60. старые счеты - новые планы

      Леди Малфой, возмущенная проступками Люциуса и его подлым молчанием о совершенном, по-прежнему держала глухую оборону обиды на супруга, вежливо попросив его переселиться в комнату для гостей и взаимодействовала с мужем исключительно по вопросам, касающимся поместья.       Поэтому очередное, необыкновенно солнечное тёплое утро в Малфой-мэнор началось с оглушительной тишины.       Это вынужденное безмолвие совершенно не смущало Нарциссу, но невообразимо нервировало Люциуса, который всячески пытался возобновить общение, но вновь и вновь натыкался на безупречную холодную вежливость и отстраненность.       Но сегодня все было несколько иначе…       Он ощутил неуловимые изменения в её настроении, когда замер в дверях летней веранды, заполненной ароматом гортензий, смешанного с деликатными нотами духов леди Малфой.       Нарцисса, расслабленная и умиротворенная, в лёгком шёлковом пеньюаре и с рассыпанными по изящным плечам белокурыми локонами, листала «Ежедневный Пророк», время от времени отпивая из тонкой фарфоровой чашки крепкий кофе.       — Доброе утро, муж мой. Как тебе спалось? — быстрый, но обжигающий взгляд лазоревых глаз из-под пушистых ресниц. Тонкая светлая бровь дёрнулась с едва заметной насмешкой.       — О, благодарю, — не скрывая насмешливого недовольства в голосе, отозвался лорд Малфой, проходя вперёд и усаживаясь в пустующее кресло напротив супруги, — сон на ледяных простынях и в одиночестве сохраняет молодость, ты знала?       Люциус щёлкнул пальцами, призывая домовика и раздраженно одергивая рукава своего домашнего халата и бросая на супругу полный обиды взгляд.       — Не имела ни малейшего представления…– поджала губы Нарцисса, сдерживая улыбку…       Домовик подал исходящий паром кофейник и чашки на подносе и налив напиток в чашку, поспешил тактично испариться.       Хозяева были на пути к примирению и мешать им не следовало…       — Ты не смилостивишься надо мной, верно? — сделав маленький глоток обжигающего напитка из своей чашки, Люциус поджал губы, наблюдая пристальным взглядом за тем, как тонкий шёлк пеньюара медленно сползает по изящному плечу.       — До тех пор, пока ты продолжаешь вести себя подобным образом — нет.       Мелодичный голос Нарциссы звучал подчеркнуто спокойно, а лазоревые глаза смотрели прямо и испытывающе.       Тончайший шелк соскользнул с плеча ещё ниже, обнажая восхитительное декольте кружевной сорочки.       — Итак, я слушаю…– пробормотал лорд Малфой, с трудом отрывая глаза от прелестей супруги.       — Я снова хочу поговорить с тобой о мисс Грейнджер и юном Лионе, — проговорила Нарцисса, откладывая газету на ажурный кофейный столик и чуть подаваясь вперёд, — а также их совместном будущем с Драко.       — Да ради святого Салазара! — досадливо воскликнул Люциус, с тихим звоном поставив кофейную чашку на низкий столик, — тебе не наскучило, Цисс? Неужели благополучие какой-то девчонки так важно для тебя?!       — Я просто хочу, чтобы наш сын был счастлив! — медленно и с расстановкой проговорила Нарцисса, задумчиво опустив белокурую голову, — я точно знаю, что его счастье рядом с мисс Грейнджер… потому что я видела…какой он рядом с ней.       Лицо лорда Малфоя скривилось так, будто у него заболели все зубы разом, но он промолчал, раздумывая над словами жены.       Леди Малфой легко поднялась со своего места, возвышаясь над мужем.       Шаг. Каблучки изящных домашних туфель едва слышно цокнули о мрамор пола.       Ещё один шаг и пеньюар, почти невесомый, колыхнулся вокруг ее стройных ног, открывая атласную кожу бедра.       Ты не понимаешь, Люциус, — голос Нарциссы был тихим, как шелест шелка по коже:       — Я видела, как он смотрит на нее. В его глазах горит пламя. И я не позволю его потушить. Ни тебе, ни кому-то другому. Я дала ему жизнь, чтобы он прожил её счастливо.       Она стояла теперь так близко, что Люциус чувствовал аромат духов, смешанный с запахом утреннего кофе и её кожи.       Тонкие изящные пальцы легли ему на плечи, пресекая всяческие попытки отстраниться или поспорить с ней, полностью парализуя волю.       Люциус мог очень многое, но перед этой богоподобной женщиной он был бессилен.       Взгляд серых глаз скользнул вниз, к декольте пеньюара и соблазнительной тени между ее грудями, когда леди Малфой склонилась перед ним, тая в уголках губ лукавую улыбку.       — Цисса… — голос предательски сорвался.       — Молчи, — приказала леди Малфой мягко, но непререкаемо.       Ее руки скользнули вниз по широкой груди, ощущая напряжение мышц под дорогой тканью домашнего костюма и остановились на поясе брюк:       — Ты сознательно пытался лишить его выбора и счастья. И теперь ты лишаешь меня покоя. И себя — меня.       Люциус резко вдохнул, когда тонкая ладонь легла поверх внушительной выпуклости. Туда, где его тело уже отчаянно откликалось на ее близость, на ее властный тон.       Нарцисса почувствовала это и на губах мелькнула едва уловимая победоносная улыбка.       Она слишком хорошо понимала свою власть над мужем.       — Госпожа моя… — прошептал он хрипло и серые глаза потемнели от страсти, смешанной с растерянностью. Его собственные руки сжали подлокотники кресла, пытаясь сохранить контроль.       — Наш сын страдает, Люциус, — продолжила она, медленно, с невероятной чувственностью начиная ласкать его сквозь ткань, очерчивая пальцами контур члена.       Лорд Малфой резко выдохнул, запрокинув голову на спинку кресла.       — Он любит ее. И всегда любил. А ты чуть всё не разрушил.       Ее рука ловко проникла под пояс брюк и нижнего белья, обхватив его пылающую, напряженную до предела плоть. Люциус издал глухой стон, его бедра непроизвольно приподнялись навстречу ее прикосновению.       — А этот мальчик… Лион…– голос Нарциссы внезапно смягчился, в нем появились теплые, почти материнские нотки, резко контрастирующие с ее действиями.       Ее пальцы начали плавные, уверенные движения вверх и вниз по его члену, надрачивая его с нарастающей интенсивностью.       — Он невинен во всем этом. Он — ее кровь. Ее плоть. Часть той самой женщины, которая могла бы… должна стать нашей невесткой. И станет, слышишь?       Она выделила голосом последнее слово, одновременно сжимая его сильнее у основания, заставляя вздрогнуть всем телом.       Его глаза потемнели от страсти, взгляд стал мутным, потерянным. Он не мог думать ни о чем, кроме ее прикосновений, ее тепла, ее власти над ним.       Член был предельно напряжен и пульсировал в ее ладони, готовый взорваться, а пальцы до треска сжимали подлокотники кресла.       — Цисс… Любовь моя…– Люциус задыхался от наслаждения, — я не могу…       — Ты можешь, — настаивала Леди Малфой, наклоняясь еще ниже и почти касаясь губами его уха.       Движения тёплой ладони стали быстрее.       — Ты можешь принять ее в род и дать безопасность. Ради Драко. Ради меня.       Люциус застонал, двигая бёдрами навстречу её ласкам.       Он был на грани. Его сопротивление рухнуло окончательно под натиском ее страсти и невыносимого наслаждения.       — Да… Да, госпожа моя… все… все, что ты хочешь…– выдохнул Малфой прерывисто и бессвязно, — я всё сделаю… ради тебя… ради них…       И в этот момент, когда Нарцисса осознала его полную капитуляцию, Люциус перехватил инициативу в свои руки.       Его смятение сменила страсть.       Рука, которая только что сжимала подлокотник, молниеносно взметнулась вверх.       Один резкий рывок — и легкий пеньюар соскользнул с плеч Нарциссы на пол, обнажив ее совершенное тело в тончайшем кружевном белье.       Еще одно движение ловких пальцев и тонкие трусики скользят вниз по стройным ногам.       — Я назову внуком хоть самого Темного Лорда, — прохрипел он и серые глаза сверкнули одержимостью, — если каждое утро будет таким добрым!       Малфой резко поднялся с кресла, подхватив Нарциссу на руки под ягодицы и довольно усмехнулся, когда она с готовностью оплела его талию ногами, потираясь горячей промежностью о напряженный до предела член.       Одним резким движением он вошел в неё.       Нарцисса вскрикнула — высокий, переломленный звук чистого, шокирующего удовольствия и боли от внезапного безжалостного вторжения.       Он заполнил ее мгновенно, до самого предела, растягивая, сжигая изнутри.       Пятки Нарциссы впились в ягодицы, подтягивая его еще глубже.       Она ощутила каждую пульсацию его члена внутри себя, каждую прожилку.       Пальцы вплелись в светлые, рассыпавшиеся по плечам волосы, не то чтобы удержаться, не то чтобы притянуть его еще ближе.       Люциус издал глубокий, животный стон, запрокинув голову.       Чувство ее внутренней хватки, влажной, обжигающе-тугой, было почти невыносимым.       Он припадал ртом к ее груди, как утопающий к источнику воздуха.       Его губы и язык обрушились на один напряженный, темно-вишневый сосок и он кусал, перекатывал языком по нёбу, вызывая у Нарциссы новые волны судорожного наслаждения.       Ее спина выгнулась дугой, подставляя ему грудь, а бедра сами начали двигаться навстречу глубоким толчкам.       Горячие ладони сжимали её ягодицы, впиваясь пальцами в мягкую плоть.       Каждый толчок заставлял внутренние стенки сжиматься вокруг него сильнее, срывая с ее губ тихие мольбы не останавливаться.       Влажный, громкий, непристойный звук их соединения заполнил веранду, смешавшись с прерывистыми стонами, скрипом кресла, отодвинутого в порыве и звоном забытой кофейной чашки, упавшей на каменный пол.       Люциус оторвался от ее груди, его дыхание было горячим и неровным.       Серебристо-серые глаза, когда он поймал взгляд жены, были мутными от страсти, но в них горела искра триумфа и безграничного обожания.       — Ты… Ты выиграла, госпожа моя… — прохрипел он между толчками, ритмично двигая бёдрами, — твоя… воля… закон…       Он сжал хрупкое тело в объятиях, чуть меняя позицию, склонившись вперёд и поудобнее перехватывая Нарциссу в своих руках:       — Грейнджер… мальчик… ради тебя… все ради тебя…       Нарцисса, теряя контроль, запрокинула голову, рассыпая длинные белокурые локоны по его руке и своим плечам ощущая, как внутри нее нарастает знакомый, сладкий ураган.       Тело Люциуса напряглось до предела, живот втянулся, яички подтянулись. Он знал, что конец близок — для них обоих.       Нарцисса дёрнулась в его руках и приглушенно застонала, сжимая его член внутри себя с невероятной силой.       Люциус с рыком, похожим на торжествующий рев, погрузился в нее в последний раз, до самого основания.       Горячая волна семени хлынула в нее пульсирующими потоками, заполняя, метя, запечатывая их сделку, его капитуляцию и ее победу.       Малфой сжимал жену в крепких объятиях, пока судороги удовольствия сотрясали их обоих на веранде, залитой солнечным светом, где только что определился ход дальнейших событий под аккомпанемент их страсти.

***

      Золотистый луч солнца, настырный и теплый, прорвал оборону тяжелых бархатных штор спальни и осветил расслабленное лицо дремлющей Гермионы.       Она лежала на спине, утопая в безупречно гладком шелке простыней и пуховой неге постели.       И первым осознанием, пришедшим в пробуждающийся мозг, была пустота.       Рука Гермионы потянулась, движимая сонной привычкой, ища тепло Драко, которое всегда дарило ей уверенность.       Острый угол плеча под тонким шёлком пижамы, рассыпчатый холодок светлых волос на соседней подушке.       Пальцы скользнули по гладкой, прохладной ткани.       Его уже не было рядом.       Гермиона глубоко вздохнула и с наслаждением потянулась всем телом, окончательно сбрасывая с себя оковы сна.       Ступни медленно прошелестели по шелку простыни, мышцы спины дали о себе знать приятной болью.       Она открыла глаза, часто моргая и привыкая к мягкому полумраку, подсвеченному золотом первых солнечных лучей.       Вместе с пробуждением пришли воспоминания о событиях минувшего дня, и на губах расцвела нежная улыбка.       Лион…ее чудесный малыш наверняка уже проснулся…       Прислушавшись к сонной тишине, наполняющей дом, Гермиона позвала тихим, хриплым после сна шёпотом.       — Байард!       Лёгкий хлопок и перед постелью материализовался домовый эльф.       Его длинные пальцы бережно, с почти религиозным трепетом, сжимали младенца, спелёнатого в мягкое бирюзовое одеяльце.       — Доброе утро, юная госпожа! — домовик поклонился так низко, что кончик его тонкого носа коснулся пушистого ворса ковра.       Голос Байарда дрожал от осознания важности своей миссии, а огромные фиалковые глаза влажно блестели:       — Малыш Лион проснулся с первыми птицами и Байард накормил его самым лучшим молочком, сменил пеленки, спеленал аккуратненько! Байард был тише мыши, мисс! Очень-очень тихо! Маленький Лион — просто ангелочек! Он улыбается солнышку!       Гермиона села, скинув с себя одеяло, с умилением разглядывая воркующего домовика.       Сопящий Лион вызывал у нее всепоглощающую волну любви. Переполненная молоком грудь заныла так сильно, что Грейнджер невольно поморщилась от внезапного дискомфорта.       Протянув руки, которые уже успели истосковаться по знакомой и обожаемой тяжести, Гермиона тихо попросила, с благодарностью глядя в огромные фиалковые глаза:       — Спасибо, Байард. Ты невероятен. Прошу, дай мне моего мальчика…       Домовик бережно, как драгоценный сосуд, передал сверток с рук на руки.       Гермиона прижала Лиона к груди, глубоко вдыхая его чистый, сладкий запах детского мыла, молока и чистоты.       — Доброе утро, мое сокровище, — коснувшись губами тёмных кудрявых вихров, она подавила тяжёлый вздох.       Её волосы и глаза. Её магия в прозрачных жилах. Её Лион.       Мальчик, услышав знакомый голос и почувствовав биение материнского сердца, широко открыл свои невероятно большие для детского лица глаза.       Увидев маму, малыш расцвел.       Розовые щечки надулись, пока еще беззубый ротик расплылся в детской улыбке, глаза с легким прищуром всматривались в Гермиону. Лион потянулся к ее лицу крохотной ладошкой.       — Ох, ты мой солнечный зайчик! — дрогнувшим от нахлынувших чувств голосом, проворковала ведьма, и тихо рассмеялась, когда маленькие, удивительно сильные пальцы вцепились в ее указательный палец.       Она нежно покачивала сына, прижав к груди.       Лион уткнулся носом в вырез ночной рубашки, согревая кожу своим быстрым теплым дыханием.       Взгляд карих глаз с безграничным любопытством и обожанием скользил по лицу матери, пухлые пальчики ловили упрямые каштановые локоны.       Продолжая улыбаться, Гермиона одной рукой поддерживала сына, ощущая хрупкую теплоту сквозь тонкую распашонку, другой нежно водила по его спине, чувствуя под ладонью мягкие изгибы, крошечные лопатки-крылышки.       — Как же сильно я люблю тебя… — она коснулась кончиком носа его крошечного носика, заглянув в густо-карие радужки сына.       Лион фыркнул и издал короткий возглас, жмурясь от удовольствия.       Гермиона прижала его крепче, чувствуя, как маленькое сердечко бьется очень часто, будто пойманная птица.       Мальчик снова поймал прядь волос в кулак и с деловитым кряхтением потянул её в рот.       — Кто-то успел проголодаться…– хмыкнула Гермиона, быстро расстегивая ворот ночной рубашки.       Байард стоял чуть поодаль, в смущении сцепляя и расцепляя длинные пальцы, потупив взгляд огромных глаз.       Гермиона откинулась на резное изголовье, прикладывая сына к груди, поудобнее перехватив его в руках.       Лион тяжелел, его дыхание становилось глубже, ровнее. Утренний ритуал бодрствования заканчивался.       — Спи, мой маленький лев, — прошептала ведьма, целуя сына в теплый лобик, — мама всегда рядом…       Гермиона запела тихую, бессловесную мелодию — колыбельную, где не было места миновавшим кошмарам, только умиротворение.       Лион вздохнул глубоко и его кулачок окончательно разжался. Щека прилипла к материнской груди.       Он засыпал в ощущении абсолютного доверия и защите. Гермиона это могла почувствовать даже интуитивно, словно мать в момент рождения дитя обретает нечто большее. Ту нерушимую связь, которую никогда и никогда не сможет разорвать.       Гермиона сидела неподвижно, ощущая, как ровное дыхание Лиона согревало ее кожу сквозь тонкую ткань рубашки.       Солнечный луч, скользивший по его пухлой щеке, казался насмешкой над тьмой, которая внезапно подняла голову в ее душе.       Память вернулась, а вместе с ней пришла и удушающая, раздирающая все существо злость…       Рон. Имя, ставшее синонимом боли, страха и унижения, вспыхнуло в сознании пылающим клеймом.       Память услужливо подкидывала воспоминания о его пьяных воплях, перекошенном ненавистью лице и бесконечных упреках.       Ее тело теперь помнило каждый синяк, каждый толчок в стену, каждый поцелуй, вырванный силой в темноте их спальни.       Гермиона с отвращением вспомнила его тяжелый перегар, его оправдания наутро, его слезы, сменявшиеся новыми вспышками ярости.       Насилие. Не просто побои. Он превращал ее в предмет, в вещь, которая должна была смиренно ждать часа, когда ее решат использовать по назначению…       Грейнджер холодно усмехнулась, глядя куда-то внутрь себя…       А благочестивое семейство Уизли? О, как они умели «не замечать».       Как Молли закатывала глаза всякий раз, когда Гермиона появлялась с заплаканными глазами или в одежде с высоким воротником посреди лета.       «Он просто устал, дорогая»       «Мужчины, они такие… горячие»       «Ты же умная девочка, Гермиона, найди подход, успокой его»       Гермиона сжала зубы до скрипа, глядя на безмятежное лицо сына.       После рождения Лиона миссис Уизли стала более откровенна.       «Теперь ты должна быть благодарна, что он с тобой остался»       «Твое место — у плиты и колыбели, перестань носиться со своими книжками и он перестанет злиться!»       Артур лишь отводил взгляд, а близнецы делали вид, что ничего не происходило.       Джинни… Джинни пыталась поддержать, но в итоге оказалась так озабочена своей личной жизнью, что вытягивать Гермиону из ямы под названием «семейная жизнь с Роном», у нее просто не осталось сил.       И, пожалуй, только ее одну из всего огромного семейства… Грейнджер смогла бы понять. Их молчание было соучастием, которое теперь вызывало ледяную волну удушающего бешенства, поднимавшуюся из самых глубин существа.       И эта волна была такой мощной, что Гермиона инстинктивно крепче прижала к себе спящего Лиона, как будто её внутренняя тьма могла коснуться и его.       Нет.       Она не простит их никогда, поскольку прощение, в этом случае, можно было приравнять к предательству самой себя.       Прощение — это роскошь для тех, кому нанесли легкую обиду, но не для тех, кого ломали систематически, годами.       Мысли, хаотичные и ядовитые, начали кружиться быстрее, сталкиваясь друг с другом.       Отомстить. Заставить их почувствовать ту самую боль и ужас, которые она ощущала слишком долго.       Заставить Рона понять весь ужас беспомощности.       Заставить Молли осознать цену своего лицемерия.       Показать Артуру и братьям последствия их трусливого нейтралитета.       Но как? Магия давала бесчисленные возможности, но проклятия… оставили бы следы, которые слишком легко было обнаружить…       Нужно было что-то незаметное, но неотвратимое…       Что-то, что выглядело бы как несчастный случай, как естественное следствие их собственных действий.       Гермиона устроилась поудобнее среди подушек и скользнула задумчивым взглядом по светлым стенам комнаты.       Рон любил поесть. Особенно то, что готовила мама.       Теперь образы всплывали четче.       Нужно что-то…не яд в чистом виде — это было бы слишком очевидно. Нечто… двойственное. Что-то смертельно опасное, но легко маскирующееся под безобидное. Что-то, что требует знаний. А знания… знания были ее оружием всегда.       Взгляд карих глаз сфокусировался. Ледяная ясность сменяла кипящую ненависть, по мере того, как план обретал форму.       Она знала, с чего начать.       Лион тихо вздохнул во сне. Гермиона опустила губы на его шелковистые волосы, вдыхая непорочный детский запах.       Удивительно….как всепоглощающая любовь и холодный циничный расчёт сейчас сплетались в ней в один неразрывный узел….       — Байард… — снова позвала Гермиона, не отрывая любящих глаз от лица ребенка.       Домовик, замерший в почтительном ожидании в углу комнаты, встрепенулся так резко, что его большие уши щелкнули в воздухе.       Огромные, преданные глаза загорелись немедленной готовностью.       — Да, госпожа? Байард слушает! Байард готов! — эльф вытянулся, как струна, ожидая приказа, готовый ринуться хоть на край света.       — Ты можешь достать для меня некоторые книги? — медленно проговорила Гермиона, нежно проведя пальцами по спинке спящего сына.       — Да, конечно! Любая книга для молодой госпожи! — эльф почти подпрыгнул от рвения: — Только скажите, и книги будут у вас! Сию секунду! Самые редкие, самые старые, самые запретные! Байард достанет!       В его голосе не было и тени вопроса о цели. Его госпоже нужно — значит, он исполнит. Без колебаний.       Гермиона подняла глаза. Взгляд карих глаз встретился с горящим взором домовика.       На ее губах появилась мрачная полуулыбка.       — Мне нужны книги по особо ядовитым грибам. И местам их произрастания. С иллюстрациями. Меня интересуют грибы, которые очень легко спутать со съедобными…

***

      Драко Малфой шагнул через решетку камина в гостиную, чуть прищурившись от всполохов изумрудного пламени и лениво отряхивая с идеально сидящего по фигуре пиджака мельчайшие частички пепла.       Серебристо-стальные глаза мгновенно нашли тонкий силуэт Гермионы.       Она стояла прислонившись к мраморной полке и бережно прижимая к груди Лиона.       Малыш, увидев Драко, радостно забил ручонками в воздухе, издавая восторженное пыхтение и тараща орехово-карие глазища.       При взгляде на мальчишку, губы Малфоя против воли дрогнули в почти неуловимой улыбке, смягчая холодные черты лица. Он сделал шаг вперед.       — Ты выспалась? — с тихой заботой в голосе спросил он и склонившись к Гермионе, коснулся губами кудрявой макушки.       Тяжелый, чуть отдающий металлом, аромат коснулся ноздрей, когда она подалась вперёд, чтобы принять его сдержанную ласку.       Скользнув по его лицу настороженным взглядом, Гермиона постаралась сохранить невозмутимость на лице.       Она скажет свое слово, но чуть позднее…       Малфой, распрямившись, окинул гостиную медленным взглядом:       — Где Байард?       — Я выспалась, — отозвалась Грейнджер, растянув губы в безобидной улыбке, которая так и не коснулась золотисто-карих глаз, внимательно изучающих невозмутимое лицо Драко.       Она склонила голову к плечу, чуть покачивая Лиона:       — А Байард отлучился по моему поручению…       Малфой прищурился, не сдержав кривой усмешки:       — Расскажешь, что за поручение?       — Расскажу, — кивнула Гермиона, и ее голос обрел игривые нотки, — если составишь мне компанию и выпьешь со мной кофе!       Поудобнее перехватив сына на руках, ведьма направилась в сторону кухни, точно зная, что Малфой последует за ней по пятам.       Не спуская с Гермионы заинтересованного взгляда, Драко занял один из стульев за обеденным столом и, откинувшись на жесткую спинку, замер в терпеливом ожидании.       Что же. Изменения, произошедшие с Грейнджер меньше, чем за сутки, впечатляли…       Из движений исчезла нерешительность, а во взгляде больше не сквозило растерянного непонимания.       Более того, Малфой мог держать пари, что кудрявая ведьма что-то задумала и… совершенно точно в чем-то его подозревает. Вот в эту самую минуту.       На миловидном лице то и дело мелькала недоверчивая настороженность, а золотисто-карие глаза отливали металлом каждый раз, когда Грейнджер бросала на него быстрый взгляд.       Ну, что ж. Я жду обвинений, моя маленькая…       — Подержишь Лиона? — спросила Гермиона, уже протягивая Малфою гукающего младенца в голубом одеяльце: — Пока я занимаюсь кофе?       Драко замер на мгновение от неожиданной просьбы.       Легкая тень нерешительности промелькнула по его лицу.       Он привык командовать, вести переговоры…но держать младенца?       Это была абсолютно чужая, неизведанная территория.       Помедлив, Малфой все-таки кивнул, стараясь сохранять маску невозмутимости на лице:       — Конечно.       Он принял ребенка из её рук так, будто ему передали хрупкую, чрезвычайно ценную и потенциально взрывоопасную реликвию…или одну из бесценных ваз его дражайшего papa…       Руки его почти вытянуты, тело напряжено.       Лион, почувствовав незнакомую жесткость и неуверенность в его движениях, смерил Драко холодным взглядом и начал серьезную подготовку к демонстративной истерике.       Малфой тут же скорректировал хватку, осторожно подведя одну ладонь под головку малыша, как будто боялся, что она отвалится.       Затем, начал неуклюже покачивать его вверх-вниз с механической точностью метронома, изредка обмениваясь с Лионом напряженными взглядами, и будто настойчиво прося не истерить.       Гермиона тем временем достала мельницу для кофе.       Звук перемалываемых зерен — резкий, ритмичный, немного порывистый и нервный– заполнил кухню.       Она не поворачивалась к Драко лицом, но он видел, как сильно напряжены ее спина и плечи.       Черт бы меня подрал… есть мнение, что ты в дерьме, Малфой…       Грейнджер говорила ровно и спокойно так, словно обсуждала погоду или список покупок, но каждое её слово стоило отдельного, особо пристального внимания…       — Байард ищет мне литературу. По ядовитым грибам. Особенно тем, что растут в наших широтах и легко маскируются под съедобные.       Гермиона сделала паузу и звук мельницы стал громче.       — Молли обожает собирать грибы для своего знаменитого сливочно-грибного супа. А осень, между тем, в самом разгаре. Представь: семейный ужин в Норе. Все счастливы. Все едят…       Она наконец повернулась к Малфою лицом.       Карие глаза, холодные и ясные, встретились с удивленным, настороженным взглядом Драко.       — Трагедия. Несчастный случай. Никто и не подумает искать злой умысел. Разве что… слишком много жертв для одного чрезвычайно невнимательного, хотя и опытного сборщика. Но…с кем не бывает, так ведь?       Он слушал, не перебивая.       Его пальцы инстинктивно поддерживали головку Лиона, который, убаюканный покачиванием и монотонным стрекотанием кофемолки, начал затихать, уткнувшись носиком в лацкан пиджака Драко.       Внутри бушевало противоречие.       Он видел расчет и холодную логику ее плана — это было умно, изощренно, почти безупречно, с точки зрения скрытности.       Он готов был принять ее ярость, боль и желание возмездия.       Но видеть эту хладнокровную, методичную жестокость, исходящую от… Гермионы Грейнджер?       От женщины, которая когда-то плакала над тяжелой судьбой домовых эльфов?       Что же они с ней сделали? Как им удалось сломать ее так, что вместо света осталась только эта ледяная, безжалостная тьма?       — А Рон? Что насчет него? — спросил Малфой, заинтересованно подаваясь вперёд. — Он же в Азкабане. Как ты планируешь добраться туда?       Гермиона уже насыпала молотый кофе в емкость и быстро нажимала нужные кнопки на панели кофемашины.       — Азкабан не изолирован от мира полностью, — отозвалась она, безразлично пожав плечами и подставляя кружки под краники гудящий кофеварки.       Теплый, уютный аромат свежесваренного кофе заполнил кухню, резко контрастируя с темой разговора.       — Туда доставляют еду. Одежду. Письма. Требуется лишь правильный подход, правильный человек на правильной должности… и правильный яд. Медленный. Неуловимый. Чтобы все решили, что Азкабан просто добил беднягу. Окончательно сломал.       Гермиона медленно помешивала содержимое в кружке, следя задумчивым взглядом за закручивающейся воронкой.       — Или… я найду другой путь. Но грибы — начало. Надежное, как мне думается.       Она подошла к столу, поставив перед Драко дымящуюся чашку.       Затем, не говоря ни слова, протянула руки за Лионом.       Драко, явно не без облегчения, передал ребенка обратно матери.       В тот момент, когда Гермиона принимала сына, ее лицо оказалось совсем близко к нему.       Ведьма резко, почти шумно втянула носом воздух.       Взгляд карих глаз, острый и нечитаемый, впился в глаза Драко.       Он замер, удерживая зрительный контакт.       Ну? Давай-же. Атакуй.       Малфой все же попытался снять напряжение легкой, обезоруживающей улыбкой, какой улыбался ей прежде.       Гермиона улыбнулась в ответ, но золотисто-карие глаза остались холодными и внимательными и этого внимательного, будто парализующего взгляда становилось не по себе. Драко ощутил, как по спине пробегают мурашки, а под ложечкой начинает неприятно посасывать.       Черт меня раздери, Грейнджер. Я давно не трус, но я боюсь…       Свободной рукой она подхватила свою чашку с кофе.       — Драко, — голос ведьмы прозвучал удивительно спокойно, почти ласково. — Я не претендую на твою свободу и не лезу в твою личную жизнь…       Она сделала маленькую паузу, как бы давая словам осесть в его мозгу.       — Но прошу. Передай даме, которая по всей видимости, терлась об тебя всем своим телом…       Гермиона слегка наклонила голову и ее взгляд стал еще более пронзительным.       — …что её вкус в парфюмерии — отвратителен. От него разит пошлостью. Амбра с нотками отчаяния и низкосортного спиртного…она в своем уме? Совершенная дешевка.       Драко, успевший сделать глоток кофе, резко поперхнулся.       Горячий напиток обжег горло.       Он закашлялся в кулак, изумленно глядя в победоносно сверкающие глаза.       Малфой смотрел на Гермиону, пытаясь отдышаться и понять, серьезно ли она или это какой-то чудовищно неудачный сарказм?       Грейнджер невозмутимо усмехнулась через край своей чашки — улыбкой, в которой не было ни капли тепла, только отлично узнаваемое им ещё со школы торжество.       Не проронив больше ни слова, она подняла чашку чуть выше, в почти дерзком жесте молчаливого салюта и стремительно, сохраняя королевскую осанку, вышла из кухни, унося с собой мирно сопящего Лиона.       Драко посмотрел ей вслед со сложной смесью восхищения и удивления на лице и неторопливо прошел следом за ведьмой в гостиную.