LI. Молитва

Хондэ. Ночь. Клуб такой, что навязчиво пахнет потом, дешевыми духами и потерянной молодостью. Бас бьёт в грудную клетку, не давая вдохнуть до конца. Внизу —удушающая смесь тел, огней и тревожного веселья. В воздухе — запах дыма, спирта и чего-то более запретного, что не наливают из бутылок. Стены вибрируют от музыки, словно помещение двигается само по себе. В этом месиве лиц и вспышек света — молодые, дерзкие, разодетые так, будто завтрашнего дня не существует. Но на втором этаже, в VIP-зоне, всё иначе. Здесь свет мягче, разговоры тише, а обивка кресел ещё не пропиталась жалким отчаянием. Здесь не танцуют — здесь смотрят, оценивают, смеются в пол-голоса. Здесь пьют дорого и делают ставки на чужие судьбы. На одном из диванов, в углу — Ю У Ин. Расположился вальяжно. Расстёгнутая фиолетовая рубашка, жёлтые очки в пол-лица, что скрывают даже намёк на взгляд. Он не здесь — ни телом, ни мыслями. На коленях валяется телефон, и татуированный палец раз за разом бессмысленно скроллит экран. Вся тусовка для него — белый шум. Он ждёт. Или делает вид, что этого не делает. У Ин ещё не разобрался. Рядом — девушка, слишком яркая для своего юного возраста, с пьяной небрежностью ластится к его плечу. Её запах — смесь цветов и грязного клубного толчка. — Ну, У И-и-ин… — томно тянет она, ноготком рисуя круги по его кисти. — Отложи телефон. Удели мне немного времени. Змей даже не поворачивает головы, лишь дергается уголком губ — не то в усмешке, не то в презрении. — Угу, — бормочет он скорее в пространство, чем ей. — Что? — улыбается брюнетка, наклоняясь ближе. — Ага. Девушка смеётся. Думает, что это флирт.  Она прогибается, терется грудью о его плечо, и, шепчет, запуская пальцы в его растрепанные волосы: — Может, съедим по эшке… и я сделаю тебе слюнявенький ми… Хлоп! Громко бъется сбоку дверь. Пронзительно. Как плеть по воздуху. У Ин не поднимает головы — но сердце в груди застывает. Он ждёт. Он предполагает, кто сюда может войти, и всё же поднимает хитрые глаза из-под желтых линз очков. На его лице застывает суровое выражение, будто маска, что одним движением рассекает его мир пополам. Девушка сбоку едва заметно вздрагивает, но не решается произнести ни слова, словно боясь спугнуть этот напряженный момент. У Ин едва заметно усмехается, устало, как человек, который уже слишком многое пережил. Голос его звучит глухо, с оттенком горечи и иронии: — Отец? Острый взор пулей впивается в фигуру мужчины, опирающегося на изящную черную трость. Он медленно снимает свою фетровую шляпу, словно обнажая не столько голову, сколько всю свою темную сущность. Старческое лицо будто высечено из камня — морщины легли глубокими бороздами, подчеркивая суровость характера и годы, прожитые в борьбе. Его стальной взгляд, прямой и холодный, вселяет трепет. Смокинг сидит безупречно, словно вторая кожа, подчеркивая властность и достоинство. По бокам смирно стоят двое охранников — черные костюмы, наушники в ушах, морды непроницаемы, словно маски. А клуб Хондэ с его пульсирующими огнями, разливающимся дымом и грохотом басов кажется лишь жалкой декорацией для столь величественного появления. Словно сам император забрел в дешевое сборище, где даже стены дышат фальшью. Мужчина презренно окидывает очами девушку, что терлась возле его сына. Молчаливый жест, еле заметный кивок — и она тут же вскакивает, пробормотав извинение с содроганием в горле: — П-простите, — и девица поспешно скрылась, едва осмелившись оглянуться. Отец повернулся уже к У Ину. Медленно. Морщинистое лицо исказила гримаса отвращения, голос звучал глухо и ядовито: — Гляжу, ты не прочь в таких… блядюшниках зависнуть. Парень с места даже не сдвинулся, демонстративно закинув ногу на ногу. Лениво провел пальцем по серьге в ухе, а затем с усмешкой ответил: — А Вы-то тут что забыли, уважаемый? Не на молодых блядей ли решили полюбоваться? Столики в VIP-зоне клуба были расставлены на приличном расстоянии друг от друга, словно специально, чтобы каждая компания посетителей могла наслаждаться уединением. Посередине залы возвышались массивные декорации: огромный аквариум, где медленно скользили рыбки в свете неоновых огней.  Отец, услышав слова сына, медленно втянул воздух. Пальцы побелели от напряжения, а в темных очах сверкнула ярость, но он сумел удержаться — лишь стиснул зубы и процедил сквозь них: — Щенок… У Ин же лениво, совсем незаинтересованно откинулся на диван и первым нарушил молчание: — Ну? Зачем пришел? Мужчина чуть подался вперед, и в его голосе скользнула жесткая сталь: — Обсудить твое поведение. Змей воодушевился: кажется, назревает конфликт, что насытит его ядовитую душу. — Не ты ли мне когда-то сказал забыть о семье? О фамилии нашей? — драматично выдыхает, видя, как закипает «папа». — А теперь вот так заявляешься… и хочешь что-то мне предьявить? В воздухе повисла тяжелая тишина, нарушаемая лишь звуком пузырьков в аквариуме. У Ин, приглушив закипающий яд, выпрямился и холодно продолжил: — Я прислушался к каждому твоему слову, так что переживать не стоит: мы друг другу никто. Вы не нервничайте, главное, а то сердечко не выдержит. Возраст берёт своё, не забывайтесь, отец. Словно ударившись током, отец напрягся. Лицо его налилось темной, глухой яростью, но он всё ещё старался сохранять видимость контроля. Морщинистая рука медленно скользнула к трости, крепко сжимая рукоять. Тени двух охранников, стоящих по бокам, лишь слегка качнулись — они оставались безмолвными, словно неотъемлемая часть уже столь чуждого миру У Ина антуража. В VIP-зоне было полумрачно и душно; сиял приглушенный неон, отражаясь на лакированных столиках, которые специально расставили на расстоянии, чтобы посторонние не слышали чужих разговоров. Аквариум в центре залы мерцал таинственным светом, отбрасывая блики на стальные элементы интерьера.  Старик резко, почти грубо вскинул трость и ткнул концом почти в лицо родного сына, так близко, что У Ин даже почувствовал запах старого дерева. — Ты… — начал мужчина, пытаясь найти слова, чтобы унизить, задеть, сманипулировать.  Голос его сорвался на шипение. Но У Ин не дал ему закончить — медленно поднялся с дивана, словно презирая сам разговор, сунул руки в карманы и, не глядя на отца, пошёл прочь. Его шаги мягко отбивались о дорогой пол, словно подчеркивая, что он отрезал все связи. С концами. Навсегда.  И за его спиной прозвучало злое, немного сдавленное: — Малолетний идиот.

***

Очкастый вылетел из клуба, словно от огня, что вот-вот пожрал бы всю VIP-зону. Парень едва удерживал себя от крика — тело дрожало от неимоверной агрессии, как натянутая струна. Холодная, потная ладонь судорожно скользнула по чёрным волосам, растрёпывая их окончательно. А зубы сжимались так, что казалось, челюсти вот-вот треснут от напряжения. Толпа ночных тусовщиков, заполнившая улицу перед клубом, бесила У Ина. Их громкие голоса, звонкий смех и яркие огни повсюду раздражали ещё сильнее. Он грубо расталкивал прохожих, не разбирая, кто перед ним: парень, девушка или охранник. Каждый из них казался лишь ненужным препятствием, стоящим на пути его злости. Змеиный взгляд был острым, метал ножи. «Старый ублюдок! Всю жизнь давил меня, ломал через колено… А теперь вдруг решил заявиться. Думает, я всё проглочу, как раньше?» — мысленно клокотал он от дикой, почти звериной ненависти. Каждое воспоминание об отце разжигало в У Ине страшное пламя: тот человек всегда пытался сделать из него сломанную игрушку, подчинённого, наследника его власти — и это вызывало лишь рвотный позыв, даже в неимоверно ядовитой душе парня. Он шёл вперёд, чувствуя, как ярость буквально гудит в висках. Тело ощущалась одним сплошным задетым нервом, а внутри него — вулкан, что норовил в любой момент взорваться. Эта улица, этот клуб, эти люди вокруг — всё было чужим, ненавистным, лишним. У Ин не чувствовал ни капли стыда за то, что пихал локтем кого-то в бок или наступал на ноги. Он лишь знал одно: «Никто больше не будет смотреть на меня так… как тот старый урод». У Ин заворачивает за угол, чуть ли не вылетая на ходу. Залитая тенью улица встречает его слабо трепещущим треском чужих огней, а рядом, у мусорных баков, маячит пара студентов, что вышли на перекур. Парень в черной куртке с рваными рукавами и девушка с кислотными волосами — оба провожают очкастого кривыми взглядами. А тот только рыкает, хрипло и ядовито, словно сорвавшийся зверь: — Чё вылупились, долбоёбы? От этих слов и его собственного голоса злость понемногу отступает. Парень тяжело выдыхает, чувствуя, как жар в груди сменяется ноющей, тягучей пустотой. Сердце по-прежнему колотится, но уже не от ярости — от какого-то тупого разочарования, от бессилия. У Ин хлопает себя по карманам, шаря в поисках зажигалки или хотя бы пачки сигарет. Натыкается лишь на скомканный чек из круглосуточного и какой-то мусор. В шёпоте гудит усталость: — Сука… я ж бросаю курить. Ебучая велогонка, ебучий белобрысый придурок Сан Хо… Он стискивает зубы. Агрессия превращается в пустоту, а за ней поднимается нехватка чего-то важного. Или кого-то. Он сам не может это до конца понять, но в змеином взгляде появляется тень тоски. Его душа сейчас что-то требует. Ноет, заливаясь слезами. Словно жизнь отняла самую главную деталь, без которой всё остальное — бессмысленный фон. У Ин оглядывается, словно в поисках ответа, но Хондэ лишь гудит клубами и голосами других, чужих людей. Плечи медленно опускаются, а вместе с ними уходит и остаток былой бравады. Крики, смех, музыка и толпа людей расплывались в серой звуковой дымке. Казалось, что столица шумела где-то за стеклом. Грудь сдавливала тяжесть, и от напряжения хотелось взорваться или, наоборот, просто забыться. Мысли метались: злость, отчаяние, тоска. Прошлое снова напомнило о себе, и это выбивало землю из-под ног.  И домой прийти нельзя, ведь если отец узнал, где У Ин зависает, то и место проживания давно откопал. «Этот ублюдок точно отправил своих людей обрыскать каждый угол в моей квартире. В который раз пытается найти причину разочароваться во мне, но… Пилюльки я у себя уже давно не держу», — мрачно усмехнулся очкастый, чувствуя, как становится мерзко от самого себя. Сердце гулко стучит в висках, и он тянется за своей последней надеждой — телефон. Экран вспыхивает. Пальцы чуть дрожат, когда У Ин листает контакты — все эти ненужные имена, безмысленные переписки. И вдруг — чье-то имя с эмоджи среднего пальца сбоку. Змей задерживает палец, будто хочет продлить момент перед нажатием одной несчастной кнопки.  «Она ведь могла бы понять… — мелькнуло в голове. — Переночевать у нее… или просто…» С надеждой и яростью, с желанием вырваться из этого одиночества он нажал на вызов. Гудок. Еще один. И — короткий сигнал сброса.  Заблокирован. У Ин сжал телефон в кулаке так сильно, что костяшки болезненно заныли. Внутри взорвался вулкан: хотелось сорваться, наорать, пнуть несчастную жестянку у ног, но… каков смысл? — Сука… — прошипел парень сквозь зубы, чувствуя, как злость сменяется пустотой окончательно. Боми. Он действительно хотел к ней. Его змеиное нутро тянулось к такому же — что могло бы понять, принять, успокоить одним лишь колким комментарием: «Ну что, лошара чешуйчатая, так быстро сдулся?» И У Ину на душе стало невыносимо хуёво, ведь та противная сука Кан Боми действительно была ему нужна. А она же отрезала его лишь одним нажатием — и от этого стало еще горше, еще больнее и тяжелее.  «Гордая… какая же ты, блять, гордая, Боми».

***

Буллинг в Южной Корее — это не просто подростковая жестокость, это настоящая социальная чума, от которой страдают тысячи детей каждый год. Здесь, в школах и за их стенами, обиды и издевательства часто превращаются в оружие для поддержания иерархий, где слабый всегда оказывается внизу. Многие дети, особенно в селах и небольших городках, учатся выживать в среде, где каждый шаг и слово могут стать поводом для насмешек. Внешность — одно из главных мерил ценности человека в корейском обществе: маленький прыщик на носу или неидеальная фигура могут стать началом адских, доводящих до плачевных последствий насмешек. И не все справляются. Для многих это заканчивается трагически: срывами, попытками сбежать, а иногда и самоубийством. Именно здесь, в одной из таких школ, сидела она — пятнадцатилетняя красотка, эталон зависти и разжигатель ненависти. Высокая, худая, словно фарфоровая кукла, с длинными стекловидными чёрными волосами и лисьими очами, девушка умостилась на учительском столе, закинув ногу на ногу, с насмешливой улыбкой. В изящных руках её блестел флакончик с блеском для губ. Она осторожно, с почти театральной медлительностью, подкрашивала свои пухлые губы и глядела на отражение в маленьком зеркальце, будто проверяя, не потускнела ли её очаровательность. Её взгляд был холоден и расчётлив — в нём читалась привычка к власти и превосходству. Воздух в классе был сухим, пахнул дешевым мелом, а стены, выкрашенные облупившейся белой краской, давно нуждались в ремонте. На окнах висели древние шторы, пожелтевшие от солнца, а деревянные парты покрывались каракулями, оставленными десятками учеников, которые проходили через эту канитель годами. У доски же висел слегка потрёпанный календарик с выцветшими листами. На нём маячила дата: 23 апреля 2015 года. В этой деревенской школе царил особый микроклимат — здесь все друг друга знали с пелёнок. Каждое событие, даже самое крошечное, обсуждалось на переменах или в коридоре, превращаясь в сплетни и слухи. И вот, в помещение с громким хлопком двери влетела стайка девочек в одинаковых формах, юбки чуть короче положенного, с черными пуговицами, торчащими на груди. Переговаривались они возбуждённо, на ходу поправляя косы и выуживая из сумочек такие же маленькие зеркальца, как у красотки на учительском столе, что как раз скосилась в их сторону. — Ты видела его тачку? — воскликнула одна, с восторгом закатив глаза. — Она же блестит, как новая! — Да-да, я своими глазами её видела, — подтвердила другая. — Он припарковался возле старой аптеки и чуть не сбил нашего участкового. — Говорят, он учится в Сеуле, — вмешалась третья, самая бойкая. — На врача, представляешь? И он такой взрослый, весь в белой рубашке, ухоженный такой… — Это же Минджун, да? — спросила та, первая, тряхнув чёлкой. — Ах, Минджун… Сеульский студент, а у нас тут… — она огляделась вокруг с презрением. — Минджун, ага, — вновь подтвердила вторая. — Он же, вроде как, неподалеку от леса живет. — А ещё я слышала, что… Скрип. Девочки даже вздрогнули, когда та красавица соскользнула с учительского стола и направилась к ним. Шаги её звучали особенно звонко в этом прокуренном, сером классе. Стены, исписанные каракулями и царапинами, боязливо сжались, ведь та брюнетка была словно ядовитой розой в унылом саду — красивая, но слишком опасная. Красавица остановилась прямо перед ними, слегка склонив голову набок. Её длинные стекловидные волосы переливались черным шелком на фоне тусклого освещения. Лисий прищур окинул каждую из одноклассниц, припугивая заранее. — Что за Минджун? — спросила она нарочно холодно, словно треском по стеклу. — Привет, Боми… — прошептала одна из девочек, на лице которой застыла смесь страха и зависти. — Эм, да, привет, Боми!.. — начала другая, поёрзав на месте и сжав ремень школьной сумки. — Оппа приехал на выходные… Он неподалеку от выезда жил, у нас в селе… А потом в Сеул выбрался, — голос её дрожал, как тонкая ниточка. Боми надменно скрестила руки под своей полной грудью, выставив её напоказ так, что одна из одноклассниц не удержалась и с завистью скользнула взглядом по её изгибам. Хитрая лиса сразу уловила это движение и довольно ухмыльнулась. — В Сеул? — медленно протянула она, словно пробуя вкус этого слова. — Студент, значит… — Боми броско глянула на свои красные ногти, будто бы ей наскучила эта болтовня, но затем хищно вскинула глаза. — И что, красивый? — специально выделила это слово, нажимая на больную мозоль. Девочки замялись и переглянулись. — Ну… да… — пробормотала та, что стояла сбоку, глядя куда-то в пол. — Он взрослый… красивый… говорят, модно одевается и… и машину купил. — Машина? — переспросила Боми, чуть приподняв одну бровь. — Вы такие впечатлительные, — усмехнулась и провела рукой по своим волосам. — И сколько ему лет? — Двадцать пять, вроде как… — Даже так? — усмехнулась лиса, а потом продолжила с упрёком: — А вам не кажется, что он для вас уже слишком стар, дурочки? Девочки переглянулись и окончательно замерли с комом в горле. Они знали: с Боми лучше не спорить.

***

В этом доме всегда пахло сыростью и тоскливой безысходностью. Он был маленьким, тесным — всего одна комната с низким потолком, словно прогнувшимся от тяжести лет и людских бед, что пришлось пережить этим стенам. Обои давно облезли, в некоторых местах обнажая голый бетон, а на стыках уже чернели пятна плесени. Но несмотря на такой вид, всё было завешано многочисленными иконами и крестами, словно цепляясь за последний шанс на спасение.  За деревянной дверью пряталась крохотная ванная с облупленной эмалью, из которой постоянно капала вода — будто сама хижина тихонько плакала от своей участи. Оттуда же вёл узкий коридорчик, где покоилась старая плита, ржавая, противно пахнущая гарью, а подле кто-то бросил железный тазик, в котором стиралась одежда.  Всё в этом доме скрипело, дышало затхлостью и откровенно поняло серым детством. Казалось, что здесь поселились сами безысходность с бедностью, и они впиталась в каждый угол этого жилища. И среди столь убогого бытия сидела девочка неимоверной красоты, что казалась слишком чужой в этом месте. Милая брюнетка устроилась у старого бабушкиного зеркала со сколотой рамой, которое отражало её длинные, чёрные волосы, струящиеся по плечам, словно чёрный шёлк. Проведя по ним рукой с ленивой грацией, она глянула на своё отражение. «Сойдёт».  В комнату вошла её сестра — Кан Аэри. Двойняшка и ровесница, что также стала жертвой безответственности молодых родителей.  Выглядела же девчушка полной противоположностью Боми. Кожа смуглее, черты лица мягче, глаза больше и теплее, и в них всегда светилось что-то наивно доброе. Аэри была бабушкиной любимицей — отличницей, всегда послушной и трудолюбивой, чуть сутулой от желания угодить взрослым. Даже улыбка её казалась немного робкой, словно она извинялась даже за своё существование. — Эй, Бомс… ты куда собираешься на ночь глядя? — спросила она тихо, поправляя слегка растянутый, выцветший свитер. Голос её дрогнул, словно она знала, что любое неверное движение может вызвать у злой сестры очередную бурю. И Боми к ней даже не повернулась — лишь скользнула ядовитым взглядом в зеркале. Выкрашенные губы дрогнули, собираясь в насмешливую улыбку. — А тебе какая разница? — ответила лиса с ноткой агрессии, но с таким леденящим равнодушием, что воздух в комнате треснул. — Завидуешь — вот и молчи. Так и подохнешь в этих стенах вместе с бабкой нашей. А… и с Девой Марией. Вон… висит над моей головой… Аэри неловко пожала плечами и опустилась за деревянный стол, заваленный стопками учебников и тетрадей. Она склонилась над страницами, стараясь спрятаться от всего мира, ведь не было места столь светлой душе в этом змеином кодле. Боми же скользнула по ней презрительным взглядом и вернулась к своему отражению в старом треснувшем зеркале. Она лениво провела расческой по своим длинным черным волосам, словно смакуя каждый взмах. Но вдруг за дверью послышался резкий щелчок, и в дом ворвался звук тяжелых шагов, вместе с ним — скрип трости о деревянный пол. В комнату вошла их бабушка — крупная женщина с хмурым лицом и уставшими глазами. Её седые волосы были туго стянуты в узел, а кожа на лице казалась настолько сухой, потрескавшейся, словно выжженной солнцем и годами тяжелого труда. Она несла с собой запах старой одежды и горькой злобы — всё это давно впиталось в её сердце вместе с дымом от печки и сыростью дома. Бабушка медленно обвела взглядом комнату, задержавшись на Аэри. В её глазах мелькнула тень чего-то похожего на тепло — искра доброты, которой она могла делиться только с одной внучкой. Она подошла к ней, положила шершавую ладонь на её светлые волосы и тихо сказала: — Молодец, внучка, учись… выберешься в Сеул, там, может, и устроишься. Аэри слегка улыбнулась, но в её теле сквозило напряжение: она знала, что любое слово может разрушить эту зыбкую тишину. Бабка перевела взгляд уже на Боми — и на морщинистом лице застыли неприязнь и усталость, смешанные в тяжелый комок. Она смерила вторую внучку недовольным взором, будто проверяя каждую её повадку. — Куда собралась? — спросила она резко, заставив милую Аэри вздрогнуть. — Время видела? Ты никуда не пойдёшь. Боми отложила расческу и нарочно медленно повернулась к бабушке, недобро сверкнув в ту своими лисьими очами. — С чего бы это? — она вытянула слова, лениво, но с вызовом. — Ты мне не мать, чтобы указывать. Старуха сначала побледнела, а потом покраснела от ярости. Её костяшки сжались на рукояти трости так, что стало страшно: она могла в любую секунду ударить. — Твоя мать… — хрипло произнесла она, словно каждое слово вытекало из неё с болью и злостью, — всего лишь дешевая шлюха, что раздвигала ноги перед каждым встречным. Собралась ей подражать?! В комнате воцарилась глухая тишина, даже старая плитка в коридоре словно застыла, боясь потревожить этот момент. Воздух стал тяжелым, пропахся старыми стенами и чем-то угрожающим. Боми смотрела на бабушку так, будто готова была взорваться от презрения, но сдерживала себя, наслаждаясь своей выдержкой. — Завидуешь? — тихо бросила девочка. — Да ты скоро рассыпешься, бабуль.  В глазах бабушки метнулись тени злости и бессилия. Трость с глухим стуком ударила по полу. Она шумно выдохнула, словно собираясь с силами, а Боми, не смущаясь ни на миг, хищно ухмыльнулась: — Ну что, уже сдулась? Или плюнешь ещё какую-нибудь колкость, гадюка? Эти слова вспороли воздух мастерски заточенным ножом. Лицо старухи перекосилось от злобы, и в следующую секунду, с диким криком, она рванулась вперёд, схватила Боми за волосы и резко дёрнула её со стула. Девочка вскрикнула, но не от боли — скорее от удивления, что бабка решилась на это именно сейчас. — Ах ты тварь! — срывающимся голосом заорала старуха, её глаза налились кровью. Боми отчаянно вцепилась в бабушкину руку, пытаясь вырваться, но хватка у той была железной. Она с лёгкостью повалила внучку на пол, заставив её упасть на колени. — Скотина! — кричала бабка, занося руку для удара. — Твоя мать шлюха, и ты такая же! Ты позор нашего дома! Бог вскоре тебя покарает! В углу комнаты съёжилась Аэри, мечтая стать совсем невидимой. Её конечности дрожали от ужаса, но она не проронила ни звука. Тонкие девичьи губы шевелились лишь от дикого страха и желания завыть от душевных мук. А Боми, всё ещё на коленях, с разлохмаченными волосами, лишь презрительно усмехнулась и злобно прошипела: — Бабуль, я уже давно привыкла к тому, что ты меня бьёшь. Думаешь, я тебя ещё бою-ю-юсь? Она медленно подняла голову, и в лисьих очах сверкнуло наглое упрямство и дикая ненависть. Бабушка, словно обезумевшая, задыхаясь от ярости, отпустила её волосы и смахнула седую прядь со своего скукоженного лица. — Ты… малолетняя шваль… безбожница… — прохрипела она, хватая свою трость обеими руками. Секунда — и деревянная палка с глухим стуком опустилась на плечи Боми. Один раз. Второй. Третий. Комната наполнилась глухими тупыми и короткими всхлипами Аэри.  Конец трости же был обвит железом, из-за чего на спине Боми уверенно расцветали кровоподтеки. Она знала — на утро её будет ждать печальная картина на собственном теле. Бабка била с остервенением, вымещая в этих ударах всю свою усталость, всю свою злость, все годы жизни в этом дряхлом доме с брошенными на произвол судьбы детьми. Боми не кричала, лишь крепко сжимала зубы, и на её губах по-прежнему оставалась эта упрямая, вызывающая усмешка. Аэри же спрятала лицо в ладонях, заливаясь беззвучным плачем, но не осмеливаясь ни вмешаться, ни закричать. Комната потемнела, воздух стал густей и тяжелей, как перед грозой. Кажется, эта хижина дышала злобой, пропитываясь ею до самого потолка. Каждый удар тростью звучал выстрелом. Глухо, но звонко, с отчаянным эхом, будто в этом проклятом доме откликалась сама судьба. Боми стояла на коленях, руки её дрожали от напряжения, но на лице всё ещё играла та самая блядская ухмылка. — Я так устала! — выкрикнула старуха, заливаясь хриплым криком, — Боже, как же я устала! Она срывалась на каждое слово, выплёскивала яд, накопившийся за долгие годы. — Думаешь, мне легко было воспитывать вас обеих?! Думаешь, мне и без этого проблем было недостаточно?! — морщинистые руки дрожали, трость едва не выскальзывала. Боми подняла голову вновь, зыркнула на неё снизу и процедила сквозь зубы, со злой усмешкой: — Правда?.. Пытаться придушить меня подушкой ночью — вот это твоё воспитание? В этот момент бабушка словно взвилась, и она замахнулась снова. — Твоя мать должна была думать своей пустой башкой, перед тем как трахаться с моим сыном! — прорычала она с неимоверной злобой и усталостью. — Одна Аэри хоть что-то делает для этого дома, а ты, как и мать твоя, только прихорашиваться и умеешь! Паршивая сука! Аэри, сидевшая за столом с учебником, застыла с бледным лицом. Она дрожала, но не осмеливалась ни слова сказать — только вжималась в стул, пытаясь не выдать себя ни одним звуком. Тело Боми, тряслось от адской боли, но она сумела даже рассмеяться: — Кха… ха-ха-ха! Ба, кто ж виноват, что я на маму так похожа?  Старуха разъярённо замахнулась вновь, и трость со свистом врезалась Боми под рёбра. От удара у девочки перехватило дыхание, и она отлетела назад, падая на спину, распластавшись на холодном полу. Пыль от старого линолеума встала облачком вокруг лисы, словно в насмешку над её гордостью. Боми сощурилась от боли, но стиснула зубы, чтобы не выдать свою слабость. Дыхание сбилось, но она старалась дышать ровно — не дать удовольствия увидеть её слёзы. Бабушка медленно подошла ко внучке и с грубой силой опустила железный конец трости на её шею, прижимая к полу, и с кривой мордой зашипела, плюясь ядом: — Ты не должна была рождаться, слышишь? Лучше бы ты сдохла… Не пойму, зачем Господь послал мне такое наказание?! — голос её дрожал, и она вдавила трость ещё сильнее, перекрывая девочке поток к воздуху. — Почему, мать его, двойняшки?! Аэри… только она достойна… жить. У неё сердце золотое, а ты?.. Взгляни только на себя, мелкая ты стерва. С раннего возраста смотришь на меня так же, как и твоя мать когда-то!  — А ты не рада, бабуль? — хрипло выдохнула Бомс и чуть улыбнулась, хоть взгляд её был острым, как лезвие. — Похоже, Господь тебе особенный подарок сделал.  Бабка замерла на миг, тяжело дыша, будто не веря, что всё это происходит. В её лице мелькнуло что-то болезненное, но в следующий миг трость снова придавила горло Боми, сильнее, в последней, отчаянной попытке сломать её навсегда. В висках у девочки звенело, мир качался перед глазами, словно всё внутри неё сейчас разлетится на куски. Но в глубине её искалеченной души, что-то вспыхнуло — как спичка в темноте. Она резко оттолкнула трость, вырвав её из цепкой руки старухи, и со стоном поднялась на ноги. Согнулась, словно израненный зверь, глазах которого горел безумный, ненавистный огонь. Она скалилась, вся в синяках, с дыханием, рваным от ярости, от боли, от тоски. И тогда, прорываясь сквозь зубы и надсадный хрип, Боми закричала так, что стены, казалось, содрогнулись: — УЙМИСЬ УЖЕ, СТАРАЯ БЛЯДЬ! — её голос дрожал от сдерживаемых слёз, от злости, от всего, что с детства копилось внутри. — Сходи ты-ка нахуй вместе со своей ебучей палкой, идиотка! Дурка по тебе плачет! Бабушка застывает, лицо её кривится в гримасе бешенства и утаенного страха.  — Ты как смеешь разговаривать со мной в таком тоне? Да я придушу тебя! А Боми было уже всё равно — она молниеносно рванула к двери, босиком, даже не думая о том, куда бежать. Выскочила на дорогу, в ночь, оставляя за спиной лишь холодный пол, проклятые стены, разъяренную старуху и ревущую сестру. Босые ноги рвало на камнях и осколках стекла, но девочка этого не чувствовала. Она бежала, словно её преследуют сами демоны — да, так оно и было. А в голове, словно плёнкой, крутились бабкины слова, что звучали в той убогой комнате ещё до её побега: "Твоя мать — дешевая шлюха, что раздвигала ноги перед каждым встречным!" "Думаешь, мне легко было растить вас обеих, после того как она свалила?" В глазах старухи всегда читалась ненависть, которую она обрушивала на Боми, потому что видела в ней свою сноху — женщину, что когда-то разрушила её сына и оставила на произвол судьбы собственных детей. А Аэри… Аэри всегда была светлой, улыбчивой, как будто вся любовь, которая когда-то была у бабушки, досталась ей одной.  Боми же с самого детства тащила на себе клеймо — внешность. Чёрные волосы, такие же глаза. Как у родной матери. Она ребёнком тащила на себе безысходность, вечное презрение и звание ненужной. И сейчас, выбежав из дома босиком, оставляя за собой следы крови и злости, Боми знала одно: она обязана вырваться в столицу.  …Поздний вечер незаметно уступил место ночи. Над деревней нависла густая, вязкая темнота, и лишь луна, как осколок битого зеркала, медленно пробивалась сквозь плотные облака. Улочки притихли, словно вымерли, оставляя после себя пустые, заплесневелые домики, уставшие за годы своей нищеты. По разбитой дороге, где даже травы почти не росло, шла девочка — босиком, в короткой юбке и топе, который ещё несколько часов назад казался ей билетом на крутую вечеринку, на свободу, где можно было дышать. Но теперь эта одежда висел на ней, как чужая кожа, напоминая, что её воспринимают лишь жалким куском мяса на продажу. Синяки на теле пульсировали от боли, но Боми будто и не чувствовала. Она продолжала путь в никуда, опустив голову; черные волосы свисали на глаза. Ветер холодил кожу, и каждый шаг отдавался острой болью в пятках. Она бы могла заплакать, но глаза её были сухими — слишком сухими для слёз. В голове вертелась всё та же, проклятая мысль: «Нахуя я вообще родилась?» Она ненавидела себя. Ненавидела своё отражение, свои черные волосы, своё красивое лицо, которое так всех раздражало. Её ненавидели за её красоту. Ненавидели за то, что она была не такой добродушной, как Аэри. Аэри, эта святая, эта маленькая куколка для бабушки. Всегда послушная, всегда милая, всегда правильная. Аэри — та, кого любили. А Боми? Боми всегда была неправильной. И почему-то это всегда было так чертовски больно. Но девочка не позволяла себе плакать — ещё с детства научилась: слёзы не спасут, а слабость только делает тебя уязвимой. «Ты или сильная, или мёртвая», — всегда твердила она себе. Под ногами хрустнул камень, но брюнетка не обратила внимания. Луна вырвалась из облаков и залила дорогу серебром — Боми подняла голову, и в светлом мерцании её лисьи глаза казались бездонными. Она вдруг поймала себя на том, что внутри у неё всё кричит. Хотелось заплакать, закричать, сбросить с себя этот груз, но она подавила этот порыв, резко втянув воздух. — Плакать… Ха, — выдохнула она, криво усмехнувшись. — На это я точно не способна. Аккуратные шаги удалялись в ночи, и вместе с каждым движением в груди разгоралась решимость — та самая стойкость, которая делала из Боми хищницу, а не жертву. Даже в свои пятнадцать лет она уже знала: если хочешь выжить, не имеешь права сдаваться. Даже если на душе — камень, а на сердце — мрак. Вдруг девочка морщится от резкого света фар, что вырвался из-за поворота и разрезал ночь пополам. По узкой протоптанной дороге медленно ехала машина — современная, блестящая, не отсюда, чужая. Боми слегка прищурилась, опустила голову и машинально подхватила себя под грудь, будто защищаясь от чужого взгляда.  «Сейчас ещё подумает, что я проститутка, шатающаяся по ночам», — злобно мелькнуло в мыслях. Автомобиль замедлился и плавно остановился возле неё. За рулём сидел парень точно старше двадцати, с мягкими чертами лица и слегка усталыми глазами. Он выглядел слишком ухоженно для этой дыры — словно вырезанный из чужой жизни. Окно опустилось, и из салона донёсся его низкий, слегка хрипловатый голос: — Ты чего так поздно одна, да ещё за деревней? — спросил он с лёгкой, почти заботливой улыбкой. Боми вскинула голову, и её тёмные глаза встретились с его такими же. Пазл в голове сложился быстро — лицо, голос, машина. Это был он — Минджун, о котором болтали одноклассницы. Сеульский студент, герой сплетен, парень с другой жизни.  Судьба или удача? На губах Боми растянулась хищная улыбка, глаза сузились, и она чуть дернула головой в бок, будто смеясь над его вопросом: — А что… боишься, что украдут? — ядовито бросила лиса, но в голосе дрогнула едва заметная нотка предвкушения. Минджун усмехнулся, совсем легко. Как джентльмен. — Такую красоту попробуй не украсть, — ответил он, чуть наклонившись к ней через окно. Боми тут же хмыкнула, но почувствовала, как в груди снова разгорается огонь — не страх, а желание играть, быть на шаг впереди. — Садись, — сказал Минджун, кивнув на пассажирское сиденье. — Подвезу тебя. Она смерила парня взглядом, потом посмотрела уже на свои босые ноги и синяки, словно примеряя, насколько сильно она уже вляпалась в эту ночь. И хитро, с лукавой улыбкой, спросила: — А если украдёшь? Минджун чуть приподнял бровь, и в его глазах мелькнул тот самый блеск — как укромный огонёк, что разгорается в зимней ночи. Он впился в незнакомку долгим, цепким взглядом, в котором читалась и лёгкая насмешка, и неожиданное тепло. — А если украду? — протянул он, почти шёпотом, в котором скрывался оттенок вызова. Ветер шевельнул смоляные волосы. Боми вдруг ощутила, что всё вокруг затаилось — деревня, ночь, даже звёзды на небе. Словно весь мир замер в ожидании её решения. Девочка скромно улыбнулась, но в её очах промелькнула тень той самой боли, которую она всегда прятала от чужих глаз. И всё же она подалась вперёд, ближе к окну, и тихо прошептала: — Тогда давай, если сможешь. И прежде чем парень успел что-либо ответить, Боми распахнула дверцу машины и села рядом, ощущая, как весь мир переворачивается. Она знала, что с этого момента её жизнь изменится навсегда. И, к сожалению, она оказалась права. 

***

Учебный день в старой деревенской школе заканчивался обычно: тусклый свет солнца пробивался сквозь мутные окна, пахло сыростью и старым линолеумом, а по коридору эхом трещал звонок на перемену. В классе царила тёплая суета: потрёпанные учебники, скрипящие парты, болтовня девчонок и запах дешёвых ланчей в пластиковых контейнерах. Но все эти звуки мигом ставали лишь задним фоном, стоило появиться ей — Кан Боми. Она сидела на своей парте, словно на троне, и глаза сверкали лисьим прищуром. Её фигура — для своих лет чересчур развитая — привлекала завистливые взгляды. Вокруг красавицы сгрудились девочки, что тараторили наперебой: — Боми, это правда, что ты встречаешься с Минджуном? — А как вы познакомились? — Он тебя куда-то звал? А подарки дарил?! Боми на рой назойливых мух лишь лениво ухмыльнулась, растягивая удовольствие от своей власти — словно леденец, который хотелось смаковать как можно дольше. Она провела пальцем по своим идеально подкрашенным губам и надменно произнесла: — Какие свидания? Мне в этом году только шестнадцать исполнится. Минджун-оппа сказал, что подождёт… Вот тогда и начнём встречаться. Ахание и оханье пронеслись по классу, словно ветерок с улицы. Некоторые девочки зажмурились от зависти и обиды, будто от яркого солнца, но Боми было плевать на их кислые морды и замыслы. И тут, словно по заказу судьбы, с улицы донёсся низкий рёв мотора. Боми дёрнулась и резко вскинула голову — это за ней приехали. С губ сорвался довольный смешок. Она величаво поднялась с парты и грубо растолкала одноклассниц, чтобы уйти. — Вы только слюнями не подавитесь, как в окно глядеть будете! — бросила она напоследок и, откинув волосы, пошла к двери, словно зная, что весь мир сейчас кружится только вокруг неё. …Боми мчалась по коридору. Каблуки её туфель цокали по старой плитке, а сердце билось, будто барабан перед казнью. В последний момент она сообразила: нужно глянуть в зеркало. Пусть уж кто-кто, а она не покажется слабой. Девочка мигом влетела в женский туалет, словно вихрь. Сумка с глухим стуком упала на грязный пол, а сама Боми устремила взгляд на своё отражение. Взъерошенные волосы, тонкий слой помады, чуть вздувшиеся губы. Красавица — даже когда нервничает. В груди заныло странное чувство, как будто кто-то предупредил её без слов: спрячься. Она не знала почему, но прислушалась к своему чутью — подобрала сумку и юркнула в кабинку, встала на унитаз, стараясь не шуметь. Ветерок, будто дуновение чужого дыхания, скользнул вдоль её шеи, и в животе затянулся узол. В этот момент в туалет зашли другие девочки. По голосам — две её одноклассницы и трое с параллели. Их смех звенел в воздухе, как стекло. Острое, опасное и ядовитое. — Слышали? — плюнула одна. — С Минджуном она встречаться хочет! — Неужто в Сеул собралась, красавица наша, ха-ха-ха! — добавила вторая с ехидством. — Да ну вас! — перебила третья, понизив голос. — Вы видели синяки на её ногах? Мне тётка рассказывала, что Боми совсем никому дома не нужна. Сестра её, Аэри, ангел во плоти! Такая хорошая, бабушке помогает, учится. А эта — лишь козни строит! — Точно, — прошипела четвёртая. — Слышала я, что её потому и бьют дома. Ох, я бы сама ей напыщенную морду начистила. Блядская змея! Никогда ей не прощу те издевательства, что нам пришлось пережить! Слова впивались в сердце Боми, как ножи. Она стискивала зубы, ногти впивались в ладони, но лицо её оставалось безучастным, даже гордым. Только в груди что-то закипало. «Что ещё споете обо мне, птички?» Губы её дрогнули в безумной ухмылке. Словно хищница, она вдохнула поглубже, чувствуя, как ярость прорастает сквозь кожу. Лишь бы не сорваться. Лишь бы не выдать себя раньше времени.  Школьницы перешли на ещё более ядовитый тон, их шепот скользил по стенам, как змеинное шипение. — А вы знали? — протянула одна из них, низким тоном, будто смакуя каждое слово. — Её мать — настоящая проститутка. Родила её по залёту. — Да уж, — согласилась другая, голос дрожал от удовольствия. — А бабушка теперь мучается с этой мразотой. Жалко бедную старушку. — Аэри-то хоть нормальная, — вставила третья. — Учится, помогает… А эта? Просто дерьмо. Такая же, как и её мать. Мразь последняя. — Точно! — поддержала ещё одна. — Бьют её не зря. Только толку ноль! И тут… со звериным рычанием красавица толкнула дверь кабинки ногой — так резко, что та ударилась о стену с невыносимым грохотом. Школьная сумка тут же полетела в лицо одной из девочек. У той вырвался визг, и этот звук дал Боми разрешение на бой. — Ах вы… сучки! — заорала она, налетая на первую, что успела отпрыгнуть, но Боми успела вцепиться в рукав и ударить. Остальные девочки замерли в шоке, но быстро кинулись в драку, визжа и царапая. Боми, как раненая кошка, отбивалась от них ногтями, локтями, кулаками. Она получила несколько ударов в живот, один в бок — от боли перехватило дыхание, но это только распалило ей ярость. — Думаете, я сломаюсь?! — кричала она. — Да вы ниже грязи под моей подошвой стоите! Она скинула с себя одну, ударила другую. Волосы спутались, щека горела от пощечины, но в лисьих глазах плясал огонь безумия. И уже через несколько минут все девочки лежали на грязном полу, с растрёпанными волосами и слезами на глазах. Боми же стояла на ногах, тяжело дышала, её рубашка сполза с плеча, на светлой коже выступила кровавая роса. Лиса не мешкалась — ухватила за волосы ту, что первой открыла рот про маму. Медленно, с какой-то болезненной нежностью, она потянула голову бедняги к унитазу. Та жалобно тянула: — П-прости… Пожалуйста… Я не хотела… А Боми склонилась над ней, как хищник над добычей. Она ухватила девочку за волосы ещё сильнее, и та взвизгнула, стараясь вырваться. Но лиса держала крепко — слишком крепко. — «Прости»? — язвительно переспросила, — Ты даже не представляешь, что значит просить прощения.  Она уверенно потянула девочку к кабинке, не отводя от неё горящего взгляда хищных очей. Жертва же билась в руках Боми, захлёбываясь рыданиями: — Пожалуйста… Не надо… Пожалуйста!.. Но Боми уже не слышала. В её голове звенели крики бабушки, отца, всех тех, кто годами ломал её и внушал, что она мусор, не заслуживающий ни любви, ни сострадания. Она уже давно потеряла себя — того закрытого ребёнка, что нуждалась только в понимании. — Молись, чтобы Господь пощадил тебя… — прошипела она, безумно ухмыляясь. — Ну а я же этого делать не стану. Она вцепилась в зареванной волосы девочки так, что та только всхлипнула, затравленно глядя на грязный унитаз прямо перед своим носом.  — Боми… пожалуйста… Не надо, прошу! А Боми не колебалась. В этот миг она была самой тьмой, что столько лет пряталась в тех невинных, чёрных очах. Сцена застыла в жуткой тишине. Боми чуть приподняла свое лицо, ближе к свету, и тень улыбки скользнула по её губам, будто подтверждая: в ней больше нет сострадания. Нет совести и нет веры.  Она сломлена. — Умойся, жалкая ты тварь.

***

Август 2015 года. В воздухе стояла вязкая летняя духота, что будто бы сама прижимала к серой земле старенький дом, в котором живет семья Кан. У Боми сегодня рождения — шестнадцать лет — здесь радости места особо не было. Девочка сидела у старенького, потертого зеркала, уставившись в собственное отражение, как в чужое. Дряхлый стульчик под ней предательски скрипел при каждом движении: вот-вот развалится. На щеках Боми — яркие румяна, смоляные волосы — аккуратно уложены в модную прическу, которой бы позавидовала любая из этой деревни. Губы чуть подкрашены дешевым блеском, глаза подведены, чтобы казаться старше. В этом отражении она видела не просто себя — она видела усталость и злость, горечь и невыносимую печаль. В бабушкином зеркале таился собственный враг. На стенах вокруг, словно сторожа, висели иконы и кресты, что старуха расставила по дому ещё тогда, когда осталась совсем одна. Они словно наблюдали за Боми — холодные, вездесущие, взывающие к покаянию. Воздух был пропитан сыростью и запахом плесени, а из углов веяло безысходностью и старостью, как будто сама хижина уже давно сгнила изнутри Боми провела рукой по волосам и, недовольно закатив глаза, презрительно окинула взором эти святыни. В её мире эти «картины» не значили ничего — лишь напоминание о вечном страхе и давящей тяжести, от которых не сбежать. Когда-то эта деревня была для неё клеткой, где не хватало даже хлеба, а игрушки приходилось выбивать кулаками у соседских детей. Её маленькие руки тогда были вечно в ссадинах и грязи, а глаза колючие, словно Кан Боми с самого рождения знала: этот мир для неё — чужой. Сестра же, Кан Аэри, была её полной противоположностью: светлая, послушная, всегда с мягкой улыбкой и кроткими, светлыми очами. Бабушка любила её так, будто Аэри родилась со священным благословением. А вот Боми… Боми всегда казалась старухе чертовкой; слишком похожа на свою мать — дерзкую, красивую и такую же ненужную. Боми помнила, как бабушка вначале пыталась скрывать, но… однажды ночью, когда Боми было всего пять, она проснулась от того, что кто-то давит на её лицо подушкой. Дыхание тогда перехватило, а старушечий хрип в темноте казался самим исчадием ада — глухое, кричащее беззвучной яростью. Девочка сопротивлялась, пыталась оттолкнуть чужие руки, но бабушка не отпускала.  Тогда в груди Боми что-то оборвалось — и страх поселился там навсегда. Такие ночи повторялись, как дурной кошмар, который, казалось, не закончится никогда. Днём старуха смотрела на внучку с дежурным спокойствием, подливала кашу в миску и крестила лоб, словно ничего не произошло. А с заходом солнца дыхание Боми замирало, когда она слышала скрип половиц и шёпот, что вился в ушах змеиным шипением. Она помнила, как сжимала кулачки под одеялом, чтобы ногти впились в кожу и страх не вырвался наружу. Она молилась — не Богу, а просто в пустоту, лишь бы не проснуться ночью и не услышать тот шёпот снова. "Грешница…" "Божье наказание…" "Гореть тебе в аду!" А потом, когда Боми было десять, она случайно подслушала разговор старухи с соседкой. Она тогда сиплым голосом плела, что ненавидит эту девчонку — слишком похожую на родную мать, ту безбожницу, что разрушила жизнь её сыну. И тогда Кан Боми поняла, что для бабушки она всегда останется проклятием, тяжелым напоминанием ушедшего. В зеркале теперь она видела не просто своё лицо — в нём отражалась её мать, которую она и знать не знала. И эта чужая женщина из её крови как будто дышала вместе с ней, проклятием тянулась сквозь поколения. Боми стиснула зубы, и её взгляд стал острым, как осколок битого стекла. В лисьих очах мелькнуло упрямство: она не сдастся.  Она не могла спрятаться от этих воспоминаний, но поклялась перед самой святыней, что они никогда не заставят её плакать. Грохот двери разорвал дневную тишину, словно громкий удар сердца. Старый пол жалобно скрипнул под тяжёлыми шагами, предчувствуя беду. Боми обречённо выдохнула и медленно обернулась — она знала, кто пришёл. В комнату вошли бабушка с сестрой. Аэри, как всегда, маячила своей мягкой, чуть виноватой улыбкой. Девчонка тут же весело протянула: — Сегодня у нас особенный день! Бабушка приготовила подарок и для тебя, Боми. Лиса сдержанно скривила губы, промолчала. Бабушка же уселась на стул, тяжело глянула на внучку и медленно, словно отмеряя каждое движение, потянулась к своей сумке за маленькой, совсем непримечательной коробочкой. Протянула её Боми с тем самым холодным взором, от которого мороз бежал по коже: — Может, хоть это придаст тебе ума. Боми медленно открыла подарок — её очи тут же упали на деревянный крестик, что болтался на грубой нитке. — И что это? — прошептала она, едва сдерживая яд в голосе. Аэри мигом вздрогнула, её улыбка потухла. Старуха же напряглась, словно волчара, и вскинула голову: — Это твой единственный шанс на прощение Бога, идиотка малолетняя! — выплюнула она с такой ненавистью, что в комнате запахло смертью. В хижине потемнело — августовское солнце спряталось за тяжелым облаком. Иконы на стенах затаились в тенях, а в углу зачадила тонкая свеча. Боми сжала кулаки. Она не отвела взгляда от бабушки, словно хотела сжечь её своим презрением, но тут же вскочила со стула, словно подпрыгивая на раскалённой сковороде.  — Мразь… Хлоп! Её макушка горит от бабушкиного удара, но Боми лишь презрительно пригладила волосы и зло прищурилась. Бабушка, взбешённая до предела, кричала что-то о Боге, о дурном характере своей внучки, о том, что она всё испортила. Мерзкие реплики сыпались, словно угли из печи, но очи лисы лишь вспыхнули тяжелой сталью. — Вот сама его и носи! Или Аэри отдай! — бросила она, выдернув из-под стола заранее приготовленную сумочку. На ходу она сунула ноги в старые кеды и чуть не споткнулась, но тут же выпрямилась, как будто подталкиваемая злостью. Милая Аэри замерла, глаза её округлились от страха за родную сестру, но она даже рта не раскрыла — лишь стояла и смотрела, как Боми разрывает этот бедный дом своим бунтом на части. Лиса остановилась в дверях лишь на мгновение, бросив грозный взгляд, полон горечи и вызова. Она задержала дыхание, а потом с усилием матернуласт и хлопнула дверью так, что стены задрожали. И в этом глухом звуке, в дребезге старого дерева, словно эхом отозвался её первый шаг в новую, пусть и страшную, но свободную жизнь. … Боми уверенно отдаляется от своего дома, злость клокочет в груди, слова ругательств сами срываются с губ. Соседские старушки у заборов провожают её кривыми взглядами и тут же шепчутся между собой, будто жадно смакуя каждую крупицу слухов. Но Боми лишь вскидывает средний палец и рявкает: — Чё вылупились?! Старушки в ужасе ахают, прикрывая рты руками, а одна причитает: — Боже-боже… бедные её бабушка с сестрой. Столько же терпят эти дурости… Боми фыркает, скрывается за углом и останавливается, чтобы отдышаться. Злоба чуть утихает, уступая место острому предвкушению. На красных губах уже играет яркая улыбка, когда девочка замечает вдалеке машину, что слишком выделялась среди старых ржавых корыт в этой деревне. Стальные диски блестели, кузов отливал хромом. Окно водительской двери медленно приоткрылось, и оттуда выглянул Минджун. Взгляд его был лениво-хищным, а улыбка — такой же опасной, как и он сам. Боми поспешно юркнула в тачку, хлопнув дверью за спиной. Вальяжно уселась на пассажирское сидение и, не стесняясь, закинула ногу на ногу, позволяя юбке скользнуть выше, открывая вид на стройные бедра, облаченные в капроновые чулки. Минджун проводил взглядом её ляжки, а потом протянулся рукой, склоняясь к школьнице с каким-то магнетическим притяжением. — Ну привет, именинница, — прошептал он, низко и тягуче. Парень резко притянул брюнетку к себе, ладонь легла на её изящную спину, чувствуя тепло и дрожь столь невинного, девичьего тела. Боми не испугалась, напротив — обвила его шею руками и смело прижалась к его губам, отвечая на поцелуй с жадной, почти пугающей страстью. Туман за окнами авто наполнился напряжением, которое невозможно было скрыть. Девочка знала — это неправильно, но именно это ощущение её и опьяняло. Минджун, словно хищник, слегка отстранился и прошептал ей на ухо, скользнув пальцами по черным волосам: — Ты даже не представляешь, как сильно мне тебя не хватало. Боми же дернула плечиком, чувствуя, как сердце бешено колотится в груди. Лисий отдал дерзостью и желанием: она знала, что совсем скоро выберется в столицу.

***

Поздняя ночь медленно опустилась на деревню, окутывая её тонкой вуалью загадочности и умиротворения. Тёплый летний ветерок нежно трепал зеленые листья на деревьях, шепча истории о том, что этот момент полон чудес. Хитрая луна же застыла в небе, словно наблюдая за миром сверху и оберегая его своими серебристыми лучами. В небольшой, но аккуратно отремонтированной хижине царила особая атмосфера — в одной из комнатушек было уютно и тепло, будто весь мир сузился до этих мягких стен, деревянного пола и слабого аромата летнего ветра, что проникал через приоткрытую деревянную форточку. Лампа в углу отбрасывала золотистый свет, приглашая в этот уголок забыть обо всём на свете. Парень в домашней одежде расслаблено раскинулся на бордовом диванчике, одной рукой обнимая свою девушку за талию. Его пальцы лениво играли с подолом её топа, который так ловко подчёркивал пышные формы. А юбка мягко облегала её аппетитные бедра. Свои длинные волосы Боми перекинула через плечо, создавая тонкую линию между ними, будто соединяя двух потерянных во времени людей. Телевизор тихо бормотал какую-то нудную программу, но для них это было не важно — звук был лишь фоном для их молчаливого союза. Боми слегка улыбнулась, опираясь на плечо Минджуна, словно нашла здесь свой единственный безопасный остров в этом бескрайнем море боли и тревог. В черных глазах отражался отблеск луны за окном, что словно звала девочку к свободе. Но сейчас Боми выбирала покой. А летний ветер всё так же шептал за окном, обещая перемены, если только они решатся услышать его зов. Парень чуть приглушил звук телевизора и перевёл взгляд на Боми, будто собираясь решиться на что-то важное. Его голос прозвучал мягко, но в нём сквозило милое беспокойство: — Боми, могу я спросить тебя кое о чём? Девочка скосила на него глаза и хитро приподняла бровь, будто невинность Минджуна её развлекала. Она лениво потянулась поближе, почти касаясь носом его щеки, и прошептала с лукавой усмешкой: — Спрашивай. Минджун немного поёрзал, нервно сцепив пальцы на её талии. Он будто боялся спугнуть эту хрупкую тишину, в которой лишь их дыхание казалось настоящим. Наконец, он решился, осторожно прошептал:  — Это правда, что дома над тобой издеваются? Боми на секунду застыла, словно в её груди что-то оборвалось. Лисьи глаза дрогнули, и уголки губ на мгновение поникли, но она быстро взяла себя в руки, натянув маску спокойствия. Тут же слегка качнула головой и отвернулась, притворно увлёкшись скучным ток-шоу на экране. Но Минджун не отпустил её — притянул школьницу ближе, осторожно положив ладонь на её плоский живот, что выглядывал из-под топа. Мужские пальцы медленно скользнули по её коже, вызывая тонкую дрожь. В ласковом тоне парня прозвучала тревога: — Боми… ты можешь рассказать мне правду. Я смогу тебе помочь. Она не ответила, лишь продолжила лежать в его крепких руках, чувствуя, как в сердце начинает подниматься что-то похожее на тревогу. Но Минджун не дал ей уйти в себя — наклонился и поцеловал в щёку, потом в шею, и наконец коснулся губами ключицы. Девичья мигом кожа покрылась мурашками, и Боми тихо выдохнула, словно этот поцелуй отогнал все её страхи, пусть и на короткий миг. В этот момент она решила — пусть будет так. Пускай. Минджун не отводил взгляда от своей девушки, мягко, но настойчиво прижимая её к себе. В душе он боялся, что она замкнётся в себе и исчезнет. — Боми, почему ты молчишь? — спросил он с осторожностью, словно наступая на раненую душу. — Ты мне не доверяешь? Девочка отвела взгляд, её плечи чуть дрогнули, будто она вновь ощутила всю тяжесть прошлых лет. — Да нет… я просто… — начала она, но голос затих, словно горло вновь сжали морщинистые руки родной бабушки. Минджун обнял её сильнее, пригладил черные пряди, прогоняя этот холод, который давно поселился внутри. — Ты можешь рассказать мне всё, Боми, — шепнул он ей в шею, касаясь губами светлой кожи, от чего Боми невольно вздрогнула. — Ты не заслужила, чтобы с тобой так обращались. Девочка глубоко вдохнула, в её глазах заиграли непрошенные слёзы, но она подавила их и заговорила тихо, будто боясь услышать собственные слова: — Мама родила нас с Аэри по залёту… Она просто оставила нас отцу и ушла. А он… он нас никогда не любил. Не хотел. Отдал сразу нас бабушке и исчез. В деревне все шептались, что он давно спился и умер. Минджун резко взял её за подбородок и повернул к себе. Его светлые глаза сверкнули странной, почти загадочной улыбкой, но в них плескалась нежность, как будто он хотел забрать все страхи девушки себе. — Чего ты это?.. — удивлённо спросила Боми, слегка испугавшись его порывистости. Но парень лишь аккуратно уложил её спиной на диван, нависая сверху. Его пальцы прошлись по её щеке, по линии шеи, задержавшись на острой ключице. Его голос был бархатистым и завораживающим: — Боми, ты прекрасна. Ты не должна корить себя за ошибки родителей… дети не могут быть виноваты, понимаешь? Ты — это ты. Живая, красивая, сильная. Не дай этим призракам прошлого затушить твой свет. Он наклонился к ней ближе, его дыхание щекотало чувствительную кожу. — Ты достойна лучшего. Ты заслуживаешь, чтобы тебя любили. Чтобы тобой восхищались. И Боми, услышав эти слова, заплакала.  Впервые. Впервые за столько лет. Она чуть улыбнулась сквозь слёзы, а пальцы её дрогнули на мужском, сильном плече.  В голосе Минджуна, в его заботе она вдруг почувствовала, как будто кто-то наконец увидел её настоящую, раненую, но всё ещё живую душу. И впервые за долгое время она позволила себе растаять, пусть даже в его объятиях. Парень берет Боми за руку, его взгляд мягкий, чуть обеспокоенный. Он прижимает её ладонь к своей груди, словно давая понять: «Я рядом». Легкий летний ветерок через приоткрытое окно приносит запах травы и ночных цветов, слегка колышет занавески. Тени на стенах от света уличного фонаря ложатся длинными полосами, создавая почти волшебную атмосферу столь интимного момента. — Ты знаешь, — тихо начал он, наклонившись к ней и откидывая выбившуюся прядь волос с её лица, — что бы ни случилось, ты всегда можешь мне доверять. Мне не важно, какая у тебя семья или что о тебе говорят. Ты для меня особенная, понимаешь? Боми замирает на миг, смотрит на него распахнутыми глазами, полными недоверия и в то же время — надежды. Её губы дрожат, словно она пытается сказать хоть что-то, но не находит слов. — Боми, ты же помнишь, что у тебя сегодня день рождения?  Девочка завороженно кивает. — Я хочу… хочу подарить тебе кое-что особенное.  Она чувствует, как слёзы горячими каплями катятся по щекам, но не от стыда, а от облегчения. Никто и никогда раньше не говорил ей таких слов. Никто и никогда не дарил ей подарков. Минджун аккуратно вытирает влагу с её очей большими, чуть шершавыми пальцами и чуть улыбается, словно видя в ней что-то сокровенное и хрупкое. Но… — Ты заслуживаешь любви, Боми, — шепчет он. И его рука скользит к девичьей ляжке, ныряя под коротенькую, черную юбочку. Боми резко сдвигает колени и отворачивает голову, от нервов закусывая губу. Минджун же снова разводит её ноги в стороны и мягко улыбается:  — Боми, ты можешь мне доверять.  Школьница зажмуривает глаза, когда мужская ладонь приподнимает край её топа, обнажая пышную грудь в стареньком лифе. Она стеснительно пытается прикрыться, но Минджун лишь завороженно смотрит и поет: — Милая, ты прекрасна. Ты не должна прятаться, от того, кто тебя любит. Легкий кивок, шелест ткани, тугой комок внизу живота и страх. Боми наконец понимает, к чему всё идет, и легко отталкивает парня дрожащими руками. Под его искренние удивление, приподнимается на локти и неловко тянет: — Оппа… я не хочу. Нет. Нет. Нет. Нет…  — Боми… ты меня не любишь? Девочка испуганно вскакивает, хватая парня за руку: — Ты чего, Минджун? Я же… я тебя очень… люблю. Правда. — Тогда почему ты меня отталкиваешь? Минджун слишком разочарованно смотрит на Боми, пока та не может найти ответа. Она мечется в тяжелых мыслях, в болезненных воспоминаниях и решает… Вновь ложиться на спину, притягивая парня за плечи к себе поближе.  Боми прикрывает глаза, уткнувшись лбом в ключицу Минджуна, и в голове вихрем закружились воспоминания — её тайные ночи свободы.  Она снова видела те картины, как убегала из своего потрепанного дома, где бабка ворчала и стонала, сжимая в руках затёртую молитвенницу. Тогда она подолгу стояла у калитки, боясь, что кто-то схватит её за плечо и потащит обратно в то змеиное кодло. Но потом появлялся Минджун-оппа — её спасение. Он всегда ждал её в машине с распахнутыми дверями, где внутри пахло новой кожей и вишнёвой жвачкой. Пальцы Минджуна аккуратно тянут женское белье вниз, тянутся к влажному лону. Она вспоминала, как садилась к нему, как мотор тихо урчал, а за окнами мелькали редкие огни деревни, что была окутана поздним временем. Минджун часто подвозил её к полям, где трава казалась выше человеческого роста, и они вместе смотрели на звёзды, словно всё остальное не имело значения. Минджун оголяет и её грудь, сжимая округлости почти с запретным желанием. Улыбается.  Он дарил ей крошечные безделушки — простые серёжки, заколку с блёстками, мятную конфету, но для Боми эти подарки были целым миром. В его глазах никогда не было ни осуждения, ни упрёка — только свет и нежность, которые никто другой не мог ей дать. Минджун стягивает домашние шорты вместе с боксерами, уверенно проводит ладонью по своему вставшему колом члену раз за разом. И в этот момент, лежа под с ним в этой тихой, уютной комнатке, Боми вдруг поняла: вот оно. Судьба. То самое спасение, которое Бог послал ей вместо всех молитв бабушки о её брагоразумии. Минджун — её свет, её звёзды, её волшебство. Минджун времени не теряет — входит во всю длину, заглушая тяжелые девичьи всхлипы страстными поцелуями. Слёзы снова защипали глаза, но на этот раз они были светлыми, как та ночь, когда он впервые обнял её, когда мир наконец показался настоящим. Минджун двигается быстро и резво, совершенно игнорируя тихое: «Оппа, мне больно».

***

Эта августовская ночь больше не казалась волшебной. За окном стрекотали сверчки, но их звонкость сливалась с глухой и тревожной тишиной, нависшей в когда-то уютной комнатушке. В воздухе стоял тяжелый запах пота и чего-то затхлого, как будто всё вокруг выцвело. На диване, съежившись под старым одеялом, сидела Боми. Нагая, она прижимала этот лоскут ткани к груди, будто спасаясь от холода или от чего-то страшнее, что невозможно было назвать словами. Длинные чёрные волосы растрепались, лисьи глаза опухли от слёз. От прежней дерзкой и непокорной красавицы осталась лишь тень — усталая, выгоревшая и сломленная. Минджун же сидел рядом, одетый в простую футболку и спортивные шорты. Парень уставился в телевизор, где уныло бубнила какая-то передача.  Боми робко наклонилась к нему, поправляя одеяло на плечах, словно надеясь, что так станет легче.  — Можешь… пожалуйста, принести мне воды? — голос её прозвучал тихо, надломленно, словно она боялась, что он разобьётся прямо в воздухе. Минджун же медленно повернул голову, мельком глянул на девочку усталым, холодным взглядом.  — У тебя ног нет, что ли? — процедил он раздражённо, возвращая свой тяжелый взор к экрану. Комната снова погрузилась в тишину. Боми опустила голову, обреченно прикрыв глаза. Она больше не посмела сказать ни слова, не заплакала, не возразила. Казалось, даже сердце её затаилось в груди, перестав биться в страхе или бессилии. Минджун метнул взгляд на круглые часы на стене, их стрелки, казалось, царапали воздух своим ходом. Парень резко поднялся с дивана, отрывисто дёрнув рукой к двери.  — Уже поздно, — флегматично бросил он, даже не посмотрев на свою девушку. — Тебе пора домой. Боми, всё ещё закутанная в одеяло, ссутулившись, растерянно подняла глаза.  — А как же… мы же… — треснуло зеркало. Минджун раздражённо цыкнул и подошёл к ней вплотную. Навис над разбитой, словно глухая тень, сверху вниз косясь с холодным презрением.  — Собирайся и уходи, — резко оборвал он. — Или ты хочешь, чтобы мои родители застали нас тут ранним утром? Боми уже было открыла рот, но слова застряли в горле, и лишь слабый выдох сорвался с её искусанных губ. Она опустила голову, пряча лицо за прядями растрёпанных чёрных волос, мечтая только исчезнуть. Минджун сжал губы в тонкую линию и продолжил давить, но уже чуть реже, ножом:  — Боми, проснись! Тебе всего шестнадцать, а мне, блять, двадцать пять! Ты хочешь, чтобы у меня были проблемы? Это ты меня так благодаришь за мою любовь и заботу?! В девичьих глазах не было больше ни дерзости, ни злости — только пустота, боль и бесконечное отчаяние. Боми больше не язвила, не кричала, не спорила. Лишь тихо поднялась с дивана, прижимая одеяло к груди, будто это могло её защитить от холода, что пронзал изнутри. Боми совсем ккуратно, дрожащими руками, подбирает с пола свою одежду. Каждое движение даётся ей с трудом — тело ноет от боли, будто от свежих синяков, и каждая складка ткани впивается в кожу, напоминая о пережитом. Она тихо шипит, натягивая нижнее бельё, потом — топ и юбку. Сердце бешено колотится, а девочка всё ещё сидит на диване, надеясь на чудо. Заплаканные глаза ищут Минджуна, в надежде, что он всё поймёт, подойдёт к ней, обнимет, поцелует и скажет, какая она красивая. Но этого не происходит. Оппа стоит, отвернувшись к двери, с каменным лицом и тяжёлым дыханием. Его зубы стиснуты в напряженную линию, и вдруг он резко разворачивается и зло рычит: — Что ты так медлишь, сука? Быстрее! Он бесцеремонно хватает школьницу за локоть и резко тянет к двери, словно тряпичную куклу. Та тихо вскрикивает от боли, запинаясь и пытаясь удержать равновесие. — Я не забрала сумку! — пискливо вырывается из её горла. Минджун останавливается на секунду, с ненавистью выдыхает, будто Боми — его нудная обязанность. Светлые очи сверкают яростью. Он хватает её за лицо, грубо прижимая истерзанное похотью девичье тельце к холодной стене. Возвышается над ней, словно чудовище из ночных кошмаров. Боми захлёбывается страхом, пытается вырваться, но не смеет — в его глазах ледяная угроза, что вонзается острым лезвием в самое сердце. Он с презрением бросает ей сумочку под ноги и шипит сквозь зубы: — Проваливай. И этой волшебной августовской ночью, в свое шестнадцатилетие, Боми понимает — тот Минджун, которого она так любила, исчез. Или… его и не было вовсе.

***

Дверь в старенькую хижину тихо скрипнула, впуская в ночь дрожащий шёпот шагов. Боми осторожно прокрадывается внутрь, стараясь не наступать на старые, изломанные половицы, которые предательски кричат о каждом её движении. В доме тихо — лишь равномерное дыхание бабушки и сестры сливается в одну сонную симфонию. Потоптавшись немного в тёмном коридоре, Боми наконец добирается до ванной. Ей везло хоть здесь — не тазик на полу, а настоящая ванна; вот только вода всегда была ледяной.  Сжав зубы, девочка открывает ржавый кран, из которого с плеском начинает течь вода, привычно мутная и стылая. Она хочет наполнить её до краёв — чтобы смыть с себя всё. Всю липкую грязь. Каждое нежеланное касание, каждое напоминание этой грешной ночи. Пока вода лениво наполняется, Боми медленно стягивает с себя одежду, будто сбрасывая тяжелую кожу. Ткань падает на кафельный пол, а вместе с ней — последние обрывки её былой бравады. Брюнетка подходит к тусклому, покрытому разводами зеркалу, и взгляд цепляется за собственное отражение. То, что она видит, не похоже на ту Боми, что когда-то красовалась в бабушкиной комнатушке. Там когда-то была девчонка с дерзкой улыбкой, с горящими глазами и уверенным изгибом пухлых губ. А сейчас — всего лишь ребёнок, в глазах которого слишком много слёз, слишком много боли. Сломленный не только людьми, но и собственным бунтом, собственной верой в то, что можно убежать от судьбы. Её кожа — сплошной лоскут из синяков, багровых отметин и следов зубов, чужих рук, чужого желания и чужой страсти. Она смотрит на них и её сердце дрожит, а горло сжимается от тошноты.  Боми торопливо прикрывает свою большую грудь руками, словро пытаясь защититься от самй себя, от всех этих следов, что так мерзко кричат о её уязвимости. Тихо вздохнув, Боми залезает в ванну и подставляет спину ледяной воде. Мороз пробегает по светлой коже, сковывая кровоточащую душу. И лишь этот холод помогает ей чуть-чуть проснуться. Ледяная вода — её последний друг, смывающий чужие прикосновения и всё то, что она сама себе позволила пережить этой ночью. «Это я виновата». Вода почти доходила до груди, и Боми дишь успела намылить руки, как дверь с грохотом распахнулась, ударившись о стену. Девочка вздрогнула, сдавленно вскрикнула и прикрыла грудь руками, поджимая колени к себе поближе. На пороге стояла бабушка — перекошенная от злости, с горящими глазами и дрожащими от агрессии, морщинистыми руками. Её голос сорвался на безумный крик: — Ну что?! Вернулась, блядюга малолетняя?! Где ты шлялась?!! Боми замерла, губы её задрожали, а сердце забилось так сильно, что казалось, она вот-вот задохнётся. Старуха подошла ближе и осмотрела внучку с головы до ног — взгляд её остановился на багровых отметинах на шее, распухших глазах и растрёпанных волосах. — Ты… тебя… — выдохнула она, стиснув зубы. — А я тебя предупреждала! Говорила: перестань краситься! Перестань наряжаться, как проститутка! Доигралась ты, Боми! Ой, доигралась! Изнасиловали тебя, да?! — женщину трясло от ярости, но в тоне её было больше ужаса и злости, чем сочувствия. Боми отвела глаза, на которые вновь навернулись слёзы. Она не знала, что и сказать — оправдания застряли в горле, как беспощадно вколотые ножи. В тусклой ванной комнате воздух, казалось, сгустился до побеления. Бабушка тяжело дышала, глаза её налились звериным гневом. Она шагнула к внучке и внезапно схватила её за волосы, будто в ней прорвался весь накопленный за долгие годы яд. — Ты только посмотри на себя! — истошно закричала она. — Грешница! Грязная шлюха! Стыд и позор для нашей семьи! И что теперь люди скажут?! Боми попыталась возразить, но рот её открылся лишь на вдох, и она не успела издать ни звука, как старуха со всей силы рванула её голову вниз. Вода — холодная, мутная, будто олицетворение всего кошмара — сомкнулась над лицом Боми. Звуки превратились в глухой, едва различимый вой, а невыносимый крик звучал лишь как отдалённый гул.  — Ты же с Минджуном была, да? С тем сеульским мажориком?! Всё село ваши свидания уже давно обсуждает, идиотка!!! Паника сдавила грудь, в ушах стучала кровь. Девочка пыталась вырваться, но бабушкина рука крепко держала её волосы, не давая и шанса поднять голову. В памяти мелькали образы: ночное небо над полем, нежные объятия Минджуна, её сестра Аэри с солнечной улыбкой, а потом снова ледяная вода, приглушённые рыдания и свист в ушах. В этот момент Боми чувствовала себя маленьким, никому не нужным ребёнком.  "Проклятая". "Позор семьи". "Залетишь в семнадцать так же, как и твоя шлюха-мамаша!" Она мечтала лишь о том, чтобы хоть кто-то остановил этот кошмар. Чтобы хоть кто-то наконец увидел её страдания и пожалел. Боми слабо дёрнулась, руки скользнули по краям ванны, тщетно пытаясь ухватиться за что-то твёрдое. Легкие адски горели, сердце бешено билось о рёбра, норовя их сломать, а надежда медленно угасала вместе с каждой секундой под водой. Бабушкины руки всё ещё вцеплены в волосы внучки, сжимая их так, что боль отдаётся в каждом нерве. Глухой гул под водой сдавливает голову, и девочка уже почти теряет сознание: холодная вода забивается в лёгкие, горло дерёт, глаза вылезают из орбит. Но вдруг из коридора раздаётся резкий, громкий стук в дверь — тяжёлый, словно удар молотка, от которого вздрогнули даже стены. — Эй! Откройте! — слышится мужской голос, встревоженный и сердитый. — Что у вас там происходит?! Бабушка резко отдёргивает руку, отпуская волосы Боми. Школьница резво выныривает, кашляя, судорожно хватая ртом воздух. Она прижимает кулак к груди, словно пытаясь утихомирить раскалённые угли, что пылают в её лёгких. Вода стекает по её истерзанному телу, смешиваясь с горькими слезами. Её тошнит от глотков воды, что застряли в горле, но она пытается проглотить даже этот противный комок, чтобы не выдать себя. Старуха зло шипит, бросая на внучку убийственный взгляд: — Это соседи. Сиди тут и помалкивай, паршивая сука.  С этими словами она выбегает в коридор — скрип старых половиц сотрясает стены, а в воздухе витает зловещий запах страха. Боми дрожащими руками подтягивается к краю ванны и слабо выбирается наружу, тяжело падая на холодную плитку. Её влажные волосы прилипают к щекам, плечам и спине, а тело дрожит, как осиновый лист на ветру. Она кашляет и судорожно дышит, пытаясь прийти в себя. И вот, в сером мареве тусклой лампочки она поднимает глаза — и встречает чужие. Её сестра, Кан Аэри, стоит в проёме двери. Светлая, словно облик самой надежды, но… взгляд у неё пустой, испуганный, словно девчонка застыла в нерешительности.  Её руки чуть дрожат, но ни одна не протянулась к Боми. Ни одна. — Аэри… — сипло зовёт её Боми, почти беззвучно, словно криком души, — помоги мне… Но Аэри лишь стоит, вцепившись в дверной косяк, её губы дрожат, глаза распахнуты и полны слёз, но она молчит.  И в этот момент всё рушится. В Боми умирает последняя надежда: сестра, единственный человек, который смог бы её понять, бездействует.  Мир вокруг затихает, а в голове звучит лишь один вопрос: «Почему? Почему я осталась одна?» Слёзы катятся по щекам брюнетки, теряясь в каплях ледяной воды, а сердце сжимается от жгучей несправедливости и предательства. Она хотела кричать, но даже голос её предал — позволил лишь еле слышному всхлипу вырывается из её груди. И вот она лежит там, на холодной плитке, нагая, мокрая, сломленная, никому не нужная. И понимает: нет ей больше спасения. Нет ей места ни в раю, ни даже подле самого Сатаны.

***

Обиженная, но слишком серьезная девочка резко надевает кроссовки, застегивая липучки так сильно, что аж слышен хруст клея. Спортивную сумку она резким движением закидывает на плечо, дергая молнию и проверяя, всё ли на месте. У двери же с новой силой колотится бабка, причитая и сипло выкрикивая: — Куда ты собралась?! С ума сошла, дура? Какой тебе Сеул, идиотка?! Сбоку снова стоит Кан Аэри. И снова молчит. Лишь провожает сестру взглядом, в котором так и кричит тоска.  А Боми ее не видит, не слышит — она слишком зла. Бегло проверяет содержимое сумки: украденные из бабкиной заначки деньги, разбитый телефон, зарядка, несколько вещей — всё на месте.  В последний момент старуха пытается схватить внучку за плечо, но Боми вцепляется в нее железной хваткой и убийственно рычит: — Ещё раз меня тронешь — я сломаю твою дряхлую ручонку. В глазах внучки старуха видит не просто злость — она видит само воплощение дьявола, убийцу, что вырвался из клетки. Её глаза расширяются от ужаса, и она пятится к общей комнатушке, где стена увешана ликами святых. С хрипом хватается за икону и прижимает её к груди, дрожа, как осиновый лист. — Господь, помоги мне… Боже, дай этому ребенку ума! — сипит она, словно сама не веря своим словам. Аэри же остаётся стоять, стиснув руки в кулачки. И она снова молчит. Молчит так громко, что эта тишина звучит в ушах Боми громче любого крика. Боми окидывает эту убогую хижину последним взглядом. И в очах её нет ни слёз, ни тепла — только усталость и холодная решимость. Она застёгивает кофту, подтягивает лямку спортивной сумки так крепко, что костяшки белеют. На выходе сталкивается с Кан Аэри — сестой, которая так и осталась стоять с пустым, выжженным личиком. Боми на мгновение останавливается перед ней, поднимает голову и смотрит на Аэри так, словно видит лишь пустое место. Губы лисицы дрожат, но в голосе стальной лёд: — Твоя ошибка была не в том, что ты родилась другой — не такой, как я. Дети ведь не могут быть виноваты, правда?.. — брюнетка делает шаг вперёд, и в тоне сквозит горечь, рвущая сердце: — Но ты ошиблась тогда, когда не протянула мне руку помощи. Ты ведь годами молчала, когда бабуля пыталась меня придушить.  Аэри вздрагивает, её светлые очи блестят от ужаса и непонимания. — Я ведь спрашивала тебя, Аэри, — голос Боми срывается на предательский шёпот, полный боли и яда. — Не слышала ли ты что-то странное ночью? Не видела ли?.. Я, блять, думала, что схожу с ума!.. Секунда молчания — и Боми рывком выпрямляется, выплёвывая последние слова как проклятье: — Знаешь, Аэри, ты всего лишь немая крыса. И подохнешь ты в этих сырых стенах вместе с тем божьим одуванчиком. Во имя Бо-о-ога! Она отворачивается, не глядя на сестру, и шагает к двери, оставляя позади скомканные, сломленные тени — дом, который никогда не был таковым, семью, которая всегда была клеткой. За спиной слышится только тяжёлое дыхание и тишина, страшнее любого крика. «Не забудьте этим вечером помолиться, жалкие мрази».