Часть 44

Весь мир не в фокусе, как камера, которая не может решить, где должна быть точка фокусировки. Всё становится размытым. Глубина восприятия практически исчезла, из-за чего большинство размытых цветных пятен, которые должны были быть важными, кажутся отдалёнными. Все они простираются далеко за линию горизонта. Они неприкосновенны в том смысле, что служат лишь фоном для его медленных действий. Он, как и они, то появляется, то исчезает на периферии зрения своего смотрителя. Томми нравится его комната в доме Паффи. Несмотря на то, что она предназначена для гостей, а не для постоянных жильцов, в ней есть что-то такое, что делает это место более живым, чем вся квартира Томми или комната, которую он снимал. Тёмно-синее одеяло достаточно тяжёлое, чтобы Томми казалось, будто кто-то обнимает его, когда он засыпает, а многочисленные подушки разных размеров и форм поддерживают его голову, когда он страдает от беспокойного сна. Стены светло-голубые, умиротворяющие, они переходят в белые стены и деревянные полы. На них фотографии пляжа на рассвете или художественные изображения ракушек, лежащих на песке. На двери в гардеробную нарисованы крошечные рыбки, снующие в ярких кораллах. На двери в ванную изображён человек в шляпе, закрывающей лицо, лежащий в гамаке между двумя пальмами перед сценой с полной луной и отливом. Томми спросил об этом в своё первое утро там. Единственное, в чём Паффи призналась, так это в том, что она сама нарисовала его в качестве проекта для кого-то другого. Томми не хотел больше ничего спрашивать, а Паффи, похоже, не хотела отвечать, даже если бы он спросил. Они погрузились в молчание. Молчание продолжалось. Их проблема была общей, и это было ужасно. Томми был благодарен Паффи. Сейчас он доверял ей больше, чем кому-либо в своей жизни. Просто Паффи не знала, как с ним разговаривать, а Томми вообще не знал, как разговаривать. Раньше слова давались ему так легко. Он мог постоянно смеяться и шутить. Даже когда он злился на мир за то, что тот отнял у него друзей, у него была команда, ради которой он мог улыбаться. Он испытывал удовлетворение от осознания того, что делает что-то важное. Без посторонней помощи Томми барахтается в воде. Ему повезло, что сейчас он плывёт, но придёт время, когда волны утащат его на глубину, которой он никогда раньше не достигал. Он не склонен к суициду. На самом деле он никогда не был склонен к суициду, он просто не хотел, чтобы комиссия или его семья убили его по двум противоположным причинам. Он больше не думал об этом. Он не уверен, что хочет делать со своей жизнью, но знает, что хочет сохранить её. Паффи обещает ему, что он поймёт ценность своей жизни, что в его жизнь ворвётся возможность, которая уведёт его к бесформенному счастью, которое, кажется, инстинктивно находят все остальные. Томми подыгрывает ей, ухмыляясь при этой мысли, но его улыбка так же недолговечна, как и его продуктивное настроение. Томми обычно лежит в постели и смотрит на настоящий океан через узкую полоску окна, в которую ему удаётся заглянуть. Он, конечно, держит шторы закрытыми, но ему нравится тонкий лучик света, который проникает в его комнату каждое утро с восходом солнца. Это напоминает ему, что свет - это то, что он так долго искал, защищал и накапливал. Паффи роняет ключи от его мотоцикла на стол через несколько дней после того, как он поселился у неё. Подняв взгляд от тарелки, он замечает маленькое чёрное устройство, лежащее в нескольких сантиметрах от ключей. Паффи поднимает его, убедившись, что он видит, как она подносит его к глазу. Она осторожно улыбается, комментируя упорство Техно. Томми хмурится. При упоминании этого имени на его глаза наворачиваются слёзы. Это имя вызывает лишь воспоминания, и Томми старается держаться от них как можно дальше. Он цепляется за те часы, которые проводит в забвении. Паффи не даёт ему оставаться там, но она часто уходит. Ему всё равно, куда она ходит. Вероятно, это её работа, и Томми не зацикливается на этом предположении, потому что оно лишь возвращает его к воспоминаниям о том утре на её корабле. Ещё несколько дней спустя, по крайней мере через несколько недель после того, как Паффи спасла Томми, она выводит Томми из его комнаты, держа его за руку и не отпуская, пока они не садятся в то, что Паффи называет игровой комнатой. Она похожа на ещё одну гостиную с диваном, креслами с откидной спинкой и большим шкафом, в котором стоит телевизор. Когда Паффи усаживает их на ковёр перед кофейным столиком, Томми замечает игровое устройство, подключённое к телевизору. Паффи напевает себе под нос, роясь в ящиках, прикреплённых к стеллажу. Она достаёт игру. Она вертит контейнер в руках, тихо смеясь. Томми хмурится, глядя на её расстроенное лицо. Паффи отмахивается от него, как только поворачивается к консоли. Она вставляет диск в устройство. Она кладёт контроллер на колени Томми, указывая пультом на телевизор через плечо. Она садится рядом с ним со своим контроллером. Телевизор включается, показывая пустой экран. Паффи вводит пароль в устройство и начинает говорить, вероятно, чтобы отвлечь Томми. — Раньше здесь жили мои сыновья. Ты не поверишь, сколько раз я просыпалась посреди ночи от их криков. Сколько бы раз я ни запрещала им играть по ночам, они всегда возвращались к этому, как только я их отпускала. Паффи смеётся, и Томми приходит к выводу, что некоторые смеются, чтобы их ненавидели. Они не всегда хорошие. И не всегда злые. Когда Паффи счастлива, на неё приятно смотреть. Когда Капитан побеждает злодея, Томми всегда чувствует себя лучше. Этот смех, которым Паффи продолжает смеяться, когда говорит о своих сыновьях, - не то, что Томми хочет слышать. Он грустный, утомительный и совершенно безнадёжный. Это горько-сладкое чувство - пытаться найти юмор в безнадёжной ситуации, потому что это всё, что у неё есть. Томми хотел бы спросить, что случилось между Паффи и её сыновьями. Некоторое время назад она сказала ему, что подвела своих детей, но Томми с трудом верится, что на этом всё закончилось. Но Томми не может заставить себя слушать эту историю. На самом деле он не хочет знать, что могло заставить такого непогрешимого человека, как Капитан, казаться таким маленьким и сломленным. Томми кладёт голову ей на плечо. Он утешает так, как не могут утешить слова, так, как его научили Уилбур, Фил и Техно. Томми сдерживает слёзы. Как Томми не спрашивал её о смехе, так и Паффи не сказала ни слова о его слезах, хотя они невольно скатывались по его щекам. Паффи запускает игру. Это какая-то игра для двух игроков, в которой нужно попасть на мультяшный остров, полный людей-животных. Томми морщится при упоминании имени Нук, которое напоминает ему о наставнике и человеке, оставившем записки. Томми стряхивает с себя эти воспоминания, возвращаясь в рассеянное состояние, которое он использовал как спасательный круг. Паффи обнимает его за плечи. Одной рукой она медленно водит по контроллеру, а другой гладит его по плечу. Томми подстраивается под её темп. В целом, Томми вроде как нравится эта игра. Яркие цветочные цвета радуют его глаз, заливая тёмную комнату золотистым светом, и Томми чувствует себя так, будто находится в центре внимания. Персонажи говорят простыми, но драматичными фразами, как будто они актёры, разыгрывающие комедийное шоу. Задания просты для понимания, монотонны, но не скучны. Это удовлетворяет потребность Томми в глупом веселье, и он думает, что так сильно не расслаблялся с тех пор, как приехал в дом Паффи на берегу океана. Это самое близкое расстояние, на которое он когда-либо подходил к Паффи, и она по-прежнему обнимает его за плечи. Впервые тишина между ними не давит. Она не требует заполнения, когда это слишком тяжело. Она лёгкая, даже приятная. Коммуникатор Паффи начинает вибрировать. Она взмахивает рукой, чтобы нажать кнопку завершения вызова, но замирает, когда замечает контакт. Паффи громко выдыхает и толкает Томми. Он отрывает голову от её плеча. Она кладёт контроллер перед собой. Она встаёт, забирая коммуникатор с собой. Томми откидывается на спинку дивана. Он водит своим маленьким персонажем вокруг неподвижного персонажа Паффи. Мимо проходит другой персонаж, что-то бормоча себе под нос, чтобы игровой персонаж заговорил с ним. Томми не обращает на него внимания, позволяя своему персонажу задремать у небольшого цветочного клумбы. Сквозь приоткрытую дверь доносится приглушённый голос Паффи, но её интонация отчётлива. Она говорит резко. В каждом слове чувствуется нетерпение. О чём бы она ни говорила, с кем бы она ни говорила, это важно. Томми мог бы подслушать лучше, если бы захотел, но ему всё равно. Это дело Паффи, а не его. У него больше нет дел. Он плывёт по течению жизни, и хотя какая-то его часть страдает от того, что он не привязан к чему-то, он доверяет Паффи, которая приведёт его туда, куда нужно. Если что-то пойдёт не так, она скажет ему. Пока она этого не сделала, Томми наблюдает, как его персонаж начинает покачиваться в режиме ожидания. Паффи вешает трубку. Она ругается, и звуки достаточно отчётливые, чтобы Томми узнал одну из своих любимых фраз. Паффи приоткрывает дверь. Она обходит диван. Она опускается на колени перед Томми. Она кладёт руки ему на плечи, глядя прямо в глаза. — Я сейчас вернусь, Томс. Оставайся в доме. Паффи уходит. Томми знает, как это звучит, когда Паффи уходит из дома. Она переодевается в своей спальне, а затем идёт по коридору к двери. Её ключи звякают, как маленькие колокольчики. Дверь закрывается, и Томми едва слышит это из игровой комнаты. Снаружи заводится её машина. Она уходит через несколько мгновений. В мире воцаряется полная тишина. Томми смотрит на контроллер. В конце концов его взгляд останавливается на пульте от телевизора и брошенном Паффи контроллере. Томми кладёт свой контроллер рядом с ними. Он встаёт на дрожащих ногах. Он падает на диванчик. Он сворачивается в клубок. Он продолжает смотреть в телевизор, но даже пастельные тона начинают сливаться в мутно-коричневый и тускло-серый. Томми хотел бы показать эту игру Таббо и Ранбу. Он думает, что им бы понравилось. Он хочет сыграть в неё с Уилбуром, лично, а не по коммуникатору. Он бы слышал, как Техно и Фил разговаривают на заднем плане, и на этот раз он мог бы присоединиться к ним, а не заставлять Уилбура повторять его шутки. Он задаётся вопросом, стали бы Ники и Джек играть с ним. Он уверен, что Ники бы понравилось. Джек бы пожаловался, что у него много работы, но втайне он бы наслаждался отдыхом. Он мог бы даже уговорить Шаббл поиграть с ними. Она, кажется, из тех, кто любит мультяшные игры, как и он. Сниг подстрекает кого-то ещё к соревнованию, превращая весёлую игру в нечто по-настоящему захватывающее. Сэм… Ханна… они могли бы даже взять с собой Бумера. Это было бы здорово. Томми давится рыданиями. Мысль о том, чтобы показать эту игру людям, которые ему небезразличны, приводит его к другим желаниям, которые он лелеял с тех пор, как впервые приехал в дом Паффи. Он хочет гоняться за Таббо и Ранбу по пляжу. Он хочет засиживаться допоздна, рассказывая им истории. Он хочет, чтобы Техно рассказывал им истории глубокой ночью, когда на фоне полумесяца получается прекрасный фон. Он хочет, чтобы Техно снова держал его за руку. Он хочет, чтобы Уилбур свернулся калачиком в большой кровати вместе с ним, прижав уши к груди Уилбура, чтобы Томми мог слышать его сердцебиение. Он хочет лежать в гамаке, как тот мужчина на двери в ванную, пока Уилбур играет на гитаре и поёт так красиво, что сирены сбегают от зависти. Он хочет обрызгать Джека холодной водой с берега, а Джек в ответ обрызгает его. Он хочет выпить немного горячего шоколада Ники, который согревает его язык, пока она крепко обнимает его. Он хочет попробовать блюдо из морепродуктов, приготовленное руками Ники. Он хочет посмеяться со Снигом и улыбнуться странным шуткам Шаббл. Он хочет знать, что Сэм, Ханна и Бумер в порядке. Эти желания жгут ему горло, как кислота. Они разрывают его голос, делая каждый икающий всхлип удручающе тихим. Его руки дрожат, даже когда он держит голову. Он защищает себя. Он прячется, убегает и дрожит вместо того, чтобы твёрдо стоять перед лицом того, чего он хочет. Он не выкрикивает ужасные шутки и не заявляет о своей значимости. Он съёживается. От него осталась лишь оболочка того, кем он был раньше, и от этого ему хочется исчезнуть, как песку на ветру. Он хочет того, чего не может получить, и не может решить, чего он хочет, из доступных ему вариантов. Он продолжает тонуть, продолжает ждать, продолжает надеяться на какую-то ясность, которая не наступит, потому что он недостаточно смел, чтобы плыть, чтобы показать своё нетерпение, чтобы найти истину для себя. Где-то в другой части дома открывается окно, издавая скрежещущий звук. На ковёр падает что-то тяжёлое. Томми не поднимает глаз, прислушиваясь к тому, как этот предмет перемещается по дому. Наконец, кто-то встаёт между ним и телевизором. Он слышит тихое дыхание. Томми поднимает взгляд и видит фарфоровую маску героя номер один. Дрим опускает своё тело на кофейный столик. Он медленно снимает маску и кладёт её рядом со своим бедром на стол. Он наклоняет голову в сторону Томми. На его лице снова появляется мрачное выражение, более глубокое, чем когда-либо. Томми представляет, что его лицо выглядит ужасно похоже на его собственное. Воцаряется тишина, и тень Дрима накрывает Томми, словно одеялом. Томми хотелось бы свернуться калачиком в этой темноте, но Дрим откидывается назад, и свет проникает под его подмышки. Он раздражённо смотрит в потолок. — Я должен был догадаться, что ты будешь здесь. Паффи всегда была слишком добра, чтобы позволить детям, которым больше некуда идти, просто уйти. — Ты, кажется, устал, — шепчет Томми, его голос совсем охрип от рыданий и бездействия. Он не разговаривал уже несколько недель. Но сейчас он не теряет самообладания. Как и его конечности, когда Томми наклоняется вперёд, чтобы коснуться лица Дрима, убеждаясь, что мешки под его глазами настоящие. Когда его пальцы касаются холодной кожи, на лице Дрима появляется выражение человека, которому прострелили сердце. Томми хорошо знает этот взгляд, потому что обычно именно он держит пистолет. Дрим издаёт сдавленный смешок, но из-за того, что его тело наклоняется вперёд, это больше похоже на сдерживаемый всхлип. Томми прижимает руку к груди, когда тень Дрима снова накрывает его. Герой смотрит на Томми, его неуверенная улыбка дрожит. — Я здесь, чтобы убить тебя. Томми ожидает того же. Он провалил свою миссию. Он полностью дезертировал из Комиссии по безопасности суперлюдей, и он слишком много знает, чтобы они могли просто отпустить его. Они не стали бы посылать одного из своих новых Призматиков, поэтому они послали героя номер один. Они послали того, кому могли доверять. Дрим хмурится, в его глазах блестят слёзы. — Вся эта ситуация - полный отстой, не так ли? Я должен убить тебя, друг мой, потому что ты не убил моего наставника… потому что ты не убил мою мать. Томми на секунду отводит взгляд от Дрима. В глубине души он подозревал, что бывший ученик Капитана был её сыном. Он рад этому подтверждению, но оно переворачивает всю ситуацию с ног на голову, особенно если учесть, что Паффи чувствует себя так, будто подвела Дрима. Томми интересно, что Дрим думает обо всей этой ситуации. Может быть, он расскажет Томми, прежде чем убьёт его. — Что, чёрт возьми, я должен делать? — спрашивает Дрим и наконец-то даёт волю слезам. Томми ненавидит смотреть на это, поэтому закрывает глаза. Дрим не должен плакать. Он - маяк света, который должен освещать каждый тёмный уголок этого проклятого мира. Он вдохновляет людей и наказывает злодеев. Он мог бы принести процветание и надежду, просто существуя, но он предпочитает делать гораздо больше для людей, которым поклялся посвятить свою жизнь. Даже если вся комиссия коррумпирована, Томми твёрдо верит, что Дрим стоит выше всего этого. Даже когда он работает до изнеможения, теряя себя в работе и разваливаясь на части, Дрим ни разу не прикоснулся к грязи, из которой сделан Томми. Дрим становится частью звёзд, даже когда сгорает. — Делай то, что должно быть сделано, — отвечает Томми Дриму, а не вселенной. Или, может быть, Дрим обращался к богам, которые бросили этот мир на произвол судьбы. Что бы Дрим ни хотел услышать, небеса ему не ответили. Мальчик, который находит утешение в том, что прячется во тьме, обращается к могущественному герою, чтобы напомнить ему, что его предназначение намного важнее, чем он сам. — Кто я такой, чтобы говорить, что нужно делать? — шипит Дрим, и гнев, глубоко запрятанный внутри него, вырывается наружу при первых признаках слабости. Дрим смотрит в упор, но не на Томми. Он никогда не смотрел на Томми в упор. — Я бы хотел, чтобы всё снова стало просто. Всё, чего я когда-либо хотел, - это спасать людей. Я думал, что быть героем - это мой способ быть собой. Я чертовски ошибался. Система сломана. Я давно хотел уехать, но не могу. Если я уеду, всё станет ещё хуже. Люди смотрят на меня снизу вверх. Если я исчезну, беспорядки запятнают этот город быстрее, чем коррупция. Томми соглашается. Дрим больше, чем кто-либо, является тем, во что люди верят. Они нуждаются в Дриме, но их герой колеблется, глядя на Томми со слезами на глазах. — Мне нужно убить тебя. Но я не могу. Я не могу, потому что ты - тот, кого я всегда хотел спасти, с тех пор, как узнал о твоём существовании как о Призматике. Я не могу, потому что я, чёрт возьми, не подписывался на роль убийцы. Я не могу, потому что… потому что, когда я смотрю на тебя, когда вижу этот усталый взгляд, я знаю, что никогда не смогу причинить тебе боль. Тело Дрима падает вперёд. Его колени ударяются о пол. Он упирается лбом в подушку дивана. Он рыдает, гораздо громче, чем Томми, но не менее подавленно. Что-то непоправимо сломалось, оставив от прежнего героя номер один лишь оболочку. Свет, амбиции, желания людей, которых Дрим так долго поддерживал, рушатся вокруг него, проникая так глубоко в его тело, что он может только кричать. Томми узнаёт эту боль как старого друга и обнимает Дрима за плечи. Даже на мгновение, поддерживая Дрима, он надеется, что сможет передать ему, что пытается удержать этот драгоценный свет вместе с Дримом. Сколько бы раз он ни возвращался в грязь, во тьму, сколько бы ни уклонялся от света, от правды, он всегда будет бороться за них. Он всегда будет искать их. Он будет стоять за теми, кто собирает этот свет в свои хрупкие руки. Он будет поддерживать Дрима, даже если это займёт много времени. Открывается входная дверь. Томми первым поднимает голову, оглядывая тёмную комнату в поисках двери в игровую. Дрим лениво поднимает голову, вытирая лицо от слёз так сильно, что оставляет следы. Дрим встаёт на ноги, как новорождённый оленёнок. Он делает несколько шагов за угол дивана. Дверь в игровую открывается. Паффи открывает рот, чтобы что-то сказать, но тут же закрывает его, заметив Дрима. Она бросает на Томми достаточно быстрый взгляд, чтобы понять, что он жив и относительно здоров, но, как только её взгляд снова останавливается на Дриме, она не отводит его. Она осматривает его с ног до головы. Она прерывисто дышит. Её губы дрожат в нерешительной улыбке. Она протягивает руки. — Дрим? Это долгая пауза. Паффи напряжена, а Дрим колеблется. Под поверхностью бурлят воспоминания. Им обоим напоминают об их обязанностях, которые они позволили разрушить и которые встали между ними. Но эти воспоминания в конце концов уступают место прошлому, когда героиня нашла грязного сироту, который прошептал, что тоже станет героем. Прошлому, когда молодая женщина не один, а дважды приняла на себя роль матери, став чем-то гораздо более важным, чем «герой». Мгновения, пусть и мимолетные, наполненные смехом, улыбками, нежностью и нерушимой связью любви, которая объединяет даже самые неблагополучные семьи. — Мама, — отвечает Дрим, падая в её объятия. Паффи прижимает его к себе, утыкаясь щекой в его волосы. Она плачет, а её сын рыдает у неё на руках. Они остаются там, медленно опускаясь на землю. Она шепчет ему что-то, уверяя, обещая и напоминая. Он кивает, вероятно, не понимая её слов, но явно чувствуя её внимание. В любой другой момент Томми счёл бы это неловким. Он бы постарался уйти как можно скорее, оставив их наедине. Но вместо этого этот трогательный момент заставляет Томми кое-что осознать. Ему нужна его семья. Она нужна ему, как кислород, которым он дышит, как еда, которую он ест, как счастье, которое делает жизнь стоящей того, чтобы жить. Ему нужно, чтобы они обнимали его, помогали собирать себя по кусочкам и находить свет, который раньше был для него недосягаем. Томми снова увидит свою семью, даже если они его ненавидят. По крайней мере, если они убьют его, он снова окажется в их объятиях.