Часть 15. Дополнительный квест

Грейнджер явно сумасшедшая. В пользу этого свидетельствует тот факт, что несколько секунд назад она могла покончить с собой — и вполне возможно, на этот раз умерев навсегда, — прямо у него на глазах. Причём с радостью. Как будто собиралась попробовать новый вкус глазури для кексов. А потом снова потеряла сознание. Точно: сумасшедшая. Северус достаёт из кармана зубную капсулу и ещё раз осматривает её, чтобы убедиться, что даже самое малое количество яда не могло из неё вытечь. Он на всякий случай накладывает на неё простейшие защитные чары. Было бы уму непостижимо потерять Гермиону по такой смешной причине. Потерять её. Осознавать эту мысль так тяжело… Но необходимо, учитывая, чему он стал свидетелем: Что-то произошло, когда Грейнджер приняла зелье. Что-то, что повлияло и на него. Это было практически неуловимо — настолько, что он сначала даже ничего не заметил, будучи слишком поглощённым её попыткой умереть у него на глазах. Подобно пропущенному фрагменту записи при перескакивании пластинки или потрескиванию в радиоприёмнике во время его настройки в поисках нужной станции. И тут же, практически мгновенно, всё вернулось на круги своя, став нормальным до безобразия. Тогда почему краем своего осознания он ощущает происходящее гораздо глубже, чем видится глазам? Он роется в пергаментах, разложенных в изножье её кровати. Да, это всё та же больничная койка, на которой она приходила в себя бесчисленное количество раз, но на этот раз всё по-другому. Пытаясь найти хоть какое-то объяснение, он вновь просматривает результаты тестов, на проведение которых потратил весь предыдущий день и ночь. Едва Грейнджер успела выпить зелье в лаборатории, как всё её тело сотряс спазм, от которого, как ему показалось, затрясло и его. Странная пульсация в воздухе вокруг них создала статический разряд, который, подобно удару тока, прошиб их в том месте, где они касались друг друга. А затем она рухнула в его объятия. На какое-то мгновение он был уверен, что потерял её навсегда. Её тело было холодным и безвольным, без признаков дыхания — без признаков жизни — и он успел перепробовать все известные ему оживляющие заклинания, попутно призывая и вливая в неё лечебные зелья дрожащей рукой. Он чуть не расколол зубную капсулу безоаром, которым также не преминул воспользоваться, когда все его предыдущие манипуляции не дали результата, а потом она судорожно вздохнула, и этот вздох прозвучал, как сама надежда. Он тут же, не теряя ни секунды времени, принес её сюда, в больничное крыло. Он наблюдает за тем, как размеренно поднимается и опускается её грудь под тонкой простыней. То, что она пришла в себя, пусть даже всего лишь на такое короткое время, наполняет его чувством облегчения. Она жива. И для человека, который когда-то учил другие версии самого себя безразлично относиться к мысли о её смерти, он безумно рад, что именно ему приходится при этом присутствовать. Он осторожно приподнимает простыню, берёт её руку и накладывает жгут. — Мне нужно взять несколько образцов крови для лабораторного анализа, — говорит он ей, сомневаясь, что она слышит. Он некоторое время медлит, затем всё же находит вену, протыкает иглой кожу на её предплечье и набирает два маленьких флакона крови. Она даже не морщится и вообще никак не реагирует на это вторжение. Убрав флаконы в карман, он быстро снимает жгут и взмахом палочки залечивает маленькую ранку. Вдруг он ни с того ни с сего замирает, уставившись на бледную, неровную поверхность её кожи. Он видел её воспоминания — видел, как проклятый нож вырезал на ней позорное клеймо, которое должно было остаться навсегда. Но благодаря его мази — и времени — шрам заживает. Буквы становятся почти неразличимыми. Почти. Он задаётся вопросом, нужно ли ему продолжить лечение, пока она в отключке, но что-то в самой идее нанесения мази на её кожу кажется ему пересечением границ дозволенного. Взять кровь для проведения необходимых анализов – это одно, а вот сделать что-то настолько сокровенное, интимное… Он сжимает челюсти и отходит в сторону. Нет, вообще-то, в том, чтобы помочь Грейнджер исцелиться, ничего интимного нет, и если он не может справиться с этим, сохраняя хладнокровие, то нечего навязывать своё постыдное помешательство её бессознательному телу. Он накладывает предупредительные чары на её кровать и уходит прочь, позволяя холодному воздуху коридоров замка немного успокоить его и спустить с небес на землю, пока он направляется в лабораторию. Оказавшись внутри, он загружает один флакон в центрифугу и запускает её. В ожидании окончания работы машины он начинает убирать ужасный беспорядок, оставшийся после обморока Грейнджер. Разве он когда-нибудь устраивал такой беспорядок? Размышляя об этом, он убирает разбитое стекло и пролитые капли целебных зелий, отправляет грязные котлы в раковину для чистки. У него так во всём… он всегда умудряется причинить боль тем, кем дорожит больше всего на свете. Как будто сам факт того, что он заботится о ком-то или о чём-то, способен навредить. Его мать. Лили. Боги, да даже смехотворно мало значащая должность преподавателя Защиты от тёмных искусств оказалась проклята с самого начала. А теперь Гермиона Грейнджер. Он проводит рукой по лицу и неотрывно смотрит на центрифугу, вращение которой, наконец, замедляется. По неизвестной причине у него возникает странное желание составить каталог своих запасов противоядий, пока машина завершает свой цикл. Как будто вокруг него снова появились те самые статические помехи, если бы только он мог их правильно распознавать… Раздаётся звуковой сигнал, и центрифуга открывается. Он осторожно достаёт флакон с разделившимися частицами крови Гермионы и помещает её клетки на предметное стекло микроскопа. Он думает о том, сколько раз она проделывала это в своих многочисленных временных петлях, заглядывая в микроскоп и наблюдая, как клетки исчезают одна за другой, и понимая, что единственное, что остаётся постоянным, — это её бесприютность и неуместность в той или иной реальности. Но не в этот раз… Он моргает, затем снова смотрит в микроскоп. ...В этот раз её клетки никуда не исчезают. Он пятится назад до тех пор, пока не упирается в соседний рабочий стол. Ждёт. Снова подходит и смотрит в микроскоп, результат всё тот же. Ничего не исчезает. Может ли это означать… Он едва осмеливается надеяться, поспешно бросаясь повторить эксперимент со вторым флаконом крови, в то время как его разум прокручивает события, произошедшие после того, как Грейнджер выпила зелье. Её тело, холодное и безвольное, без признаков дыхания — и жизни… Клетки по-прежнему на месте. Неужели он действительно был свидетелем того, как она умерла — совсем ненадолго, прежде чем он вернул её обратно — без перезагрузки временной шкалы? Означает ли это, что с контрольной точкой ничего не вышло — и она теперь больше не сможет возвращаться назад во времени? И что это может значить для неё — для множества тех задач, которые ещё ждут впереди? Он проводит трясущейся рукой по волосам и морщится, чувствуя какими жирными они стали после нескольких часов беспрерывной работы в лаборатории. Грёбаный песок времени. Он усложняет буквально всё. Не просто так ведь никто так и не добился особого успеха в его исследовании в качестве ингредиента для зелий. Однако его раздутое чувство собственной важности — а может патологическая потребность произвести впечатление на Грейнджер — или множество других идиотских привычек и недостатков характера — убедили Северуса в необходимости использования песка времени в данной ситуации. Но, с другой стороны, разве не все великие открытия являются результатом той или иной нелепой случайности? Антибиотики. Детекторы дыма. Динамит. Антипарализующее зелье. Так чем же отличается его случай? Северус хватается за край рабочего стола, чтобы не упасть. Ему не следует делать поспешных выводов — особенно касательно того, что ему якобы удалось чудесным образом решить проблему Грейнджер, поскольку это только подкрепляет его заблуждения, выдавая желаемое за действительное. Если зелье контрольной точки сработало так, как задумывалось, в её организме должны присутствовать остаточные элементы песка времени, плюс вся эта путаница с возрастом… Он составляет список, набрасывая свои предположения на чистом листе пергамента, который он впоследствии забирает с собой в больничное крыло. Ему придётся подождать, пока Грейнджер придёт в себя (и он отказывается даже допускать мысль о том, что этого может не произойти), после чего они смогут всё обсудить и определиться с тем, какие ещё тесты им следует провести. Когда он мчится по тёмным коридорам замка, его мысли возвращаются к тому, насколько по ощущениям всё это похоже на то, что было в Отделе тайн. Как он почувствовал, что его будто отбросило назад во времени в самый конец сражения в Министерстве, будто какая-то сила переместила его в его же тело. Только что он был буквально на волоске от смерти в поместье Малфоев, а в следующий момент уже нёсся спасать Грейнджер в Отделе тайн. И как он словно по наитию понял, что должен как-то задействовать маховик времени. Сейчас, возвращаясь к Гермионе и гулко стуча каблуками по каменному полу замка, он старается не позволить воспоминаниям о своём прошлом страхе выныривать на поверхность сознания. Он должен всё понять и довести дело до конца. Ради неё. Когда он на всех парах влетает в двери больничного крыла, его встречает знакомый проницательный хмурый взгляд. — Не хочешь объяснить хоть что-нибудь? — спрашивает целительница, указывая на спящую Грейнджер, над которой мерцают предупредительные чары. — Нет. Одна из черт, которая больше всего нравится Северусу в Поппи Помфри, — это то, что она не задаёт лишних вопросов. Годы лжи, вероятно, научили её тому, что не стоит доверять словам человека, который ни с того, ни с сего появляется у тебя на пороге в три часа ночи. («Упал с лестницы на третьем этаже».) («Несчастный случай на уроке Зельеварения».) («Пивз».) — Понятно, — говорит Помфри, точно с такой же интонацией, как раньше, когда она выхаживала его после очередной выходки мародеров. Она приглаживает волосы Грейнджер, проводя по всей их длине, а затем многозначительно переводит взгляд на Северуса. Её волосы — они ведь с каждым разом становятся всё длиннее — — У меня такое чувство, что когда мисс Грейнджер придёт в себя, она не будет особо распространяться о том, что произошло, даже несмотря на то, что в больничном крыле гарантировано полное соблюдение конфиденциальности, — дипломатично говорит Помфри. — Что касается лечения… если не считать внезапного взросления до двадцати четырех лет, её состояние более чем стабильно. Помфри знает. Северус кивает, всё ещё не доверяя собственному голосу. — Что бы ни случилось, когда она очнётся, рекомендую сохранить всё в тайне до тех пор, пока вы двое не сделаете то… что вы там запланировали сделать, — Северус прерывисто вздыхает и благодарит её, не отрывая взгляда от лица Грейнджер, пока Помфри отходит в сторону. — Вопреки здравому смыслу, — кричит она уже от двери, — я не собираюсь сообщать ни о чем директору. Не заставляй меня пожалеть о своём решении! Дверь почти беззвучно закрывается, и Северус опускается на стул рядом с кроватью Грейнджер. Небо за окном начинает светлеть, и он понимает, что не спал уже больше суток. «Двадцать четыре года...» Грейнджер потратила столько лет, пытаясь выпутаться из этой передряги, и вот он тут как тут, налетел, как летучая мышь-переросток, и чуть не убил её в своей эгоистичной попытке всё исправить. Он опускает взгляд на её лицо, на сведённые во сне брови. Её волосы действительно стали длиннее, часть тёмно-каштановых локонов рассыпалась по подушке, а часть спряталась под простыней, и он вспоминает, какими мягкими они были на ощупь, когда он к ним прикасался; как она ахнула и приоткрыла рот, когда он в эгоистичном порыве захватил эти чудесные локоны в кулак; как она выгибалась и тёрлась о его пульсирующую эрекцию, обхватив его ногами, как будто, вопреки любому здравому смыслу, действительно его хотела — Нет. Этого больше не должно повториться. Как бы умопомрачительно он этого ни хотел. По крайней мере, пока он не выяснит, как именно подействовало на неё зелье. Он смотрит куда угодно, только не на лицо Грейнджер, вновь пытаясь взять под контроль свои чувства и эмоции при помощи окклюменции, зарывая поглубже воспоминания о той встрече, и биение его сердца потихоньку замедляется. На прикроватном столике стоит зачарованная чашка-непроливайка с водой и соломинкой, направленной в сторону кровати, а также небольшая стопка различных листов пергамента, разложенных в характерном порядке, который указывает на присутствие Помфри. В самом низу виднеется нераспечатанное письмо от Флёр Делакур, которое наверняка было доставлено совой во время его вылазки в лабораторию. Уголки его рта слегка приподнимаются, когда он вспоминает хитроумный, заходом в несколько временных петель план Грейнджер свести Флёр с Тонкс. Но тут же опускаются, когда он вспоминает полную эмоций тираду самой Тонкс о сложностях потуг встречаться с кем-то, кто уже помолвлен, вплеснувшуюся на него на Гриммо. Почему у неё возникла иллюзия, что из всех членов Ордена именно он больше всего подходил на роль советчика? Впрочем, в этой временной линии Флёр отменила свадьбу гораздо раньше. И, если верить последней информации, полученной от Тонкс во время очередной встречи на Гриммо, у них начались официальные отношения. Из-за попыток свести воедино различные события и распределить их по двум временным линиям голова Северуса начинает гудеть. Неужели Грейнджер всегда чувствует то же самое? Как она вообще всё это запоминает? «Возможно, так оно и есть», — думает Северус, разглядывая смятый список, лежащей на самом верху стопки. Он с трудом разбирает написанное: Не вступать в Клуб слизней. Свести Флёр с Тонкс. Уничтожить конфеты с любовным зельем. Найти виски Люциуса Малфоя (снова) и выпить на этот раз. Что-то сжимается у него в груди, когда он читает последний пункт. Когда она показывала ему свои воспоминания, он чувствовал в них привязанность, природу которой не мог понять. Что всё это значит? Ему отчаянно хочется её об этом спросить. Но он пока довольствуется тем, что откидывается на спинку шаткого стула и достаёт вереницу своих списков, намереваясь бодрствовать до тех пор, пока не проснётся она. И это происходит гораздо раньше, чем он ожидал: лучи восходящего утреннего солнца едва успевают осветить больничную палату, а её теплые карие глаза уже ищут его. — Северус, — бормочет она, медленно поднимаясь и садясь на кровати. У него перехватывает дыхание. Лицо Гермионы слегка омрачается, когда она понимает, как только что его назвала, и она прикусывает губу. Помнит ли она, что он тоже называл её по имени? В тот момент он был в отчаянии, и ему стоило немалых усилий отказаться от идеи продолжения, но то, как она выглядит сейчас, когда румянец заливает её шею… Он сглатывает, наблюдая, как она приглаживает волосы, и его руки так и чешутся прикоснуться к этим мягким завиткам, а тело неосознанно тянется к ней — — Грейнджер. Вы точно сумасшедшая, — говорит он, скрещивая руки на груди и откидываясь назад. Она в замешательстве хмурит лоб. Он вздыхает, жалея, что ведёт себя как полный придурок, потом достаёт из кармана зубную капсулу и показывает ей. — Здравомыслящие люди не станут с радостью и готовностью предлагать самоубийство в качестве метода проверки научной теории, — объясняет он. — Я не уверена, что достаточно хорошо помню... — отвечает она, прижимая пальцы к виску и прищуриваясь. Наверное, он был слишком резок. Слишком одурманен ею и слишком колюч. — Неважно. Я всё объясню, как только мы окажемся в более безопасном месте. И если перспектива оказаться в «более безопасном месте» не вызывает у него ещё большей сухости в горле, у него нет оправдания тому, что он вообще это предлагает. Пребывая в задумчивости, он ждёт, пока Грейнджер сделает глоток воды и соберёт свои вещи, а потом рассказывает, что услышал от Помфри. — Значит, она знает, — подводит итог Грейнджер, просовывая руки в рукава мантии, которую протягивает ей Северус. — И вы уверены, что мы можем ей доверять? («Упал с лестницы на третьем этаже».) («Несчастный случай на уроке Зельеварения».) («Пивз».) — Да. Они осторожно пробираются по пустым коридорам обратно к подземельям, несколько раз останавливаясь по настоянию Северуса, чтобы Грейнджер могла отдохнуть. Когда они, наконец, переступают порог его покоев, она в изнеможении падает на диван. Северус разжигает камин, и его взгляд на мгновение останавливается на маленькой коробочке на каминной полке, которую он заказал совиной почтой на прошлой неделе. — Когда вы успели вынуть зубную капсулу у меня изо рта? — спрашивает Грейнджер, всё ещё пытаясь отдышаться. — Вскоре после того, как вы очнулись в больничном крыле в первый раз, — говорит он, отворачиваясь и надеясь, что Грейнджер не успела заметить подарок. Не стоит ставить себя в неловкое положение из-за такой мелочи, как эта, когда она недавно чуть не умерла. — В смысле после того, как приняли зелье, а не когда очнулись в этой временной шкале в принципе, — добавляет он. — А что в итоге с зельем? — спрашивает Гермиона. Северус замирает, в его голове проносятся образы, пока он обдумывает свой ответ: лицо Грейнджер, лишённое красок, абсолютная неподвижность груди. Он уже открывает рот, но затем откуда-то из глубины на поверхность сознания внезапно всплывает кое-что ещё: он в луже крови, зияющая рана на шее, рядом с ним Грейнджер, держащая маленький флакончик с чем-то серебристым… — Так оно подействовало? — возвращает его к реальности Гермиона, которой не терпится знать ответ. — Возможно, — осторожно отвечает он, — хотя, возможно, не совсем так, как предполагалось. Он переводит дыхание, садится рядом с ней на диван и рассказывает ей все свои теоретические предположения: о том, почему Помфри внезапно смогла определить её возраст, о результатах лабораторных исследований с клетками её крови, даже о том коротком, ужасающем моменте, когда он думал, что потерял её навсегда. Единственное, о чём он ей не говорит, так это о растущем в его груди беспокойстве, что если зелье действительно подействовало так, как он думает, то у них остаётся только один шанс победить Тёмного Лорда и предотвратить множество смертей. — Мы должны найти способ проверить эффект зелья. Безопасный способ, — добавляет он, с внутренним содроганием вспоминая, как близко она была к тому, чтобы разгрызть капсулу, когда пришла в себя. Он достаёт из кармана наспех нацарапанный список и бегло знакомит её со своими предложениями о том, что они могли бы сделать. Помимо проведения теста на остаточное количество песка времени в её организме и ряда дополнительных анализов в лаборатории, они могли бы тайком опросить тех, кому можно доверять, на предмет её возраста и появления у них любых непонятно откуда взявшихся воспоминаний, таких как у него про Нагини. Или, что нравилось ему меньше всего, попробовать временно остановить её пульс и дыхание: для этого можно наложить какое-нибудь заклятие или использовать зелье, например, «Глоток живой смерти». Она слушает с напряженным вниманием, широко раскрыв глаза и наклонившись к нему всем телом, что вынуждает его к концу своего повествования податься назад и опереться на жёсткий подлокотник. — Значит, вы думаете, что полностью решили этот вопрос? — спрашивает она, всё еще наклоняясь вперёд, её глаза горят надеждой. — На данный момент это лучшая рабочая гипотеза. Нам остаётся лишь занять выжидательную позицию и наблюдать за тем, что произойдет с вашими клетками после более длительного пребывания в лаборатории… — Спасибо, — выдыхает она, сокращает расстояние между ними и нежно обнимает. Её тепло обволакивает его со всех сторон, и он на мгновение замирает, позволяя этому теплу проникнуть под кожу. И в то же время он потрясён тем, что она так хорошо относится к нему после того, как едва не погибла по его милости. Одна из его версий смогла пересечь этот кажущийся непреодолимым барьер и поцеловала её; у другой же хватило ума сохранить дистанцию. И вот теперь здесь, на этом месте, он, окутанный её любовью и желающий получить её, но абсолютно её недостойный. — Мы даже не знаем, не убьёт ли вас это зелье впоследствии, подобно спящему агенту, которого я внедрил на кухне в поместье Малфоев, — хриплым голосом произносит Снейп, эгоистично отвечая на её объятия. Он чувствует тонкую линию её позвоночника под одеждой и не может не думать о том, какова же будет на ощупь её обнажённая кожа. — Грейнджер, серьёзно, не стоит пока меня благодарить. Она просто вздыхает, прижимаясь к нему, и кладёт голову ему на плечо. Её волосы пахнут лавандой. Ему бы следовало отстраниться, восстанавливая хотя бы подобие расстояния между ними; это было бы здравомыслящим, ответственным поступком. Но, как показывает практика, здравомыслие — качество, совершенно чуждое Грейнджер, а Северус в последнее время приобрёл ужасную привычку поступать безответственно. Он осторожно кладёт свою голову поверх её, приняв решение, что может позволить себе ещё один момент близости. Возможно, это как раз и будет лучший способ оставить в прошлом тот раз, когда они были вместе на этом диване. Возможно, теперь он будет возвращаться именно к этому воспоминанию, а не к тому, которое мучило его во сне в течение многих месяцев, неизменно вызывая при пробуждении чувство смущения, сильного желания и тоски. Возможно, эта близость, этот маленький кусочек комфорта и умиротворения — то, что нужно им обоим. Его взгляд случайно опускается вниз, и он видит, что её глаза закрыты, а ресницы нежно трепещут во сне. Он бережно прижимает её к себе. Что ж, тогда, наверное, ещё один момент…