по своим светлым, растрёпанным волосам. Его плечи едва заметно подрагивают, но он не плачет. Он не умеет. Не позволено. С детства он знал одно: "Ты не имеешь права быть слабым". И он не слабый. Просто… слишком уставший. Парень несколько раз моргает, всматриваясь в темноту комнаты.  Что-то не так. Сердце делает ещё один скачок, теперь не от страха, а от тревоги.  Пусто. Он медленно поворачивает голову: Джи Ён нет. Половина кровати холодная, одеяло смято. Её запах всё ещё здесь — слабый, привычный, любимый и слишком родной. Но самой её — нет. За месяц их близости Джокер привык засыпать рядом. Сначала было странно: смущение, чужое дыхание, постель, разделённая на две стороны. Но потом… пара вечеров с соджу, пара случайных прикосновений, её тихий смешок, когда он пододвинулся ближе, и то, как она инстинктивно пряталась у него под боком, будто чувствуя в нём спасение. Он привык чувствовать её — холодные ладони, что крепко обнимали его во сне. Он привык, что во тьме есть кто-то живой, мирно спящий, а не мёртвый. А теперь он один. И это чувство, забытое, выжженное годами — пустота — накрывает с новой силой. Ха Джун резко встаёт, и половицы чуть поскрипывают под его тяжёлым шагом. Тело всё ещё гудит от кошмарного сна, но разум уже бьётся в панике. — Джи Ён? — шепчет он холодно, сдержанно, почти беззвучно. Но внутри боится, что тьма ответит чем-то иным. Ночной воздух кажется ледяным, и даже знакомая обстановка вдруг становится чужой, как в дурном сне. Пустая квартира. Пустая кровать. И сердце, что стучит слишком громко. Где она? Джокер стоит в полутемной комнате, когда вдруг ловит себя на мысли — звук дождя слышен слишком отчётливо. Это ненормально. Обычно глухие стены квартиры приглушают даже гром. А сейчас — он словно стоит под открытым небом. Шорох дождевых капель звучит ярко, живо, будто в ушах заливает плёнкой. Парень моргает, напрягает взгляд и замечает: балконная дверь приоткрыта. Сквозь щель тянет холодным воздухом и сыростью, пропитанной грозовой ночью. Он тихо, почти на цыпочках, подходит ближе. Двигается медленно, с каким-то внутренним трепетом, будто боится спугнуть что-то важное. Толкает дверь. Скрип. И вот он — на балконе. Дождь не достаёт сюда — только звук, только запах мокрого асфальта, только далёкое отражение фонарей на лужах. А ещё… Она. Маленькая, сгорбленная фигура на старом пластиковом стуле.  Джи Ён сидит, закутавшись в чёрную кофту, подняв ворот повыше. В пальцах мягко горит сигарета, а в очах — усталый сиреневый свет. Она совсем не оборачивается, но, кажется, отчетливо чувствует чужое беспокойство. — Почему не спишь? — глухо тянет китаянка, не поворачивая головы. Дым мягко вырывается из её губ и уносится в омут дождливой ночи. Джокер останавливается. Словно гора падет с плеч. Всё страшное — исчезает. Мир становится реальным, тьма в голове гаснет, а пульс, наконец, замедляется. Она — здесь. Сидит на балконе, немного грустная, немного потерянная, но… рядом. Джокер глубоко втягивает носом сырой воздух и, не говоря ни слова, подходит ближе. Несколько секунд просто стоит, смотрит на её профиль, на эти тени под сиреневыми глазами, на ветер, что чуть играет с прядями её волос. — А ты почему не спишь? — тихо бросает, не отвечая на её вопрос. Голос у него немного сиплый после кошмара, но ровный, собранный. Как всегда. Джи Ён же хмурится, взгляд всё так же устремлён во тьму. Тускнеющая сигарета медленно догорает между её пальцами. — Просто… — она чуть пожимает плечами, не оборачиваясь, — подумала, что на свежем воздухе станет легче. Ха Джун реагирует не сразу. Но потом… внутри него — резкий, панический щелчок. Он делает полшага вперёд, вглядывается пристальнее. Маленькие капли холодного пота сверкают на висках Джи Ён, её дыхание — частое и поверхностное, губы чуть побелели. И в глазах, в этой мутной усталости… он узнаёт то же самое выражение, что когда-то было у его матери. Выражение, с которым она держалась на ногах, когда ей следовало лежать. Выражение, когда боль уже была сильнее тела, но стыд и страх были сильнее боли. Джокер начинает закипать. Но он… ровен. Ни один мускул на рубцованном лице не дёрнулся. Он подходит ближе, мягко кладёт ладонь ей на плечо. — Идём, — шепчет. Тепло его руки — будто сигнал тревоги. Джи Ён медленно кивает, тушит окурок о край пепельницы и поднимается со стула. Движения выдают то, что она держится из последних сил. Джокер это видит. Он слышит это. Они доходят до порога, и тут… всё срывается. Джи Ён вздрагивает. Судорожно втягивает воздух и тихо, сдержанно, будто боясь выдать себя, стонет от боли. Тело подкашивается, но она всё ещё стоит, ухватившись за край двери, сжимая губы в тонкую белую линию. Парень видит это — чувствует, как дрожат его пальцы. Он почти ничего не помнит из тех лет, но его тело знает — что значит видеть родного человека в таком состоянии. Он тянется к Джи Ён, обнимает аккуратно, но крепко, словно боится, что она рассыплется прямо у него в руках. — Идем… — его голос глухой, срывается на сбитое дыхание. Джи Ён вжимается в него, вцепляется пальцами в его футболку, как за якорь. Как за единственное, что может удержать её на плаву. Джокер прикрывает глаза, уткнувшись носом в её висок, и мысленно молится, чтобы это не было серьёзно. Чтобы она не была, как мама. Чтобы он её не потерял. Зв окнами — густой, вязкий дождь, деликатно бьющий по стеклу. Ветер тянет мокрые занавески, играя ими, будто призраками. Часы на тумбочке тикают навязчиво, слишком громко, будто в темноте мир сужается только до этих звуков — капель, биения сердца и дыхания. Джокер бережно ведёт Джи Ён в спальню, будто несёт маленького котёнка на ладонях. Девушка опирается на него, но тихо возмущается, пытаясь сохранить хрупкую независимость: — Всё нормально. Чего ты вдруг… Парень не отвечает. Молча садится на край кровати и притягивает китаянку к себе, укладывая так, чтобы её спина уперлась в его грудь. Одной рукой обнимает за талию, второй осторожно берёт её ладонь. — Ха Джун, я серьёзно. Мне уже легче, — говорит Джи Ён, нервно ёрзая, словно хочет сбежать от собственной слабости. — Помолчи, — глухо отвечает он и прижимает ещё ближе, обхватывая уже обеими руками. Греет её, как умеет. Тишина. Парень медленно считает удары сердца на запястье, глядя в пол, почти не дыша, чтобы не сбиться. Джи Ён снова хочет вырваться, но тут же тихо хнычет — грудную клетку снова рвануло резкой болью. Она стискает зубы, сгибается, зарывается пальцами в его футболку. — Эй… — выдыхает Джокер, и его голос впервые звучит неуверенностью. Он гладит её по волосам, по мокрым вискам, по горячим щекам. — Где болит?.. Покажи. Джи Ён дрожащей рукой указывает чуть ниже левой ключицы, ближе к центру груди. Парень медленно кладёт свою ладонь поверх её — горячую, широкую, тяжёлую — и шепчет: — Режет? Колет? Девушка чуть кивнула: — Словно… как будто внутри пусто и сжимается, знаешь? Не остро, но ноет и давит… И иногда будто что-то щёлкает.  Джи Ён вновь кивает, уже живее. — Это уже было… во время гонки. После крутого поворота. Поэтому я и остановилась. Случайно как-то получилось. — Ты всё сделала правильно. Джокер прижимает девушку к себе крепче, укладывает свою голову ей на плечо. Слушает, как стучит её сердце под его пальцами.  Он — щит, стена, вся сила мира, но при этом бледный, слабый, дрожащий мальчик внутри. За окном бушует ливень, но в этой комнате — тишина. Лишь его дыхание за её спиной. Лишь её ослабленные пальцы, вцепившиеся ему в футболку. И в этой хрупкости — всё, что ему нужно беречь. Джокер слегка наклоняется, внимательно вглядывается в уставшие очи Джи Ён и тихо спрашивает: — Стало лучше? Она лишь тихо тянет в ответ: — Угу… Очень спать хочу. Он кивает, не спеша встаёт, чтобы аккуратно помочь ей лечь, но она тут же тянет: — Да я сама могу… Ха Джун ворчит, прерывая её: — Не упрямься. Джи Ён вздыхает, чуть недовольно, но всё же ложится рядом, а парень осторожно укрывает их одеялом. Она носом утыкается ему в ключицу, а сам Джокер левой рукой аккуратно обнимает, а правой — свободной — нежно приглаживает растрепавшиеся чёрные локоны. — Ха Джун, — шепчет она, — я правда не знаю, что со мной. Это не такоцубо… оно больнее. Он с хмурым выражением отвечает: — Это из-за кардионагрузки во время гонки. Зачем ты вообще погналась за красноголовым? Джи Ён почти шепотом: — Ну… а что мне ещё надо было делать? — Тихо ехать себе сзади. — В другой раз так и сделаю… — тихо обещает она. Джокер почти кривится, с иронией: — Сама себе не ври. Она пытается оправдаться: — Чего? Да я… Но тут же замолкает, чувствуя резкий прилив боли. Джокер мгновенно это замечает и осторожно прижимает её хрупкое, содрогающееся тело к себе ещё ближе, словно пытаясь передать хоть каплю своей силы и защиты. За окном лил дождь. Ровный, затяжной, будто ночь сама плакала, но без истерики — тихо, как плачут те, кто слишком долго держал в себе. Капли стекали по стеклу, разбиваясь в темноте, и этот звук казался Ха Джуну почти утешительным. Он почти засыпал, обняв Джи Ён, прислушиваясь к её дыханию. Ему казалось, что каждое её содрогание — как отголосок боли, которую он когда-то сам чувствовал слишком остро. Лицо Джи Ён сощурено, губы сжаты — боль всё ещё не отпускала. Она прижималась к нему, вцепившись пальцами в его футболку. А он продолжал медленно гладить её по спине, тише некуда, осторожно, будто она могла рассыпаться от лишнего касания. — Знаешь… — прошептала она, и голос слегка дрогнул, — рядом с тобой мне правда легче. Я никогда не чувствовала себя настолько безопасно. Джокер не ответил. Он просто слушал. Просто держал. Где-то глубоко в груди что-то медленно оттаивало. Его лицо оставалось спокойным, почти каменным, и он понял — Джи Ён не врёт. И это было важно. Чертовски важно. Он не привык к такому. Но вот она — семья. Такая, какую он даже не смел представлять: неидеальная, с болью, с трудным прошлым, но настоящая. Его младшие. Джи Ён с её Джинсу. И вот это тепло — в её дыхании, в том, как она прижимается, как доверяет. Он вспоминал всё, через что прошёл. Те ночи, когда держал маму за руку, считал удары её сердца, когда обещал себе стать сильным. Когда не мог закричать, не имел права плакать. Он помнил, как сердце разрывалось от бессилия, как хотел исчезнуть. А теперь — он здесь. И держит в руках кого-то, кто доверил ему свою боль. — Ты так и не сказал, почему проснулся, — прошептала Джи Ён, всё ещё не открывая глаз. Ха Джун чуть сильнее сжал руки вокруг её тела. — Это уже неважно, — сказал он. И это было правдой. Они уснули. Без слов, без громких обещаний. Просто рядом. Просто в тишине, под дождь. Кошмары больше не вернулись. Отец, нож, кровь, крики — всё это осталось где-то за стенами этой квартиры. Теперь было только это: тепло под рукой, ровное дыхание, и чувство, что, может быть, впервые в жизни всё будет хорошо. Ха Джун не думал вслух. Но если бы мог — сказал бы, что больше ему ничего и не надо. Он нашёл свой дом. В ней.