Крестоносцы

В бывших новгородских землях зима холодна, будто ад. Ведь в аду по обещаниям святых отцов души грешников будет терзать не только пекло, но и убийственный холод. Одновременно ли, или это как-то зависит от тяжести прегрешений? Конечно, живому смертному человеку тяжело представить себе, как это возможно — пекло и холод одновременно. Ведь плоть несовершенна, и разум слаб. «Верую, ибо абсурдно», как сказал кто-то из прежних святых. Ханс не помнит, кто именно и к чему. Ханс не знает, каким будет его ад, но холод ему не нравится, уж лучше вечный огонь. Или, может, Господь всемогущий все-таки проявит милосердие к своему согрешившему рыцарю и приговорит его всего лишь к чистилищу? Может, Пречистая Дева Мария замолвит за него слово? Ханс не верит в это: ему кажется, что он проклят, и Господь навсегда отвернулся от него. Когда-то он много молился Деве Марии, чтобы она помогла ему полюбить какую-нибудь земную даму, но она оказалась глуха к его отчаянию, так что ему осталось лишь уйти в духовный орден. Германский, или Тевтонский орден, в котором сражается его друг, Райнхард фон Харденберг, разрешает долго не принимать постриг, но Ханс изначально вступал в Орден Меченосцев, живущий по статуту Тамплиеров, и принял обет безбрачия. Сейчас меченосцы слишком ослабли в бесконечных боях с кровожадными язычниками и мелкими феодалами, привечающими неправедных волхвов, черных магов и сатанинских слуг с острыми клыками и когтями, и присоединились к Тевтонцам. Может, его ад будет похож на это северное болото. Хотя, говорят, для этого места сейчас даже не холодно. Но ветра, продувающие каменные переходы крепостей, промораживают до костей, Хансу кажется, что он никогда не согреется. Однако земли Ватланда, номинально принадлежащие Новгородской республике, нужны для пушного промысла, а значит, Орден должен забрать их себе и подчинить живущие на них племена ватов, обложить данью. Были русскими, станут орденскими. Все на свете меняет свою сущность, когда это выгодно, а Орден будет более сильным сюзереном: Новгород ослаб, разоренный и обложенный данью, и более не может обеспечивать покой и порядок своим данникам. Привычные слова молитвы легко слетают с губ, хоть книжная латынь мало понятна для рыцаря, привыкшего к сражениям, а не книгам. — Credo in Deum, Patrem omnipotentem, Creatorem caeli et terrae. Et in Iesum Christum, Filium eius unicum, Dominum nostrum: qui conceptus de Spiritu Sancto, natus ex Maria Virgine… — Ты действительно веруешь в это все? — внезапно спрашивает Райнхард фон Харденберг, прерывая молитву. Светлые серо-голубые глаза горят какой-то мрачной решимостью. — Если Он существует, почему сарацины теснят нас прочь из Святой Земли? Ты знаешь, я служил в замке Монфор, что в Верхней Галилее. Мы отвоевали Святую Землю, и что дальше? Думаешь, там происходят настоящие чудеса, не те, на что способен любой поганый прусский волхв? Может, вода превращается в вино или больные исцеляются, прикоснувшись к святыням, без предварительного сговора с хозяином этих святынь, желающим привлечь больше паломников? По всем христианским землям разошлось столько фальшивых святынь, что торг хоть в Любеке, хоть в Новгороде — ничто по сравнению с масштабом этого кощунственного рынка, претендующего на святость! Думаешь, Он допустил все это? Почему он не явит настоящих чудес? Не превратит в камень прусских упырей, в боях с которыми пали лучшие из наших братьев? Не лишит звериного обличья их оборотней, сделав их простыми людьми? Ему все равно? Все равно, что самые храбрые, самые преданные Ему крестоносцы гибнут от когтей демонических отродий, пока барыги зарабатывают на фальшивых святынях?! — За такие вопросы нас сожгут, как еретиков, брат мой! — напоминает Ханс. Слова молитвы, как назло, полностью вылетают из головы. Сейчас они на постоялом дворе, и в комнате нет никого, кроме них, но все же говорить такие вещи смертельно опасно. В каком же отчаянии должен быть его друг, что решился озвучить это. Настоящее бесовское искушение! — В Акре я видел джинна, — говорит Райнхард тише. — Это демон пустыни, сарацины боятся их, но временами приносят им требы. Они могут принимать разные обличья, но сильный волшебник способен с ним справиться. Если бы священные слова были правдой, он должен был бы бояться креста, принимать истинное обличье, увидев его, или просто проваливаться в ад, откуда пришел. Только он не боялся. Я с ним говорил, не зная, что это джинн. Он принял обличье женщины, прекрасной, как заря, или как ночь — знаешь, их женщины совсем не похожи на здешних, смуглые, с густыми черными волосами — горячие, не кровь с молоком, как местные… — Ты хочешь поговорить о женщинах? — зло произносит Ханс, чувствуя, что густо краснеет. Харденберг красивый, слишком красивый. Не только джинны положили на него глаз… — Имей хоть каплю совести. Я, в отличии от тебя, соблюдаю целибат. Это ты позволяешь себе ругаться и пить, словно тамплиер! Ханс даже рад, что нашелся повод повысить голос: ссора отвлечет его друга от опасных размышлений, ведущих на костер. Он всегда думал, что огонь грозит ему самому, если кто-то узнает о его склонностях, и уже свыкся с этой мыслью, но за друга он боится, очень сильно боится. Он готов защищать его в любой битве с мечом в руках, но нельзя защитить человека от него самого… — Я тоже соблюдаю целибат, — Райнхард закатывает глаза. — Хотя и уверен, что его главный смысл — не дать орденам превратиться в обычные наследственные герцогства или графства! Я знаю, что так и будет, — произносит он, чуть погодя, и его зрачки странно расширяются: — Магистр станет герцогом, его потомки станут королями, так появится великая империя… так и будет, я видел! — Господь дал тебе силы видеть будущее, — эта способность у Райнхарда с детства, иногда она полезна, но чаще просто пугает. — Это великое благословение, а тебя все еще терзают сомнения в Его милости! — Он иногда дает такое же благословение поганым и сарацинам, — Райнхард мрачно усмехается. — Странная милость. Почему Он не отнимет дар у них, если на то Его воля? Или у меня, если сие — дьявольское искушение? — Это не может быть дьявольским искушением, — быстро говорит Ханс. Только не Райнхард. — Твои видения много раз нас спасали — когда ты указывал, где спрятались пруссы, устроившие нам засаду, или где нужно пробивать колодец. — Возможно, но у пруссов тоже есть волхвы-прорицатели… и я хотел бы быть обычным человеком! Если бы я мог отказаться от дара, изменить свою суть, возможно, я был бы счастливее! «Я бы тоже хотел изменить свою суть» — думает Ханс. Новый виток бессмысленного спора прерывает настойчивый стук. Оказывается, к ним явились просители. Райнхард отрывисто приказывает привести их. Это оказывается двое дремучего вида ватов в охотничьей одежде. Оба очень белобрысые, с белесо-голубыми глазами, много светлее, чем у побратима, но при этом раскосыми, как у монголов. — Господа рыцари, — более смелый ват пытается уронить шапку в пол по обычаю русов — видно, единственный известный ему способ показать уважение. Получается крайне неуклюже — похоже, давно не встречали бывших хозяев. — Прошу, ничего не пожалеем, — молчащий ват сует им какое-то мертвое животное, при ближайшем рассмотрении оказавшееся собольей шкуркой. — Спасите, заступники! Чудовище разоряет нашу весь! Когти — во! Глаза — во! — Чудовище? — Ханс обрывает эти причитания. — Как оно убивает? Сколько погибших? Говори четче! — Люди засыпают в своих постелях и не просыпаются, — сообщает ват, почему-то смутившись. — Брат мой… а на шее — укусы. И мы это, того… над домами видели огненного змея!