64. Легилименс!

      Мир сузился до серебристой нити, протянутой от кончика палочки Драко к виску оцепеневшего министра — тончайший, подёрнутый легкой дымкой мост сознания, сотканный из магии и безжалостной воли Малфоя.       Разум рухнул в водоворот чужой памяти, как камень в черную, бурлящую воду.       Первым пришло ощущение безмятежного, солнечного тепла.       Это воспоминания о раннем детстве и Драко видит изумрудные холмы Ирландии, слышит отдаленный гул волн и крик чаек.       Маленький Оливер, смеющийся во весь голос, гоняется за переливающимися стрекозами.       В нос ударяет густой аромат скошенной травы и моря. Кажется, что счастье этого желтоглазого парня такое большое и чистое, что наполняет всё вокруг сияющим светом…       Потом воспоминания О`Риордана переносят Драко в Хогвартс.       Процедура распределения заканчивается попаданием на Когтевран, а первые недели и месяцы обучения летят перед внутренним взором радужным калейдоскопом.       Новые друзья, успехи в обучении, первый полет на метле…        И… он. Мальчик, появившийся как взрыв беспорядочных радужных всполохов в палитре жизни.       Огненно-рыжие волосы, веснушки на носу и глаза цвета молодой листвы, сияющие такой безудержной, чистой радостью, что по сравнению с ними тускнело само солнце.       По сути, он заменил собой солнце…       Эшли Коэн.       Драко, даже спустя годы, узнал его безошибочно и губы тронула тонкая, понимающая усмешка.       Да, у Теодора, с его сложной меланхолией и язвительным умом, не было ни единого шанса против этого бесшабашного, вечно хохочущего вихря.       Первая любовь… Она не забывается.       Она, как заноза под кожей, напоминает о себе глухой болью даже спустя десятилетия, стоит лишь к ней прикоснуться. Или как…то единственное, ради чего еще стоит жить и бороться.       Казалось, теперь Оливер был счастлив абсолютно. Драко без особого интереса листает воспоминания, наполненные любовью, страстью и надеждами на безоблачное будущее…       Должно быть что-то, что разрушило имеющуюся идиллию, что-то, что привело Оливера к Теодору…и он нашел.       Ссора. Не просто спор — взрыв двух вселенных. Жаркий шепот в пустой классной комнате, лица, искаженные болью и обидой.       Эшли, романтик и бунтарь, бредящий морем и свободой, рвался к приключениям, палубе корабля и неизведанным берегам.       Оливер, с его амбициями, видел себя только на вершине министерской пирамиды, где правят холодный расчет и власть.       Никто из них не уступил.       И нежная, трепетная и такая настоящая любовь была растоптана и выброшена, как ненужная вещь…или им так только казалось…       Поток памяти понес Драко дальше, сквозь годы. Блестящий выпускной, сияющие лица, гордые взгляды родителей.       Первые, осторожные шаги в Министерстве.       Восхождение по карьерной лестнице — стремительное, безжалостное к слабым и тем, кто оказался слишком глуп и наивен, выстраивалось на блестящем уме, харизме и железной воле О`Риордана.       И вместе с этим… зияющая пустота. Черная дыра в груди, которую он отчаянно пытался заполнить.       Теодором.       Драко внутренне сморщился, когда увидел своего друга — гордого, язвительного Теодора Нотта — стоящим на коленях на холодном каменном полу кабинета Министра.       Изящные пальцы О’Риордана с крупными перстнями крепко вцепились в темные кудри, безжалостно направляя его голову.       Губы Тео, обычно поджатые в насмешливую усмешку, теперь с жадным, животным рвением принимали в себя его возбужденную плоть.       С какой-то стыдливой досадой, Малфой вслушивался в эхо сдавленного, разбитого шепота Тео: «Я люблю тебя… Оливер…». Это признание звучало так нежно, так трепетно и так…безответно.       Лицо О’Риордана так и осталось холодным и отстранённым — лишь легкая тень улыбки пробежала по идеальным чертам лица…       Всё вновь изменилось, когда в жизни Оливера внезапно появился тот, кто не позволял Министру открыть свое сердце для Тео… Эшли.       Повзрослевший, с морщинками у глаз от смеха и загара, но все тот же — с теми же веснушками и глазами, в которых все еще жило то самое солнечное лето.       Драко с интересом наблюдал, как суровый, непоколебимый Министр Магии таял, превращаясь в пылкого, уязвимого мальчика с пылающими янтарными глазами.       Он увидел, как Оливер, не задумываясь ни на секунду, снял с собственной мочки уха ту самую изумрудную серьгу — изящная, ярко — зеленая слеза, подарок Теодора, — и, глядя в глаза Эшли, прошептал:       «Она будто была создана специально для тебя… Смотри, как подходит к твоим глазам…»       И этот жест был исполнен такой бескомпромиссной нежности, что у Драко вырвался тихий, понимающий смешок.       Вот она — пропасть между отчаянным, плотским порывом к Тео и трепетной, священной нежностью к Коэну.       Внезапно Драко услышал то, ради чего пришел в чужие мысли, но даже не надеялся заполучить так просто…       Сокровенные, крамольные убеждения, которыми Оливер делился с Эшли, лежа с ним в постели в лучах заката.       Тихие, страстные речи о том, что любовь не имеет пола, что сердце учащенно бьется ради любимой души, а не тела, в котором она поселилась.       Что однополая любовь такая же естественная и непорочная, как и любовь между мужчиной и женщиной.       Загривок Малфоя покрылся испариной и он быстро передернул плечами, отлепляя враз намокшую рубашку от спины.       Черт бы подрал этих содомитов! Вот оно! То, что нужно!       Драко прищурился, подаваясь вперед с хищным любопытством и продвигаясь глубже в воспоминания Оливера…       Тихие, но решительные намерения, которые Министр Магии лелеял у себя в сердце, — однажды, узаконить однополые браки в магической Британии, сломав многовековые представления о понимании ячейки общества. Облегчить жизнь себе и себе подобным…       «Что ж… Все оказалось еще проще, чем я думал», — мысленно усмехнулся Драко, и его пальцы ещё крепче сжали древко волшебной палочки.        Теперь придется немного поработать…переписать, так сказать, кое какие главы этой прекрасной…радужной истории…       Малфой не стирал память грубо — он выжигал некоторые фрагменты точечно: все моменты, что касались Теодора, — жаркие ночи, полные обжигающей страсти, унизительные признания, молчаливая мольба в синих глазах — растворялись, превращались в пепел и выдувались из чертогов разума О’ Риордана.        Он стирал следы этой грязной, недостойной связи, этой «неправильной» истории, позорящей его друга.       Драко ощущал себя цензором, переписывающим прошлое, вырывая из него сокровенные и постыдные главы.       Больше не было воспоминаний о несчастном, безнадежно влюбленном мальчике Тео, тщетно пытавшегося достучаться до холодного сердца, а потом безропотно принявшего тот порядок вещей, который ему был предложен, смирившись с ним…       Отныне был лишь развратный, порочный Министр Магии и его наглый, безнравственный любовник, которые втайне вынашивали планы разрушить нравственные устои древней магической Британии, неся в ее святую обитель грех и разложение под видом «прогресса».       И им…не жить. Они были болезнью. А болезнь нужно лечить.       Драко медленно, с ощущением глубочайшего удовлетворения, разорвал ментальную связь.       Серебристая нить порвалась с едва слышным щелчком.       Дыхание Малфоя было ровным и размеренным и лишь небольшая испарина на лбу выдавала колоссальное психическое напряжение.       Он нашел не просто рычаг давления для возможного шантажа…он нашел идеальное, безупречное обоснование для публичной казни…

***

* Перевоспитание мистера Нотта (экстра. можно и без неё, но в их паре есть порочная энергия…и я хочу её вам отдать.)

      Небольшой парк неподалеку от дома Теодора тонул в сизых сумерках.       Осенний ветер шелестел опавшими листьями, но Амели Гонт, закутанная в тонкую шаль цвета темного вина, казалась, совершенно не замечала холода.       Она шла рядом с Тео по гравийной дорожке и ее плечо время от времени намеренно, но как бы невзначай касалось его руки.       — Природа прекрасна в своем увядании, — сказала она тихим, удивительно созвучным шёпоту листвы, голосом, — в нем так много…мудрости. Принять конец цикла, чтобы дать начало новому. Не все на это способны.        Нотт, засунув руки в карманы пальто, смотрел прямо перед собой, раздумывая над ее словами и отмечая внутреннее напряжение, которое, казалось, нарастало в нем всё больше и больше с каждым шагом и каждым ее касанием.        — Увядание — это просто увядание, Амели. Констатация факта. Никакой мудрости здесь нет».       — О, как ты ошибаешься, — она мягко коснулась его руки, чтобы указать на статую фавна в нише живой изгороди. Её пальцы пролежали на его рукаве на секунду дольше необходимого…и будто лёгкий электрический разряд прошел сквозь толстую ткань.        — Позволять себе меняться…становясь чем-то большим…и принимать эти изменения… Амели посмотрела на него и ее черные глаза блеснули лукавой усмешкой: — Но кому я рассказываю об изменениях, верно? Не ты ли так тщательно выстраивал образ того, кем по сути никогда не являлся…верно, Тео?        Он резко повернул к ней голову и нахмурился. Этот разговор нравился Нотту всё меньше, заставляя чувствовать себя неуютно:        — Я никогда не прятался за «образом». Есть только я. Хорошо это или плохо?       — В самом деле? — Гонт улыбнулась, обнажая безупречные ровные белые зубы и медленно склонила голову к плечу, скользнув взглядом по красивому лицу молодого мужчины перед собой: — Держу пари, что к концу этого вечера, я смогу убедить тебя в том, что вся твоя прошлая жизнь…и твои…связи — ни что иное, как образ, который ты сам для себя придумал…       Теодор вопросительно выгнул бровь и не сдержал усмешки, признаваясь себе в удивительном и одновременно смущающем его факте, а точнее, сразу в нескольких факта: ему нравилось, как Амели поддразнивает его, флиртуя так виртуозно, что у него не оставалось ни малейшей возможности не включиться в эту игру и…её глаза…эти глаза…       Мерлин, он тонул в этих чёрных озёрах и даже не пытался позвать на помощь.       Они подошли к неработающему фонтану. Мисс Гонт остановилась и, повернувшись к нему спиной, оперлась о каменный край.        Ветер трепал короткие черные волосы, делая её похожей на маленькую взъерошенную птичку.       — Мне холодно, — просто сказала она, глядя в глаза Нотта.       Так удивительно просто. Так очевидно…       Но Теодор замешкался, не вполне понимая, как поступить, но благородное воспитание и вид ее посиневших тонких пальчиков, сжатых в кулачки на груди, решили всё за него.       Одним быстрым движением он снял свое тяжелое шерстяное пальто и накинул его ей на плечи.       Одно прикосновение. Краткое мгновение, которое ощущается необыкновенно остро…       Его пальцы скользят по узким плечам под толстым шерстяным сукном. Она вскидывает голову и глядя в глаза Тео улыбается…так тепло и по-настоящему.       Из уголков черных, как эбеновое дерево, глаз разбегаются тонкие лучики морщинок…и в груди Нотта ёкает…так сладко и нестерпимо… Амели уткнулась лицом в воротник, погружаясь в его тепло, в его запах — сандал, мороз и мужская кожа.       — Спасибо, — прошептала мисс Гонт и ее голос прозвучал приглушенно, почти интимно. Тонкие пальцы сжали лацканы, — теперь я пахну тобой. Как интересно.       Она сделала шаг к нему, укутанная в его одежду, как в доспехи. Теодор стоял беззащитный перед ней, лишь в тонком свитере и холодный воздух вдруг показался ему обжигающим.       — Знаешь, — Амели подняла руку и, не дотрагиваясь, провела кончиками пальцев в воздухе в дюйме от его груди, — я всегда считала, что самые прочные стены строятся не из камня, а из страха. Страха перед тем, кем ты можешь стать, если позволишь себе измениться.       Ее рука опустилась.       — Боишься ли ты измениться, Теодор?       Нотт не нашелся что ответить. Ком в горле мешал ему дышать. Он видел, как ее взгляд скользнул по его лицу, задержался на губах, на напряженных скулах. В ее глазах не было насмешки. Было понимание. И вызов.       — Пойдем, — сказала она мягко, уже отворачиваясь и укутываясь плотнее в его пальто, — в доме теплее. Покажешь свои магловские штучки? Я хочу услышать твой голос, когда ты рассказываешь о чем-то, что тебе действительно важно.       И она пошла по дорожке к дому, не оглядываясь, уверенная, что он пойдет за ней…что он уже попал в паутину ее тонкого, безжалостного соблазна.       Теодор стоял еще мгновение, наблюдая, как его темное пальто обволакивает хрупкую девичью фигуру, делая ее своей частью и впервые за долгие годы он почувствовал головокружительную, опасную свободу, будто он падал в глубокий колодец, точно зная, что ожидает на дне.       Нотт шагнул вперед, на зов этой свободы, еще не зная, что эта прогулка была лишь тихим, кокетливым предвестием того шторма, что вскоре обрушится на него в стенах собственного дома…

***

      Она была удивлена…хорошенькая черноволосая головка без устали крутилась по сторонам, а оленьи влажно-блестящие глаза то и дело расширялись до необыкновенных размеров от удивления и Теодора это забавляло.        Он рассказывал ей о принципе работы компьютера, тостера, телевизора и микроволновки, и девушка слушала с нескрываемым интересом, то и дело задавая вопросы.       Незаметно даже для себя самого, Теодор расслабился в компании Амели и теперь их разговор больше напоминал беззаботную болтовню друзей, чем светскую беседу.        Смеясь и шутливо рассуждая о прелестях жизни в полностью «омаглощенном» доме они поднялись по лестнице на второй этаж, и Теодор распахнул перед мисс Гонт дверь в свою библиотеку.       Место, которого чудеса магловского мира не затронули совершенно.        Старые книги в ручных переплётах, переговаривались между собой тихими ворчливыми голосами на крепких полках стеллажей.       Портреты предков похрапывали на стенах, а под потолком парили светящиеся сферы, заливая помещение мягких желтовато-розовым светом…признаться честно, это было самое нелюбимое место Теодора в доме, но…оно же тянуло его к себе с непреодолимой силой.        — Да ты полон контрастов… — пробормотала Амели, оглянувшись на Тео через плечо и грациозно проходя вперед.       — Да уж…— усмехнулся Нотт, шагнув следом и прикрывая за собой дверь, — библиотека…своего рода, дань уважения тому миру, в котором я был рожден…не больше.       — Но почему? — она, подобно изящной тени, сотканной из лунного света и запретных мыслей, шла между стеллажами. Бледные пальцы с алыми ногтями, словно капли крови на снегу, легли на золоченый корешок «Уставов Священных семей» и Амели грустно улыбнулась, подняв на него взгляд полный понимания и грусти, — хотя, наверное, можно и не отвечать на этот вопрос.       — Спасибо.        Он вернул ей грустную усмешку, усаживаясь на кушетку в центре библиотеки, закидывая ногу на ногу и, подумав проговорил, подперев пальцами висок, — для моего отца…я что-то вроде иссохшей ветки на когда-то здоровом древе великого рода…       — Твой прадед, — голос Амели, раздавшийся за спиной, был низким и бархатным, словно прикосновение в темноте, обещающее нежность и ласку, — считал, что сила любого рода — в смелости пустить новые побеги. Даже если для этого придется надломить старую, иссохшую ветвь. Он понимал, что выживает не самый сильный, а самый гибкий.       Теодор молча, обдумывая слова девушки, щёлкнул пальцами, призывая бутылку огневиски и два снифтера со столика с напитками в углу библиотеки. Синие глаза задумчиво следили за плывущей по воздуху бутылкой с янтарной жидкостью.       — Но корни есть корни, Амели, — голос Теодора прозвучал резче, чем он хотел. Он плеснул огневиски в оба бокала и сделал быстрый глоток из одного, ощущая, как обжигающая жидкость прокладывает путь вниз, к уже разгорающемуся огню внизу живота:       — Они определяют все. Меня — в первую очередь. И это…определение весьма и весьма неутешительно… Законы моей жизни определили реальность, Амели…       Нотт говорил это себе так часто, что эти слова стали своеобразной мантрой, действенным заговором, в силе которого он не смел сомневаться.       — Законы жизни? — Амели хмыкнула, поведя хрупкими плечами, — они характеризуют лишь тех, кто тебя окружал…не более…— девушка, не торопясь обошла кушетку и подошла к нему так близко, что краем шелкового платья коснулась брюк Нотта в области колена.        Легкое, едва заметное прикосновение, от которого по ноге вверх пробежала приятная волна мурашек. Черные глаза, бездонные, как ночное небо, казалось, видели не Теодора, а ту невидимую тюрьму, которую он сам для себя построил.       Бархатный, с приятной хрипотцой голос мисс Гонт обволакивал, лишая воли.       — Но ты можешь всё изменить… Я предлагаю тебе закон, написанный плотью. Желанием, которое не спрашивает разрешения и смеется над навешанными ярлыками.        И прежде, чем Теодор нашел в себе силы отстранить ее, протестовать, Амели медленно, с гипнотизирующей грацией, опустилась перед ним на колени. Шелк платья зашелестел по персидскому ковру, словно соблазнительный шёпот…       Воздух перестал двигаться, застыв в ожидании.       Теодор почувствовал, как по его жилам разливается тепло, сладкое и удушающее, смешанное с порочным, запретным любопытством, а снифтер с огневиски выпадает из ослабевших пальцев, глухо ударяясь о толстый светлый ворс ковра.        Это было неправильно. Абсолютно, категорически.        Но его тело, предательски, отреагировало на ее уверенность, на ее властную нежность. Кровь ударила в пах, наполняя его, заставляя пульсировать в такт бешеному стуку сердца.       — Амели, остановись, — голос Теодора сорвался на хрип, став чужим. Он потянулся, чтобы отодвинуть ее, но его рука повисла в воздухе, пальцы сжались в беспомощный, дрожащий кулак: — Ты не понимаешь… Я не… не могу…       — Я понимаю все, — прошептала она и пальцы, обжигающе-горячие и ловкие, нашли пряжку его ремня.       Металл щелкнул, и этот звук прозвучал громче выстрела в тишине библиотеки:       — Я понимаю, что ты боишься не меня. Ты боишься той тишины, что наступит, если ты откроешь дверь и обнаружишь, что за ней — часть тебя самого.       Медленно, не отрывая взгляда от его глаз, она потянула брюки вместе с боксерами вниз и его член, напряженный и полностью вставший, с тихим шлепком ударившись о низ живота, оказался прямо перед довольным лицом девушки, нетерпеливо покачиваясь от бешеного тока крови.        Стыд и шок ударили в голову Теодора. Он никогда… ни с кем…        Это было чужеродно, почти кощунственно.       Но ее взгляд, полный не столько соблазна, сколько одобрения и безумной храбрости, парализовал его.       Ее ладонь, нежная и влажная от языка, которым она только что бесстыдно облизала всю её поверхность, обхватила основание члена и первый, неуверенный, сдавленный стон вырвался из груди Теодора, оборвавшись на полуслове.        Прикосновения Гонт были не лаской, а исследованием, открытием… женские губы, мягкие и податливые скользили по его коже и это было не так, как он привык…       Это было иначе. Мягко. Томно. Нежно и грубо, одновременно. Невообразимо приятно…       Она взяла член в рот на всю длину и Теодор откинул голову назад, невольно закатывая глаза от наслаждения и захлебываясь воздухом.       Ее язык вырисовывал тугую, мокрую спираль вокруг его ствола, а ее руки опустились ниже, к его мошонке.       Амели нежно поглаживала, перекатывала его яички в своей ладони, как драгоценные, хрупкие камни и каждый нерв в его теле кричал от нового, почти болезненно острого ощущения.       Нотт забыл, как дышать.       А потом она отступила, оставив его мокрым, дрожащим и невыносимо неудовлетворенным, с таким жесточайшим стояком, что членом можно было хоть сейчас забивать гвозди… и Тео резко пришёл в себя, вскидываясь на кресле и подаваясь вперед.        — Что-то не так? — обеспокоенно выдавил он, не узнавая свой голос. Сколько нужды, неудовлетворенной похоти и желания было в этом хриплом шёпоте… Мерлин.        — Опустись чуть ниже… — тихо скомандовала мисс Гонт, по-кошачьи облизывая свои припухшие раскрасневшиеся губы, — я с тобой не закончила.        Она по-прежнему стояла перед ним на коленях, усевшись на пятки и не думала уходить…       Теодор не помнил, кого и когда он так беспрекословно слушался…повинуясь команде, он чуть приспустился на кушетке, свешивая таз с её края и изнывая от любопытства и жажды продолжения.       Тихо рассмеявшись, Амели мягко, но с непререкаемой настойчивостью избавила Тео от ботинок, брюк и боксеров, а затем раздвинула его ноги шире, открывая его полностью и делая его уязвимым до жути.        И прежде, чем он успел понять ее намерение, Нотт почувствовал жар ее дыхания на самой сокровенной, запретной коже, а затем — шокирующее, влажное, невероятно интимное прикосновение острого кончика языка к его анусу.        Теодор вскрикнул от неожиданности.       Его тело вздыбилось, пытаясь вырваться, но руки Амели, неожиданно сильные и настойчивые, удержали его бедра на месте, не оставив права сопротивляться.       Это было слишком. Это было за гранью всякого понимания.       Ее язык — настойчивый, ловкий, нахально-проникающий — вырисовывал круги, ласкал, открывал врата, о существовании которых он лишь смутно догадывался.        Это была не просто ласка; это была декларация абсолютной власти, переписывание его внутренней, интимной карты.       Тео стонал, его пальцы заблудились в ее волосах, разрушая идеальную прическу, не в силах решить — притянуть ее глубже, к источнику этого безумия или отшвырнуть прочь.       Мир уменьшился до кушетки в его библиотеки, до жара ее рта, взрывного пожара в его животе и его собственного хриплого стона…       Когда она наконец отстранилась, вновь усаживаясь на пятки и поднимая на него чёрные глаза, в которых плясали чертики торжества и жажды одобрения… Тео был полностью раздет — не только физически, но и духовно.        Растерян, сломлен, возбужден до потери сознания и полного самоотречения.       С рыком раненого зверя, в котором смешались ярость, отчаяние и всепоглощающая дикая потребность, Теодор рванулся вперед.       Он поднял Амели на ноги так легко, как будто она была пушинкой.       Не говоря ни слова, он впился пальцами в тонкий шелк платья и содрал его одним резким, яростным движением.       Ткань упала на пол, обнажая хрупкое, алебастровое тело с темными, набухшими от возбуждения сосками, тонкую талию, изящную линию бедер.       Нотт усмехнулся, скользнув взглядом по прекрасному, полностью обнаженному телу.       Чертовка всё понимала заранее…и сознательно пренебрегла бельем…какая умничка!        Он прижал ее к резной дубовой панели стены, между полками с фолиантами в кожаных переплетах и его твердый, ещё влажный от слюны член уперся в мягкий, трепещущий живот.       Контраст был настолько шокирующим, так физически ошеломляющим, что у него перехватило дыхание. Ее тепло обжигало кожу…       — Что ты со мной сделала, ведьма? — прохрипел Тео, с тихим стоном зарываясь носом в шелковистые волосы, прижимаясь губами к нежной коже шеи и жадно вдыхая аромат такого желанного сейчас женского тела, — Ты… ты меня уничтожила.       — Нет, — выдохнула Амели и ее горячее дыхание обожгло губы. Она сама повела его руку к своей промежности, туда, где уже было влажно и горячо:       — Я тебя пересоздала. Теперь возьми меня. Займи свое новое место.       Пальцы Нотта коснулись горячей, влажной плоти и Амели качнула бедрами навстречу его руке, бесстыдно приглашая продолжить ласки.       Два пальца скользнули в тугое, горячее, пульсирующее тепло и она прикрыла глаза с тихим стоном откинув голову назад и глухо ударяясь затылком о дерево панели.        — Чувствуешь? я так хочу тебя… — едва слышно, почти умоляюще, — чего ты ждешь?       На смену пальцам пришла головка члена и…один мощный, влажный, нетерпеливый толчок.       Теодор замер и в его глазах, обращенных на мисс Гонт, отразились неподдельный ужас и восторг.       Невыразимое чувство. Заполнение пустоты, о которой он даже не подозревал.       Тело Нотта судорожно вздрогнуло, а затем, предав все его прошлое, начало двигаться само, будто повинуясь древнему инстинкту.       Тео входил в нее с жадностью и отчаянием человека, который впервые в жизни дышит полной грудью после долгого удушья.        Ладони по-хозяйски сжимали узкую талию, пощипывали тугие бедра, оставляя на белой, как молоко, коже багровые следы-отпечатки пальцев.       Амели хрипло стонала, а длинные стройные ноги всё плотнее обвивались вокруг его поясницы и она, не отрываясь смотрела на него с блаженной, победоносной улыбкой, принимая каждый яростный, утверждающий его власть над ней толчок.        Нотт ощущал, как ее стенки, горячие и тугие, всё сильнее сжимаются вокруг него и это ощущение стирало последние остатки сопротивления.       Он был здесь. Внутри женщины. И это было не падением, не предательством, а… освобождением. Мучительным, шокирующим, самым сладким освобождением.        В библиотеке, хранившей отголоски прошлого, под безмолвными, суровыми взорами портретов его предков, Теодор Нотт открывал для себя новый, самый древний и неумолимый закон — закон плоти, желания и сокрушительной, возрождающей силы того, кто осмелился сжечь мосты и шагнуть в огонь, в объятия так упорно отрицаемой сущности.       И он не сгорал в этом огне. Он рождался заново.