⫸ 1.17 Письмо

«Мы не просто похожи. Мы — один изотоп. Один распад. Понимаешь?»

— Лиам

«Знаешь, что я придумал? Сейчас попробую реализовать. Понятия не имею, получится ли, но попробовать стоит. Раз уж поговорить у нас нормально не получается — вечно что-то мешает… Да и, честно сказать, вряд ли я когда-то сумею произнести вслух такой обильный поток розовых соплей. Итого — решил написать письмо. Прикинь? Обычное бумажное письмо, как во времена до первой ядерной.

Прости за почерк, я не писал от руки лет, наверное, с двенадцати. Да и тогда калякал, что курица лапой. И вдобавок — пишу в темноте и на коленке. Но это любопытный опыт.

Да, я помню, что ты не любишь читать, но мне скучно, охота убить время, да и выговориться — тоже, так что… Не захочешь — не читай. Хотя это неплохая попытка полюбить это гиблое дело. Попробуй. Может, втянешься.

Мне дали время на отоспаться, но сон не идет, и я просто лежу и сверлю взглядом потолок. Успел сосчитать уже все трещины на нем. Такое себе развлечение. А знаешь, чего бы мне сейчас хотелось?

Угадай. Ну, попробуй, не морщи нос. Там всего одна попытка, и она беспроигрышная.

Тебя, Тео. Мне бы очень хотелось тебя. Очень сильно.

Прямо сейчас мне до зуда в пальцах хочется тебя обнять. Прижать к себе. Вдохнуть твой запах, ощутить твое тепло. Забраться под одежду и просто щупать тебя, как антистресс.

Ты и есть мой антистресс.

Хочу, чтобы ты лежала на мне, давила своим весом и впечатывала меня в матрац. Чтобы кудрявые локоны твои нос щекотали. Чтобы ерзала, согревала, прижимала…

Ты вкусно пахнешь, ты в курсе? А еще — тебя постоянно хочется трогать. Ты не представляешь, каких мучений мне стоило держать себя в руках, а руки — в карманах все те три сраных года.

Что ты со мной сделала, Тео? Я задаюсь этим вопросом вот уже четвертый год, а ответа так и не нашел. Перестал искать, на самом деле, и смирился с тем, что ты — мое наваждение, но чтобы настолько…

Никогда бы и в голову не пришло, что я буду писать романтичные письма, да еще и из тюряги. Вот тебе и Лиам, блядь, Рислер.

И не смейся там, засранка. Чую, что хихикаешь. Это все твоя вина, и ты еще за это заплатишь.

Я очень хочу тебя раздеть. Медленно, неторопливо. Смаковать этот процесс. Любоваться тобой. Я сейчас скажу, пожалуй, самую банальную хрень из всех возможных, но что уж душой кривить, если это правда, верно?

Ты красивая, Тео. И смешная. Иногда — бесячая до ужаса, иногда — до оскомины милая. Ты на нервы мне действуешь всеми возможными способами, и мне это нравится до усрачки.

Люблю, когда ты улыбаешься. Обожаю, когда глаза горят, а когда плачешь — хочется себе кадык вырвать, настолько это невыносимо. Или переломать ноги тем, кто заставил тебя плакать. Смех твой люблю. Да, даже когда ржешь, как чайка.

Особенно, когда ржешь, как чайка.

А еще — очень люблю, когда называешь меня придурком и кусаешь словами. Делай так почаще.

Все в тебе люблю, и это так странно — ведь должно же что-то раздражать. Но штука в том, что и то, что раздражает, я люблю тоже. Например, когда лезешь в драку, сербаешь из своей любимой щербатой кружки, рычишь на меня или задом вертишь перед другими — все равно ведь люблю.

Голос твой люблю. Характер противный. Дебилячую манеру делать все не как у всех и по-своему. Каждую складочку, родинку и каждый волосок на твоем теле.

Тебя люблю, Тео. И не тушуйся, это ни к чему тебя не обязывает.

Ты не должна ничего говорить взамен. Ничего мне не должна. Я и без этого знаю, что ты меня любишь тоже.

Сейчас я кое в чем сознаюсь, и надеюсь, ты за это не запустишь в меня кирпичом.

Я слышал это в твоих мыслях. Что любишь меня. Слышал тогда, у тебя дома, когда мы почти переспали, но нас прервал ебучий колокол и началась вся эта смертельно-выживательная херня.

Ты думала тогда так громко, так много, так насыщенно… Клянусь тебе, я пытался отгородиться и не слушать. Это не было намеренно. Я никогда — никогда — не лез к тебе в голову насильно, никогда не взламывал твое сознание.

Но я дурел от тебя, как невменяемый, а от того держать щиты было сложнее вдвойне. Хотя в такие моменты твои мысли прорывают ментальный барьер, даже когда я блокирую свои мозги от постороннего вмешательства.

Я дурел, Тео. Ты даже не представляешь, насколько. Ты своим язвительным ртом сотворила со мной такое, что я и представить себе не мог, хотя не раз фантазировал о том моменте, когда твои губы сомкнутся на моем члене. Реальность оказалась куда слаще — ты буквально отправила меня в рай.

Дразнила, целовала, поддевала. Призналась, что такое сокровенное и интимное действо, как минет, берегла только для меня. Мой чердак улетел в стратосферу уже от этого. А когда я коснулся тебя, такой мокрой, когда довел до оргазма за считанные минуты, слетел с катушек окончательно.

И ты перестала дразнить. Ты захотела продолжить, и не просто так — а в спальне. Уверен, в свою постель ты не звала ни одного ебаря, а меня позвала. И я был на грани истерики, предвкушая, наконец, тебя всю, целиком.

Я пытался не слышать то, что творилось в твоей голове. Жаждал слушать только твои всхлипы и стоны. И в целом, удавалось.

Но твое: «возьми меня, Лиам. Хочу тебя, Лиам. Люблю тебя, Лиам», тарабанящее в сознании отбойным молотом и входящее в резонанс с моей жаждой, невозможно было не услышать. И уж тем более — невозможно было отмахнуться, как с перепугу сделала ты. Я знаю, что ты боишься этого слова, как огня, и не требую его озвучить, несмотря на то, что принципиально считаю: пока не произнесено — меня не касается.

Но это — первый случай, когда ты подорвала мои принципы, и я готов ими поступиться. Уже поступился.

Я не хочу отмахиваться. Не хочу забывать. Твои слова остались со мной, и я их никому не отдам, даже тебе.

Я и до того понимал, что ты ко мне неравнодушна. Ты сама говорила — только слепой бы не заметил. А я не слепой. Но когда ты подумала об этом так, как подумала… Это совсем другое.

Прости, что уловил это. Уверен, это не то, что хотелось бы преподнести вот так. Если вообще хотелось преподносить. Но назад не отмотаешь. Твои слова выжжены у меня на ребрах и греют похлеще иного костра.

Правда, надеюсь, ты меня не прикончишь. И если будешь бить — пожалуйста, не по лицу. Оно слишком прекрасно. И не в пах — он тебе еще пригодится. А так — готов принять любую форму наказания за непроизвольное подслушивание.

Это, наверное, все, что я хотел сказать… А нет, погоди. Еще я хочу сказать, что до боли, до судорог желаю ощутить тебя на своем члене. Хочу войти в тебя. Снова почувствовать, какая ты изнутри, как сжимаешь меня. Хочу вобрать в себя, и не так торопливо и бешено, как мы делали в пещере. Не подумай, это было лучшее, что со мной происходило, но теперь я мечтаю иметь тебя медленно, с чувством, с толком, с расстановкой. Смаковать каждую секунду и растягивать процесс как можно на дольше.

Еще хочу попробовать тебя на вкус. Везде. Всю. Ртом, языком, зубами. От макушки до пят, Тео. И особенно — между твоих потрясающих бедер. Жажду нырнуть туда лицом и выцеловать, вылизать каждый миллиметр, прежде чем войти в тебя.

Хочу слушать, как ты стонешь, как дышишь. Видеть, как закатываются твои глаза, как кусаешь губы. Ощущать, как держишь меня, царапаешь и кусаешь. Все хочу, Тео. Всю тебя.

Возможно, это уже не так романтично — я в таких делах не спец, но я должен был сказать и это. Мои признания не вмещаются в ограниченное и не делятся на категории. Я люблю тебя, и это не только про высокие чувства. Это еще и про вытрахать до потери пульса, потом еще разок — тягуче и не спеша, а потом снова, с твоими намотанными на кулак волосами и до скрипа кровати.

Я люблю тебя, Тео. Тебя, понимаешь? Не что-то отдельно взятое. И ни за что не хочу, чтобы что-то в тебе изменилось.

Ты злая, дикая, неугомонная, вредная, строптивая, такая красивая, сексапильная и потрясающая, живая и настоящая… Настоящая, Тео, как никто. Я обожаю то, как ты смотришь на меня. Как смотришь на мир. Как видишь его насквозь. Как сопротивляешься стадной системе ценностей и отстаиваешь собственные. Обожаю, что ты меня любишь. Меня. Не смазливую морду, не мышцы, не член, а меня. Обожаю, что ты не делишь меня на хорошего и плохого, и в равной степени хочешь и мудака Лиама, и придурка Лиама, и циника Лиама, и все остальные мои стороны. Не отделяешь, не пытаешься изменить, не ждешь преобращения меня в кого-то другого. Поэтому мне захотелось показать тебе, каким еще Лиам может быть. Без приставки «блядь, Рислер». Считай, что ты победила босса в аркадной видеоигре и вышла на новый уровень доступа. Доступа ко мне. Остальные грани моей потрясающей личности от того не обнуляются, просто появляется бонус. Только для тебя.

Как видишь, я умею и розовые сопли размазывать, но в них — ничего, кроме правды. И ты достойна ее знать. Заслуживаешь этой правды. Пусть и через каракули на пожеванной жизнью бумажке, но словами через рот я не столь разговорчивый.

И, знаешь, когда я говорил, что сломаю твое сопротивление, сломаю тебя… Я ведь брехал, как сутулый пес. Ну как — не совсем, но я не хотел тебя ни ломать, ни брать штурмом твое сопротивление. Я хотел вывести тебя из себя. А знаешь, почему? Ну, кроме того, что ты довела меня до белого каления своими рассказами. Потому что люблю, когда ты со мной настоящая. Когда со мной ты — это ты. А ты смотрела, как щеночек, краснела и заикалась, стоило мне обратить на тебя взгляд. Меня это бесило. Потому что я не ебучая икона, Тео, а ты порой смотрела на меня именно так. Я же хотел доковыряться до твоей сути и выудить наружу мою зверюгу, способную откусить руку по локоть.

И знаешь что? Сработало. Немного против меня, потому что ты не менее азартная, чем я, и все же.

А еще я хотел убедиться, что ты меня ревнуешь. Потому повел тогда в лес ту девку, не помню даже, кого. И чуть не обоссался от счастья, увидев твою ярость. Я не врал — у меня ничего с ней не было. И я быстро успел пожалеть, что спровоцировал тебя настолько радикально. Но получить словесно по щам от тебя потом из ревности, на собственной шкуре ее ощутить… Это того стоило.

Понимаешь, я не умею наполовину. Не приемлю полумер. У меня или все, или ничего. Или полностью, или нахер не сдалось. И то, что ты со мной в одной плоскости в этом, сводит меня с ума. Ты ведь тоже не про полумеры, Тео. Ты если грызешь — то насмерть. Если хочешь — то все, без остатка. Если берешь — то целиком. Ты ведь потому меня видишь полностью и не делишь на грани, а забираешь все. И я потому люблю тебя полностью, со всем, что в тебе есть.

Я… Я не знаю, Тео, возможно, сейчас скажу полную хрень, но… Знаешь, мой отец любил говаривать, что все люди — одного рода, одного племени. Одной породы. И я никогда не был с ним согласен. Потому что, Тео, люди — скот. Я себя с ними никогда не ассоциировал, я знал: я выше них. Выше бездумного стада. Но теперь я пересмотрел эту отцовскую аксиому, но не в разрезе людей в целом, а в контексте одной лишь тебя.

С тобой мы и правда будто одного племени, одной породы. Мы похожи. Разные, но такие одинаковые, и это, блядь, немыслимо. Возможно, мы происходим и правда из одного какого-то рода. А возможно, мы из одной зоны отчуждения. Может, наши предки когда-то хапанули одинаковый уровень рентгена, и теперь в нас это пульсирует фоном. Одинаковый состав крови, но не по группе — а по изотопу.

Мы — не просто похожи. Мы — один изотоп. Один распад. Понимаешь? Это не «ты моя половинка», не «я без тебя ничто», не сопли из ромкомов. Это физика, мать ее. Химия, если хочешь. Реактор треснул — и нас родило. Излучением. Болью. Перегоранием всех безопасных норм. Поэтому нас и тянет друг к другу, как остаточное свечение к урановой жиле.

Потому что, когда я смотрю на тебя — я вижу ту же блядскую структуру. Ту же нестабильность. Ту же опасность. Ту же тягу разнести все к хуям, если к нам сунутся. Может, это звучит как бред, но…

Ты — не причина моего взрыва. Ты — мой сопроцесс. Ты — та, кто взрывается вместе со мной, но ни один из нас от того не разрушается.

Один изотоп. Один распад. Понимаешь?..

Наверное, это выглядит максимально странно, но куда-то сюда меня несет. И не только ведь в этом дело — я говорил тебе, что ты очень громко думаешь. Говорил, что мои щиты не вывозят твоего ментального фона. Будто… ты не просто обходишь мой файрволл, а находишься внутри него. На одной частоте. Ты — сигнал, который я не могу заглушить, как ни пытаюсь. А я — инстинкт, на который ты срываешься, и я ощутил это очень отчетливо, когда ты тогда, в лесу, молниеносно реагировала на опасность и отпихивала меня с линии столкновения. Ты — охотница, хищница, зверюга. Моя зверюга. А я — твой радиопередатчик, которому нет нужды настраиваться на нужный канал — он всегда внутри волны.

Одна порода. Один изотоп. Один распад.

Я, кажется, потерял нить адекватности от недосыпа и усталости, но и этими размышлениями я захотел с тобой поделиться.

А хочешь секрет? Я тут решил кое-что сосчитать со скуки… Статистика крайне приблизительная и усредненная, но тем не менее для демонстрации сгодится.

36 месяцев, 157 недель, 1099 дней, 7300 раз, 1825 часов,

109 500 минут.

Знаешь, что это? Столько раз, часов, дней я выдрачивал на тебя. И, кстати, в тот день, когда ты подарила мне флешку и минет… Я немного слукавил. Да, поползновение к бесконтактному оргазму было во время просмотра, но я его сделал контактным. Трижды. И пошел к тебе, потому что этого оказалось недостаточно.

Я, придурок, в самом деле думал, что просто поставлю тебя на колени и буду рулить ситуацией, представляешь? И как же красиво ты меня нагнула морально. И знаешь что? Ради твоего минета я готов умолять на коленях теперь безо всяких возмущений.

Вот теперь, пожалуй, все. Вряд ли здесь уместилась и сотая доля всего, что копилось во мне столько лет, но мне скоро на допрос, и вряд ли я успею сообразить что-то еще.

Главное я уже сказал.

Люблю тебя, Тео. Не волнуйся за меня и не суй свою потрясающую задницу в неприятности. Все будет хорошо, я обещаю.

P. S. Я зверски голоден. Одним намерением пожрать с твоих рук и живу. И я сейчас не только про еду. А если сосчитаешь, сколько раз я в этом письме повторил слово «люблю», то сожру дважды.

Твой Лиам.

Твой пожизненно.

Возврату и обмену, прости, не подлежу».

      Я перечитывала эти строки раз пятнадцать за это утро. И до сих пор не встала с кровати. Лежу, как немощная, шмыгаю носом и пялюсь поплывшим взглядом в корявый почерк с забавными завитушками под буквами «у», «з» и «д» и резкими росчерками в «с», «ч» и «х».       Его оставил на тумбочке Стивен. Он ходил в подвалы, пока я спала — пытался, наверное, выяснить, что со мной вчера произошло. А я и сама не знаю. Но после сна мне стало гораздо лучше.       Я проснулась разбитой, но голова моя работала, как полагается. И меня ждал чай с молоком и корицей, булочка с маком и письмо.       Письмо от Лиама.       Стоит ли говорить, что ни к чаю, ни к булочке я еще не прикоснулась?..       Я слов подобрать не могу, чтобы понять, а тем более — описать, что чувствую. Но я прорыдала часа два, прерываясь только для того, чтобы снова и снова перечитать написанное.       И единственное, что хотелось написать в ответ — «я тоже тебя люблю». Но рука не поднималась. Потому что я хочу это сказать, а не написать. Наверное.       Написать было бы проще. Проще решиться, проще реализовать. Но в строках не будет ни моего голоса, ни моей дрожи, ни моего дыхания.       Лиам говорил вслух, прежде чем написать. И я хочу ответить ему тем же.       Снова пробегаю по строкам, жадно впитывая в себя суть. Вгрызаюсь глазами в каждый штрих и неровную линию.       Как же я была не права в том, что не люблю читать. Читать это — теперь мое любимое занятие.       Все же потянулась к тумбочке и сделала глоток чаю. Холодный, остыл. Подернулся молочной пленкой. Но все равно вкусно. Будто рецепторы ожили и исследуют каждый полутон на языке с утроенным рвением. Булочку откусила тоже. Заветрилась, но это не важно.       Важно, что я ощущала ее вкус.       …когда сербаешь из своей любимой щербатой кружки… все равно ведь люблю…       Улыбнулась против воли и громко присербнула. Щербинка на окантовке кружки темнела от времени и количества заваренного чая, как крошечная бездна воспоминаний.       И откуда Лиам знает, что эта кружка — моя любимая?..       Я, конечно, везде и всюду с ней раньше носилась, когда еще в столовой питалась, но не думала никогда, что Лиам обращал на такое внимание.       Я раньше думала, что он и на меня внимания не обращал. Партизан в засаде, чтоб его. И как натурально ведь отыгрывал безразличие, а сам… Сколько раз?       Вернулась взглядом к его статистке и расплылась в глупой улыбке. 7300 раз. Надо бы свою статистику подвести, уверена, не проиграю в сравнении количества заходов…       Подняла взгляд в начало письма и всхлипнула от умиления, представляя Лиама, этого придурка, сгорбленным в три погибели в крошечной камере, под тусклым светом, с бумажкой на коленке, выводящего эти строки. Уму непостижимо. Мой эгоцентричный кусок дерьма может быть, оказывается, вот таким…       Не знаю даже, как это назвать. Каким — таким. Милым? Романтичным? Откровенным? Оголенным до кости. Настоящим, пожалуй.       Он всегда настоящий, знаю. Знаю, что он и мудак, и циник, и самовлюбленный идиот, но он так прав — я не делю и не делила никогда его на части, не думала, что вот эта сторона — хорошая, а вот та — херня какая-то. Он всегда целостный. Просто не всегда показывал эту целостность настолько глобально.       И да, черт его дери, он прав и в том, что я всего его люблю. И от одной мысли о том, что он сейчас сидит в том сыром подвале, голодный, возможно, битый, кишки скручивались в узел, а сердце заходилось тарабанить по грудине и болезненно екать.       Выдохнув очередной судорожный всхлип, я заметалась между его словами о том, что он во мне любит, и тем, как хочет меня иметь. Волнительная дрожь подкралась незаметно и медленно опоясала все нутро жаркими кольцами. Не представляла, что могут быть настолько приятными простые слова, да еще и написанные на бумаге. От руки. Это тебе не телеграмма и не распечатка, это что-то… До ужаса интимное и правдивое.       Я тоже хочу. Хочу с ним сделать все, что он написал обо мне. Хочу на вкус, языком, губами, зубами, хочу внутри, и медленно, и тягуче, и жестко, и с пальцами в волосах…       Я сглотнула, ощутив прилив оглушающего желания. Интересно, Лиам это писал таким же взведенным, как я, когда это читаю?..       Почти уверена, что да.       И это возбуждение схватило в очередной раз за поджилки, когда я дошла до его признания в том, что он слышал мои мысли. Слышал, что я его люблю. Черт… Да, это не то, что хотелось бы преподнести вот так, но… Я не злилась. Я знаю, что он не лез в мою голову намеренно — убедилась в этом, когда мы носились по лесу и ночевали в пещере. Я верю ему. Доверяю. И, пожалуй, даже рада, что он знает. Рада, что услышал тогда.       Тогда эта мысль была настолько неожиданной для меня, настолько пугающей… Но и настолько же правдивой. На пике страсти, потребности, желания. Без единого фильтра. Без бесконечных моих попыток назвать это чем угодно, но не любовью — похотью, интересом, ожиданием, влечением, симпатией…       Мои сердце вместе с подсознанием обыграли меня и выдали самое честное, что я могла ощущать в момент, когда мужчина, о котором я грезила, которого боготворила, которого жаждала, нависал надо мной, целовал и намеревался взять меня, наконец.       Я хотела, чтобы он взял меня. Не просто трахнул, а взял. Забрал себе. Назвал своей. И хочу этого до сих пор. День за днем, до конца моей жизни.       И да, я рада, что эту неприкрытую, голую правду, которой я сама боялась и боюсь до сих пор до усрачки, он тогда услышал. Это самое откровенное, что я хотела сказать, но никогда бы не сказала вот так, всем телом, душой и мыслями.       …Твои слова остались со мной, и я их никому не отдам, даже тебе…       Не отдавай. Они тебе предназначались. И должны быть с тобой.       …Одинаковый состав крови, но не по группе — а по изотопу. Мы — не просто похожи. Мы — один изотоп. Один распад. Понимаешь?..       Кажется, да. Как ни странно, но понимаю. И мне чертовски понравилась его формулировка.       — Один изотоп. Один распад, — повторила я вслух хрипло, и почему-то снова то непонятное чувство, выламывающее изнутри, вздохнуло и расширилось, будто намеревалось-таки проломить мне ребра, и единственное, чего хотелось — до смерти, до зубного скрежета, до боли — втянуть Лиама носом, прижать к себе. Ощутить тепло его тела и горячее дыхание на своей коже.       Это просто невыносимо…       Снова накатили слезы, и я запила ком в горле сладким чаем. Уставилась на строки невидящим взором. И, казалось, физически ощущала его отсутствие. Будто не только сердце вырвали из груди, а и ампутировали что-то важное, без чего функционировать нормально не получалось.       — Теона!       Дверь хлопнула об раму. Я подпрыгнула на постели с перепугу и пролила чай — едва успела спасти письмо от молочных разводов. Сердце зашлось в припадке тахикардии, дыхание сперло. Я зыркнула затравленно на проем — там стоял запыханный Стивен.       — Твою мать, чего так пуга… — начала я возмущенно, но Стивен перебил:       — Бегом одевайся, и пошли. Нет времени на разговоры.       От его интонации я похолодела и покрылась липкой пленкой мурашечного пота.       — Что случилось? — обронила настороженно, выползая из плена одеяла. Поставила чашку на тумбу, а письмо сунула под подушку.       — Пиздец случился, — выдохнул Стивен. — Расскажу по дороге, собирайся скорее.       И исчез коридоре. Принялся шуметь и греметь чем-то в кладовой, а я, пока спешно впрыгивала в джинсы, майку и кардиган — первое, что вывалилось на меня из шкафа — все больше начинала паниковать.       Что-то с Лиамом? Наверняка что-то с Лиамом. Иначе Стивен не выдернул бы меня из постели так спешно.       За окнами послышался шум — я отдернула занавеску и уставилась на вышагивающие мимо дома столпотворения, скручивая волосы в расхристанный пучок.       Что там нахрен происходит?..       Шум все нарастал — народ галдел, кто-то вдали начал верещать, чуть ближе — гремели чем-то, будто били половником о кастрюлю.       И этот металлический набат из одиночного обращался множественным.       Поджилки затряслись с новой силой. Пальцы — ходуном, я едва справлялась со шнуровкой ботинок и материлась от того, что делала это слишком медленно.       Послышался удар колокола. Желудок скрутился в блядский узел от тошнотворного ощущения дежавю и осознания того, что произошло что-то действительно страшное.       Ни одного сраного спокойного дня в этой богадельне!..       Лучше бы мы остались в лесу…       Я выскочила в коридор, запахнув вязаные полы, и помчала за Стивеном на выход из дома.       На крыльце нас ждала Лана, такая же напряженная и зареванная, как и я. И такая же расхристанная.       Мы обе выглядели на фоне общей серой массы как цветастые кляксы посреди чавкающего под подошвами талого снега. Я — в серо-кирпичные полосы на кардигане, Лана — в красно-бордовом плаще.       — Пойдемте, — пробасил Стивен и забросил на плечо найденную в моей кладовой биту. Мне он швырнул кухонный нож, который я без вопросов сунула за пояс, все больше нервничая.       — Так в чем дело? — бросила я, перекрикивая и распихивая локтями толпу.       — Собрание, — хмуро бросила Лана, утирая слезы. — Мию нашли мертвой.       Я с шумом втянула воздух и сглотнула. Черт, я ведь даже не сказала никому, что вчера видела ее труп в лесу…       Оскверненный монстрами труп, которым они пытались заманить меня в ловушку.       Прикусив язык, я протиснулась между двух амбалов к столбу, на котором до сих пор голосил колокол. Вскрикнула и отшатнулась, врезавшись в Стивена спиной, когда увидела то, что увидела.       Мия валялась посреди площади грудой окровавленного тряпья. Конечности вывернуты под неестественным углом, голова — отдельно от отела. Вся грязная, в болоте и черной почти, спекшейся крови. Из шеи ее торчала длинная палка, и выходила она…       Блядь.       Я зажмурилась, подавляя ком тошноты. Мию нанизали на этот ебучий дрын, как мясо на вертел, снизу вверх.       Но она была цела в другом — живот не вспорот, ноги не разорваны. Значит, монстры ее не насиловали перед смертью. Не забирали яйцеклетки. От этого почему-то стало немного легче. Да, над ее трупом надругались, но смерть ее была не такой ужасной, как могла бы быть.       Мия такого не заслуживала.       И ей уже ничем не помочь. Сказать, что мы видели ее вчера — подкинуть лишний повод приплести Лиама к этому всему и снова обвинить, и чуяла моя жопа, что Сара не упустит такой шанс утвердиться в своей правоте. И убедить в этом остальных.       В прошлый раз я не была готова к такому повороту и начала беспорядочно истерить. Сейчас я так не облажаюсь.       Сара стояла над телом Мии и вчитывалась в клочок бумаги. Очередное послание, как было и с трупом Рины.       Лана разрыдалась в голос, сложившись в три погибели, и метнулась к Мие — ее никто не останавливал. Никто вообще не делал ничего, все стояли и пялились. И тот шум, что поднимала толпа, направляясь сюда, давно стих.       Ходили слушки, что Лана с Мией не просто подруги, а очень, очень близкие подруги… Они жили вместе с тех пор, как мама Мии сошла с ума после наказания клеткой и сбежала в лес. И ее маленькая сестра…       Только сейчас дошло, что на это смотрит ребенок. Я заметалась обеспокоенным взглядом по хмурым лицам и не могла найти Сашу, сестру Мии. Зато придумала, чем привести в чувства Лану.       Под пристальным немигающим взглядом Сары я подошла ближе и опустилась рядом с Ланой на корточки. Та упала Мие на грудь и лила безмолвные теперь слезы. Я обняла ее, уложила голову на плечо, и она вцепилась в меня, как в спасение, заходясь всхлипами.       Никогда бы не подумала, что мы хоть когда-то поладим и будем общаться не раз в столетие через еб твою мать. Горе сближает…       — Лана, — позвала тихо я. Растерла ее вдоль лопаток, заправила огненные пряди за ухо. — Лана, где Саша? — Лана замотала головой и зажмурилась, хватая руку Мии и поднося ее к губам. — Ты должна позаботиться о Саше, — встряхнула я ее. — Кроме тебя у нее никого не осталось. — Лана замерла, сотрясаемая судорогами, и медленно подняла на меня взгляд. — Я не вижу ее здесь, нужно ее найти и увести домой. Нечего ей на это смотреть. Понимаешь? — склонилась я к Лане ниже, и она медленно кивнула.       — Да… — выдохнула она с трудом. — Да, ты права…       Я помогла Лане подняться и придержала за плечи. Бросила взор на Мию и вся сжалась от боли. Окинула еще раз толпу, но Сашу так и не обнаружила. И затем посмотрела на Сару.       — Что там? — кивнула я на записку, и Сара, смерив меня презрительным взглядом, все же прочла:       — Следите лучше, ищите внимательнее. Вы ищете не там.       — И это все? — нахмурилась я.       Сара развернула бумажку ко мне на долю секунды — там действительно больше ничего не было сказано.       Какие-то идиотские шарады у этих обращенных. О чем это должно, блядь, сказать?..       Я медленно повела Лану к Стивену, переваривая прочитанное. И силилась вспомнить, что было в записке в прошлый раз. Кажется, что-то вроде: «Вы что-то вчера потеряли. И так интенсивно искали, что упустили прямо из-под носа. Возвращаем. Не совсем в целости, но скажите спасибо, что не по частям. В следующий раз не оставляйте имущество без присмотра или ищите лучше».       И понятнее нихрена не стало.       — Итак, — начала Сара зычным голосом, оглядывая толпу. — У нас очередной труп. И очередное садистское предупреждение. Посреди бела дня, внутри поселения. На обращенных совсем не похоже, — зыркнула она на меня, и я вся сгруппировалась. — И как удачно совпало, что именно после ареста чужака нам подкинули такой подарочек…       — Лиам не мог этого сделать, — подала я голос, вздернув подбородок. И пока Сара, довольно хмыкнув, открывала рот, я продолжила: — Физически не мог. Он находится под твоей стражей со вчерашнего вечера.       Сара хищно ухмыльнулась и поманила меня пальцем.       — Иди сюда, Тео. Подойди ко мне.       Я переглянулась со Стивеном, у которого желваки заиграли на щеках, и передала ему Лану, что вроде немного пришла в себя и включилась в происходящее.       Медленно приближаясь к Саре, я будто выходила на ринг, расположенный в болоте с крокодилами. Любое неверное движение — и мне конец. Или, что еще хуже — конец Лиаму. А этого я допустить не могла.       И не собиралась, блядь.       Не прерывая зрительного контакта, я подошла почти вплотную, и Сара обняла меня за плечи. Так же холодно и противно, как делала это в детстве.       — Посмотри на Мию, Теона, — понизила она голос. — Посмотри повнимательнее на нашу милую Мию, цветок нашего поселения — нежную и ранимую девочку, которая и мухи бы не обидела, — заговорила она громче, придавая интонации горестные нотки. Стерва старая, ведь ни унции сочувствия в ней нет. — Как думаешь, когда ее убили? Когда над ней так жестоко надругались?       Я знала ответ. Прекрасно знала. И задеревеневшие суставы и мышцы Мии его только подтверждали.       Вчера, когда обращенный использовал ее как приманку, она была мертва не больше десяти минут. Я чуяла запах мяса, не разложения. Значит, убили ее не больше двенадцати часов назад.       — Трупное окоченение наступило примерно между десятью вечера и полуночью, а значит, убили ее максимум за пять часов до этого. Когда Лиам был еще на свободе. Когда вы были еще в лесу, — проворковала Сара, и я сглотнула.       Я понимала, куда она клонит. И не удосужилась ей ответить.       — Народ, приходим в себя! — выкрикнула я повелительно, и Сара напряглась. — Кто и когда видел вчера Мию в последний раз?       Люди зашевелились, кто-то зашмыгал носами, начали переглядываться. По рядам прошелся ропот, и вперед вышел Роджер — наш кузнец.       — Я видел Мию вчера около шести вечера, — сказал он. Взглянул на нее, вздрогнул и стиснул кулаки. — Она шла мимо кузни, поздоровалась со мной. Мы немного поболтали, пару минут.       — Она не говорила, куда направляется? — спросила я, ощущая исходящее от Сары недовольство.       Но она, на удивление, пока меня не останавливала.       — Нет, — пожал плечом Роджер, но дрожащий голос подала Лана:       — Она хотела наведаться на могилу матери. Мы вместе хотели пойти, но меня задержали на лесопилке. Она пошла одна.       Я усиленно соображала. И пыталась держаться уверенно. Хотя нихрена ни в чем не могла быть уверенной, но провернуть ход конем просто необходимо.       Даже если я и скажу сейчас, что видела труп Мии в лесу, мне или не поверят, или, как в прошлый раз, скажут, что я просто хочу выгородить Лиама. Потому что кроме меня подтвердить это некому, а я — лицо заинтересованное.       — Мама Мии ведь похоронена не на центральном кладбище, верно? — спросила я Лану. Та кивнула.       — Сара не разрешила хоронить ее там. Центральное кладбище тогда как раз законсервировали, ведь отстроили новое место для захоронения урн с прахом за пределами поселения. Маму Мии хоронили там, — добавила Лана, и народ загалдел в подтверждение ее слов.       — К чему этот допрос с пристрастием? — вклинилась Сара, сильнее сжав мое плечо.       — Это не допрос, — спокойно ответила я. — Это выяснение деталей. Несмотря на ЧП, у нас в поселении демократический строй, и каждый имеет право участвовать в разбирательствах такого масштаба! — выкрикнула я громче, чтобы слышали все.       По толпе пронесся одобрительный ропот. Многие закивали. А Сара проскрипела зубами у меня над ухом.       — Ты говоришь, — повернулась я к Саре, — что Мия была убита за пять часов до полуночи? — приподняла я бровь. Сара нехотя кивнула. — Но это шесть вечера, а в это время ее видел Роджер, — посмотрела я на него, и он кивнул. — А от кузни до нового кладбища, которое располагается за пределами поселения, — повысила я голос, — примерно пятнадцать минуть пути. Пятнадцать минут пути впритык к периметру и лесу, принадлежащему обращенным, и это после неоднократных нападений на поселение!       — На что ты намекаешь? — фыркнула Сара.       — Помимо того, что строить кладбище в таком отдалении от поселения и убежищ — это не самое разумное решение, когда лес кишит монстрами? — не сдержала я язвительную ремарку. — Я намекаю на то, что мы можем проверить, дошла ли Мия до могилы матери — она ведь несла ей цветы, так? — бросила я. И Лана, и Роджер закивали. — По букету на надгробии мы поймем, в какой промежуток времени ее убили.       — И что это нам даст? — бросила Сара резко. — Это не меняет факта — она мертва.       — Стивен, в котором часу мы с Лиамом пересекли границу периметра? — вместо ответа ей взглянула я на друга. И почти не сомневалась, что он сейчас встанет на мою сторону.       В конце концов, я не прошу его врать. Я прошу сказать правду.       Стивен вышел вперед с дубинкой наперевес.       — Я вышел к периметру около семи вечера. Я каждый день с момента пропажи Теоны и Лиама патрулировал границы в надежде их найти где-то поблизости, — начал громко рассказывать он. — Провел там не больше пяти минут, как услышал крики и топот — и тогда увидел бегущих Теону с Лиамом.       — Бегущих? Крики? Топот? — начали шептаться за его спиной, и он громче подтвердил:       — Да, бегущих. За ними гнались трое монстров. Трое обращенных. Я видел их так же отчетливо и близко, как вас сейчас! — бросил он, ткнув в сторону старушки-цветочницы. Та испуганно вскрикнула. — Ужасные твари, никому не пожелаю столь близкого знакомства. И не думаю, с учетом того, что Тео и Лиам убегали от обращенных, что у них — или у самого Лиама — было время в этом же промежутке на убийство Мии.       — Да это нереально! — выкрикнул кто-то.       — Какое там убийство, если за ними гнались? — послышалось с другой стороны.       — Они в лесу торчали два дня, каким чертом и зачем им было выдергивать Мию с кладбища?..       Я преисполнилась воодушевлением. Кивнула Стивену с благодарной улыбкой, и тот сверкнул зубами в ответ.       — Ладно, ладно, хорошо, — замахала Сара рукой, призывая всех к тишине. — Допустим…       — Ты допускаешь и явно подводишь к тому, что Лиам — серийный убийца, обставляющий смерти так, будто это обращенные убивают, — перебила ее я, и всеобщее внимание снова приковалось ко мне. — Теперь и меня приплетаешь как соучастницу, ведь в лесу мы с Лиамом были вдвоем. Ты явно хочешь сказать, что, пока Лиам, уже задержанный тобою, сидел в подвале, я каким-то образом приволокла из леса предварительно убитое тело Мии так, что никто этого не заметил, видимо, по указке Лиама. Но здесь снова не стыкуется — я была дома, и со вчерашнего вечера, с момента, как ты выперла меня из допросных, со мной был Стивен, — указала я на него, и Стивен согласно кивнул.       — Да, я видел, как вчера Стивен вел Теону домой, — подал голос хромой Джош.       Я бросила на него взгляд — он вырядился, как в старые добрые, в свое потрепанное пальто, прикрывающее поддерживающие ремни на покалеченном когда-то бедре, и шляпу. Соломенные волосы до плеч ровненько причесал, и, кажется, даже портупею свою охотничью нацепил. Давно я его в таком обличье не видела. С тех самых пор, как он стал хромым и перестал из-за этого быть охотником, пожалуй.       — А я мимо дома Теоны проходила утром — она в кровати лежала, а Стивен на кухне хлопотал, — подвякнула старушка-цветочница по имени Бетти, и слегка кольнуло раздражение — суетливая бабка любит собирать слухи и заглядывать в чужие окна. Надо будет плотнее задергивать шторы в будущем.       Но сейчас — спасибо ее длинному носу и даче свидетельских показаний.       — То есть, получается, вчера времени на убийство у нас не было, а на момент подброса трупа Мии и у меня, и у Лиама есть алиби, — завершила я и взглянула на побагровевшую Сару. — Я понимаю — ты хочешь найти виновного, обезопасить всех нас, и в таком случае лучше перебдеть, чем недобдеть, — закинула я примирительную наживку самым милым тоном, на который только способна, глядя на эту суку, — но ты ищешь не там. Обращенные уже нападали — это факт. Их все видели в ночь, когда Рину подвесили на столбе! — повысила я голос, и народ загалдел. — Многие погибли тогда от их лап — и это тоже неоспоримый факт!       — Я видела, как один из них разрывал пополам Сэма, — всхлипнул кто-то из толпы.       — А я видел, как двое насиловали Саманту, — прозвучало с другой стороны. — Едва ноги унес…       — Вот видишь? — повернулась я к Саре. — В ту ночь, когда Рину повесили на столбе, Лиам был со мной. И накануне, когда она пропала — он тоже был со мной, а потом — еще с одной девушкой…       — Да, я ходила с ним в лес, — недовольно протянула Лара. Я скосила на нее глаза. — Мы проговорили с пол часа, но он так и не прикоснулся ко мне ни разу, а потом шум поднялся из-за поисков Рины.       Я подавила довольную улыбку и уже предвкушала свой триумф. Наконец-то это стадо научилось раскрывать рты и говорить.       Вот, что значит — толковый пастух.       — Ты ищешь не там, — повторилась я, глядя прямо в дерьмовые глаза Сары, мечущие молнии ярости. — Тебе даже в записке это сказали, — выдернула я ее из рук Сары и громко зачитала для всех: — Следите лучше, ищите внимательнее. Вы ищете не там.       И вдруг сердце екнуло и грохнулось в пятки. Я всмотрелась в строки еще раз, и в горле пересохло.       Корявый почерк с забавными завитушками под буквами «у», «з» и «д» и резкими росчерками в «с», «ч» и «х».       Почерк Лиама.       — Что такое, Тео? — спросила Сара. — Что-то знакомое увидела?       — Нет, — отозвалась я и вернула ей бумажку. Натянула на лицо невозмутимое выражение и усиленно прятала дрожь, охватившую пальцы. — Пытаюсь понять, что бы это могло значить — особенно в связке с предыдущим посланием. Но даже обращенные тебе говорят: ты ищешь не там, — продолжила я свою мысль, отложив пока в сторону насущный вопрос о том, какого хуя послание от монстров написано Лиамовой рукой. — Они явно хотят что-то нам сказать! — выкрикнула я срывающимся голосом, повернувшись к толпе. — Убийства Рины и Мии — показательные и намеренные, и эти писульки — как загадка, которую они хотят, чтобы мы разгадали!       — Или это все же филигранная подстава от маньяка-самоучки, которому скучно живется, — встряла Сара, и нутро мое вспыхнуло яростью. — Теона, Лиам ведь передал тебе письмо утром. Очень трогательное, должна заметить, — хмыкнула она, и я озлобилась еще больше, что эта мразь читала то, что предназначалось мне. — И я, конечно, не уверена, но мне кажется, что почерк в том письме и в этой записке очень похожий, — с издевкой протянула она. — Не покажешь ли, чтобы мы могли сравнить?       — У меня нет его с собой, — ровно ответила я. — А не покажешь ли ты предыдущую записку с тела Рины, чтобы мы могли сравнить? И смысл, и почерк? — приподняла я бровь.       Я уверена, что в той записке почерк был другой. На миллион гребанных процентов. Это — сраная подстава, и Саре не удастся раскачать меня такой легко подделываемой херней!       — Увы, я ту записку потеряла — как ты правильно сказала, в ту ночь напали, и бумажка просто вылетела у меня из рук, — с ехидной улыбочкой протянула она. — А твое письмо явно в целостности и сохранности — такие вещи не выбрасывают.       — Схожесть почерка — еще не показатель виновности, — громко и отчетливо сказала я. — Я могу показать письмо, но это не отменит ни единого факта, которые я здесь вам привела! — обратилась я к людям, а не к тупой суке, которой явно похер на то, виновен Лиам или нет — она просто хочет сделать его козлом отпущения. — Наша староста озадачивается буковками больше, чем физической невозможностью совершить преступление, наличием алиби и реальными нападениями на поселение! — рявкнула я. Толпа согласно закивала. — И отрицает что — факт существования обращенных? Их кровожадность? Что ты отрицаешь, Сара?! — гаркнула я ей в лицо. — Зачем перекладывать на человека то, что очевидно делают чудовища? Лиам что, не дал тебе, что ты так на него обозлилась? — едко хмыкнула я, не в силах уже себя заткнуть.       Сара побелела и замахнулась — я перехватила ее руку и дернула на себя:       — Не хочешь опозориться еще сильнее — не смей меня бить, — прошипела я. — Потому что я засуну тебе твою руку туда, откуда без доктора потом не достанешь.       — Переходить на личности — это так по-взрослому, — хмыкнула Сара, отшатнувшись.       — Бить за несогласие — это так справедливо, — ответила хлестко я, и Сара с шумом выдохнула. — Народ! — повернулась я, и на предплечье смокнулись пальцы Сары. Я не отреагировала. — Предлагаю провести тинг и проголосовать! Вы все слышали, каждый может сделать свои выводы! Атаковать чужака-одиночку и вешать на него всех собак — это, конечно, очень удобно и занимательно, но реальная опасность от этого никуда не девается! Лиам был в подвалах — убийства закончились? Нет! — крикнула я. И увидела отклик в глазах людей. Они меня слушали. И внимали мне. — И пока мы будем выяснять, кто больше похож на маньяка, обращенные продолжат свою жатву, и из единичных случаев она перерастет в повтор геноцида, как было восемь лет назад! Вы этого хотите?! — рявкнула я. Толпа заорала в ответ, и снова загремели боевым кличем кастрюли. — Вместо того, чтобы заняться укреплением периметра, мы даем нашей старосте, которая, смею напомнить, всего лишь исполняющая обязанности, — выковыряла я из рукава козырь, к которому не собиралась прибегать, но он возымел успех — все вокруг взорвались одобрительными возгласами, — почесать свое эго и удостовериться в своей правоте, что никак не позволит нам защититься!       — Ты что творишь, сука мелкая?! — зашипела Сара мне на ухо, но я ее проигнорировала.       — Знаете, в чем еще обвиняют чужака? — перекричала я ор толпы. — В незаконных общественных формированиях! — выплюнула я с желчью. — Вот благодарность за то, что он, рискуя собственной шкурой, вытаскивал из лесу трупов и искал выживших! Марша! — крикнула я, найдя в толпе женщину, дочь которой Лиам со Стивеном спасли. — Вот благодарность за то, что твою Сиенну вернули живой и невредимой! Стелла! — рявкнула я и ткнула пальцем в другую женщину. — Вот благодарность за то, что твой сын, Роб, отделался легким испугом и парой царапин! Так вы благодарите тех, кто спасает ваших детей?! Это, по вашему, справедливость?! — все яростнее стегала я словами. Народ взревел, а Сару начало потряхивать. — Большинство из вас отсиживалось и отмалчивалось, пока Лиам, я, Стивен, Лана и Мия занимались поисками живых и готовили уважить костром мертвых! Мы с Лиамом застряли в лесу на двое суток, потому что спасали Марселя, — указала я на бледного мальчишку, которого мы выволокли из ловушки обращенных, и его мать разрыдалась. — Мы вытащили его из лесу и оказались окружены монстрами! Вынуждены были выживать там! Лиам чуть не умер от ранения! И вот такую благодарность мы заслужили?! — презрительно поморщилась я. — Что же, хорошо! Если такова справедливость в нашем демократичном поселении, то я хочу предстать перед судом вместе с Лиамом, ведь тоже участвовала в незаконном общественном формировании! — шагнула я вперед. Народ смолк.       — И я тоже, — подошел ко мне Стивен. — Мы в таком случае одинаково виноваты.       — И я, — всхлипнула Лана и присоединилась к нам. — И Мия поступила бы так же…       — Мия поступила б так же, — подхватила я, — потому что Мия была человеком небезразличным! Человеком, а не скотом! А вы? — прищурилась я, оглядывая толпу. — Вы кто?       Воцарилось наполненное шепотками молчание. Я сверлила каждое растерянное лицо, прижимая к себе Лану. Стивен взял меня за руку и сжал в ободряющем жесте. Хромой Джош молча отделился от толпы и подковылял к нам.       — Я тоже участвовал в незаконном общественном формировании, — с отвращением выплюнул он. — И я готов предстать перед судом за это. — Он гордо выпрямился, опираясь на свою палицу. Склонился ко мне и тихо сказал: — Ты — достойная дочь Ролланда. Достойная староста. Я на твоей стороне. Как должен быть и каждый, кто помнит твоего отца.       Я шмыгнула носом и благодарно кивнула старику Джошу. И в этот момент меня дернули назад.       — Ты говорила, что власть тебе не сдалась, а теперь устраиваешь мне здесь мини-революцию на костях своей подружки?! — прошипела Сара мне на ухо, больно впиваясь ногтями в мое предплечье.       — Мне не сдалась власть, — выплюнула я ей в лицо. — Мне сдался Лиам. Не тронь ты его безосновательно — а мы обе с тобой знаем, что оснований у тебя нет — я бы даже не пискнула в твою сторону. Но ты вынудила меня действовать, Сара, и я заднюю не дам.       Я выдрала руку из ее захвата и шагнула вперед, занимая сове прежнее место. Народ глядел то на меня, то на Сару настороженно и неуверенно. До тех пор, пока кто-то из задних рядов не выкрикнул:       — Тинг!       К одному восклицанию присоединилось второе, за ним — третье, пятое, и вот уже вся толпа скандирует одно слово, способное изменить все, гремя кастрюлями. А я решила забить последний гвоздь в крышку гроба авторитета Сары. Дождалась, пока немного стихнет, и бросила с ухмылкой:       — Наша староста считает, что во время ЧП демократия в поселении отменяется! Мы с ней согласны?       Громоподобное «нет» разодрало стылое утро хором десятков голосов.