Крестоносцы 2

Ханс молчит, задумавшись. Выследить такое чудовище не просто, если оно не совсем глупое: нужно собирать большую охоту и прочесывать лес крупным отрядом. Собаки, за редким исключением, бесполезны: они боятся нечисть. В таких случаях лучше всего справляются цепные вервольфы. Орден использует подобных существ из числа пленных пруссов. Но сейчас у рыцарей нет большого отряда и тем более служебных вервольфов. При их появлении в деревне нечисть просто скроется в лес, а когда они больше не смогут заниматься охраной веси и вынуждены будут вернуться к своему изначальному пути, никто не помешает этим тварям вернуться и заесть жителей, пока Орден не выслал более крупные силы. Быть может, конечно, что чудовище или чудовища и в самом деле окажутся глупы: такое тоже случается, и даже не столь уж редко, превосходство над обычными людьми порождает гордыню, а гордыня лишает разума. Но не стоит надеяться на глупость ворога. Гордыня и вера в собственное превосходство могут погубить не только противника, но и самих рыцарей. Разумнее всего вовсе не отзываться на просьбу о помощи: они живут не в куртуазном романе, где странствующий рыцарь просто обязан откликнуться на любой призыв бедствующего. К тому же, в куртуазных романах о спасении обычно умоляет прекрасная благородная дева, а ваты не прекрасны и не благородны, да и не девы. Впрочем, будь они девами, это не добавило бы им привлекательности в глазах Ханса… Но если рыцари считают себя господами на этой земле, они должны защищать простолюдинов, когда тем грозит злобная богопротивная нежить… Все эти размышления на самом деле занимают у Ханса всего лишь считаные мгновения. — Я могу увидеть логово этой нечисти, — побратим явно почувствовал его сомнения и теперь стремится их развеять. — Мы сумеем защитить этих людей. Все-таки, теперь они наши данники, а не русские. Мы должны, потому что больше помощи им ждать не от кого. — Мы им не должны ничего, — произносит Ханс недовольно, хотя уже знает, что все равно потащится спасать этих бесполезных болотных жителей. Но тон Райнхарда, вообразившего себя идеальным рыцарем из баллад и романов, слишком раздражает, чтобы сдержать язык за зубами. — Ты уверен, что они уже выплатили нам дань? И вообще, быть может, они даже не христиане. А если и крещеные, то в веру русов. А их христианство какое-то неправильное, это все знают! — Почему наши епископы лучше патриарха Константинопольского? — Райнхард закатывает глаза. — Разве между ними такая большая разница? Все они только и делают, что собирают десятину да пожертвования, а еще привлекают паломников реликвиями сомнительного происхождения и чудотворности. — Все, хватит! — резко обрывает его Ханс. — Ты близок к богохульству, брат мой. Греки подлы, коварны и всегда желали нам зла, такова их природа! Вообразили, что они во всем лучше нас! Они нас просто обманули, когда попросили крестоносцев о помощи! Хотели понаблюдать, как наши деды погибают в боях с сарацинами, чтобы самим не пришлось проливать кровь! И ты сравниваешь наших епископов с этими прирожденными предателями?! Греки всегда хотели нас уничтожить, потому что завидовали, что наша вера правильнее и что мы готовы сражаться за нее с любым врагом, а не прятаться в страхе за стенами своих городов, как они! Не зря наши воины разграбили Константинополь, это была кара Божья за их гордыню и вечные предательства! — Но жили они богаче, чем мы, — снова не соглашается Райнхард. — Их города огромны и обильны золотом, выходит, Господь Бог их за что-то любил… — Но отвернулся, — уверенно произносит Ханс. Про себя он думает, что, возможно, Господь не столь уж милосерден и жестоко наказывает не за пороки, а за военную слабость и отсутствие решимости у полководцев, и тут же обрывает себя, понимая, насколько эти мысли греховны. Теперь Бог и его накажет…

***

Кони вовсе не рады прогулке по холодному и унылому лесу. Ханс беспокоится, чтобы они не переломали ноги, и их не пришлось бы прямо здесь и прикончить. Нечисть убитая лошадь вряд ли приманит, ведь та любит человечину, причем, желательно, еще живую, а вот обычных хищников — наверняка… Оруженосцы тоже не слишком счастливы рыцарской придури спасать каких-то лесных ватов, но благоразумно помалкивают. Райнхард, действительно, уверенно выводит их к подозрительного вида бревенчатой избе, стоящей на высоких столбах-сваях, и, соскочив с коня, резко дергает дверь, видимо, надеясь ее выломать. Дверь не поддается, и он применяет талисман, от которого замок вспыхивает сполохом очищающего огня. Ханс выхватывает меч, готовясь встретить то, что может на них выскочить. Но не происходит ровным счетом ничего. Посветив факелом, они видят сжавшуюся в углу девицу в одеянии, похожем на те, что носят знатные женщины русов, правда, грязном и рваном. Длинные белокурые локоны разметались по плечам. В невинных голубых глазах стоят слезы. Прелестное личико несколько портят пухлые округлые щеки, придающие ей сходство с живущим в окрестностях прекрасного города Алеппо животным, называемым хомяк. — Помогите! — трясясь, шепчет дева. Ханс делает шаг, готовясь отрубить ей голову: он совершенно уверен, что перед ними суккуб. Слишком она чистая, соблазнительная и опрятная для перепуганной девчонки, которую похитили неизвестные злочинцы. Внезапно он чувствует удар в спину, и отлетает в сторону печи, больно приложившись плечом, хотя кольчуга и слои теплого сукна смягчают удар. Хуже, что он получил еще и по голове. С трудом подняв ее, он с ужасом понимает, что это сделал его собственный оруженосец, как безумный бросившийся к девице, видимо, с намерением надругаться. Райнхард, вместо того, чтобы помочь, застывает столбом. Оруженосец хватает девицу и тут же падает, кажется, без чувств. Она же встает и, приблизившись к Райнхарду, который зачем-то снимает шлем, и целует его в губы. Когда она отстраняется, ее губы запачканы кровью, а побратим медленно оседает на пол. Что с ними такое?! Почему никто не понял, что она и есть нежить?! Девица же приближается к Хансу, пронзая его холодным злым взглядом и соблазнительно покачивая округлыми бедрами, каким-то образом хорошо видными под мешковатым русским одеянием. Протягивает руку, стараясь коснуться. — Ты же хочешь меня, — произносит она тихо на плохом германском. Ее зубы чересчур белы и остры для живой. — Ты же мужчина… забудь о глупых обетах… Ханс начинает с глупым видом стягивать шлем, и когда упырица приближается к нему, внезапным ударом вонзает кинжал прямо под пышную левую грудь. Она отшатывается со звериным рычанием, но он уже успевает снова схватиться за меч. Бьет в горло и пинает в живот, заставляя упасть. Несмотря на скорость и силу, драться нежить умеет не лучше обычной женщины — слишком уверена в своей власти над мужчинами. Была. Ханс готов горько смеяться: даже суккуб не смогла заставить его пожелать женщину. Он бросается к Райнхарду в надежде, что тот жив. Почему ему вообще понадобилось кого-то спасть?! Можно было просто сжечь это гнездовье нежити!