⫸ 1.18 Агония

«Всего пять дней, целых пять дней… Вечность, заключенная в неполную неделю»

— Теона

      Тинг назначили через три дня. И я ужасно волновалась по этому поводу. Да, я аргументировала свою позицию, и вроде как со мной многие согласились, но все же это не гарантировало ничего. И если на голосовании будет перевес голосов против Лиама…       Я даже не хотела об этом думать.       А вот о том, каким образом послание от обращенных оказалось написано рукой Лиама, думать не могла перестать. И возникла у меня сумасбродная идея, как проверить свое подозрение, но попасться накануне тинга за тем, что я удумала учудить — равно поставить крест на всей моей речи.       Следует выждать. А еще лучше — спросить прежде у самого Лиама. И я очень хотела его увидеть. Но меня к нему не пускали, разумеется, что провоцировало медленное, вялотекущее, на неизбежно нарастающее напряжение во всем теле.       Отсутствие контакта с Лиамом, отрезанность от него сама по себе причиняла боль, как эмоциональную, так и физическую. Но физика тела…       Отсутствие секса влекло куда более серьезные последствия, и их зародыш я ощущала уже сейчас в виде постоянного раздражения, тянущей боли в низу живота и возвращения похотливого зуда, пока — ненавязчивого, но достаточно гадкого, чтобы приносить постоянный фоновый дискомфорт, особенно — на контрасте с той парой дней, в которых я его не испытывала после долгожданной близости с Лиамом.       Сара очень спокойно и последовательно пояснила, почему мне нельзя его хотя бы увидеть — для чистоты голосования, для предотвращения сговора, чтобы Лиам никак не мог повлиять на исход тинга. И с этим никто спорить не стал. Не стала и я, чтобы не выставлять себя влюбленной истеричкой. И похер на Сару — перед ней я бы выставила себя хоть клоуном, хоть чучелом, чтобы добиться своего. Но перед сопоселенцами, принявшими мою аргументацию… Если они сочтут меня идиоткой, то и свое мнение касательно Лиама могут пересмотреть.       Сейчас самое важное — вытащить Лиама. А для этого стоит сидеть тихо и не устраивать сцен. Как минимум… И это все, что я могу сделать на данном этапе. И делаю в меру сил. Но легче существовать от того мне, разумеется, не становилось.       После похорон Мии я посильно помогла Лане и Саше, чем могла — продуктами, совместной ночевкой, вечерними посиделками. Уборкой — мы собрали все вещи Мии и упаковали их до лучших времен, пока Саша до них дорастет. Выбрасывать не стали, но с глаз долой убрали, чтобы не так больно было находиться в доме, где и так все напоминает об утрате.       Лана держалась молодцом. Правда, справлялась на ура — не давала поводов разволноваться о том, что в одно прекрасное утро Саша проснется и обнаружит ее со вскрытыми венами. Но держаться — не равно пережить.       Такое пережить вообще очень сложно. Это я знаю не понаслышке.       — Эй, Лана! Где у тебя… — влетела я в гостиную, да так и не договорила.       Замерла на пороге.       Лана стояла, не шевелясь, и отрешенно перебирала в пальцах тонкую голубую шаль. Как блеклый призрак себя прежней — даже волосы ярко-рыжие, скрученные в нечесаный богиня знает сколько пучок, потускнели.       Все еще не могу привыкнуть видеть ее такой. В обшарпанном халате, с грязной головой, в растянутой футболке с пятнами от соуса и резиновых тапках.       Жалкое зрелище, в целом. Но для человека, проживающего горе, вполне себе приличное. Могло бы быть и хуже.       У ног Ланы — картонная коробка, полная всякого Мииного барахла: книжки, свечи, тетрадки, карандаши, пара рисунков.       Она, оказывается, любила рисовать. Этого я не знала.       Видимо, оттуда Лана шаль и выудила.       — Она любила эту шаль носить по вторникам, — глухо пробормотала Лана, ни к кому толком не обращаясь, судя по интонации. — Такая чудная, распределяла вещи по дням недели… — отрешенно хмыкнула она. — Сегодня вторник… — добавила еще тише, и остекленевший взгляд ее застыл где-то между воздухом и стеной.       — Хочешь оставить ее на память?.. — осторожно спросила я, делая шаг к ней.       А саму аж корежило. Я не умею поддерживать. Не умею утешать. Если уж на то пошло, я и сама горе проживать не умею — чем я могу быть полезна?.. Но что-то внутри подсказывало, что не стоит оставлять сейчас Лану одну. Еще вздернется на этой шали.       Притормозив, я рвано выдохнула: окатило волной приливного жара, и судорога свела мышцы на краткий миг.       Плохо. Как же мне плохо… С трудом верится, что я умудрялась когда-то стойко выносить это мерзкое состояние, а ведь было куда хуже.       И будет куда хуже. Знаю, чувствую наверняка — это только первые звоночки, и если вскоре Лиама не отпустят, меня накроет куда мощнее. И надо как-то с этим мириться. И учиться функционировать в компании неконтролируемого всплеска зарождающейся агонии.       — Ты бы оставила? — еле слышно обронила Лана, не моргая.       — Нет, — честно ответила я, обнимая собственные предплечья.       Ознобом пробрало. Живот заныл сильнее. Но надо исхитриться не выпадать из реальности и поддерживать разговор. Лане сейчас это нужно.       — Почему? — дрогнул ее и без того надломленный голос.       — Не знаю, — пожала я плечом и неловко замялась, остановившись почти вплотную к ней. — Я не была в отцовском доме с тех пор, как его не стало, так что… Советчик из меня хреновый, — попыталась вымучить улыбку я сквозь фантомную тоску и мелкие спазмы, скручивающие все, что можно и нельзя.       — Тебе так легче? — повернулась ко мне Лана.       — Не так невыносимо, скажем, — кивнула я.       — Мне бы хотелось… — запнулась Лана, и по ее бледным, запавшим щекам покатились слезы. — Мне бы хотелось, чтобы она была рядом, — выдохнула со всхлипом и прижала к себе злосчастную шаль.       Могу представить. Мне бы хотелось, чтобы Лиам был рядом. И чтобы папа был рядом. Но жизнь — несправедливое дерьмо, так что…       Но Лиам хотя бы жив. Просто вне зоны досягаемости. Надеюсь, временно. Аж мурашками прошибло от одной мысли о нем, и я едва сдержала непроизвольное мычание. А Мию Лане уже ничто не вернет. Стоит быть с ней помягче.       — Знаешь, — бережно уложила я дрожащую ладонь ей на плечо, — папа мой, когда не стало мамы, наоборот сохранил все, что ее напоминало. Фото, вещи, картины, заметки… Много о ней рассказывал, даже запись ее голоса на диктофоне включал, — печально усмехнулась я, вспоминая, с каким трепетом он сам слушал те записи. — Ему так было легче. Может, так легче будет и тебе? И Саше, — предположила я.       Хотя, если честно, не понимала, как можно не свихнуться от такого обилия напоминаний. Маму-то я не помнила, мне было без разницы. А вот папа… Выть хочется, даже если что-то отдаленно его напоминающее на глаза попадется. Не могу.       — Странно, что ты не переняла его способ горевать, — хмыкнула Лана и утерла щеки.       А я часто заморгала, силясь вернуть фокус к ней: все расплылось перед глазами, благо, хоть ненадолго.       — Я… — застопорилась я, сглотнув ком в горле. Вот только расплакаться сейчас не хватало — Лана и без моей подмоги способна утопить фундамент, столько из нее уже воды вышло… — Я просто иду дальше и не возвращаюсь к тому, что может разбередить. Мне проще помнить головой, а не вещами, — бодрее заключила я и стряхнула с себя подползающие щупальца тоски вместе с тремором, но не очень успешно. — А ты смотри, как проще будет тебе. Жить дальше все равно придется, — приподняла я бровь. — И ради Мии, памяти о ней, и ради Саши. Кто, кроме тебя, о ней позаботится? — ткнула я ее легонько в бок.       Лана шмыгнула носом и вдруг ни с того ни с сего кинулась мне на шею. Я опешила от такого расклада — еще и взведенные мышцы током прошибло от резкого вторжения в личное пространство — но пришлось неуклюже обнять в ответ, потому что отлипать она не собиралась.       — Спасибо, что помогаешь, ржавая образина, — сдавленно всхлипнула куда-то мне в плечо Лана. — Хотя у тебя херово это получается, — буркнула следом, и я не сдержала смешка. И закатила глаза.       — Не за что, заносчивая мразь, — похлопала я ее по плечу. — Будешь должна…       Мы с Ланой даже пару раз поцапались — кажется, от этого привычного для нас взаимодействия полегчало нам обеим. А дальше… я просто оставалась дома. Когда убедилась, что Лана выкарабкается. Потому что самой становилось все хуже и хуже, и было уже не дружеских посиделок.       Богиня всемогущая… Как же мне больно, одиноко и тоскливо. Стивен навещал, да, но это не отменяло тоски. Потому что я тосковала не по обществу людей. Я тосковала по Лиаму. И тело мое решило устроить мне гребанный саботаж.       Впервые за всю мою взрослую, созревшую жизнь у меня не было секса так долго.       Пять дней. Пять дней без секса. Против привычного трижды в день плюс несколько мастурбаций. И мне не хотелось секса как такового.       Даже если бы и захотелось, я бы это желание не реализовывала.       Ведь я хотела Лиама. Да, как всегда, как всю свою жизнь — но теперь все иначе. Я знаю, каково это — быть с ним. Знаю, как он ощущается, как трогает, как дышит. Знаю, что чувствовала, принимая его в себя, двигаясь с ним в унисон и синхронно кончая. И это ничем теперь не вытравишь из моей нервной системы. Ничем не заменишь.       И я не хотела заменять. От одной мельком проскочившей мысли о «замене» натурально захотелось блевать.       Ни за что и никогда я больше не лягу ни под кого, кроме Лиама.       Но похотливый зуд медленно, но неизбежно отвоевывал прежние позиции, и это просто невыносимо, отвратительно и выматывающе.       Тело требовало секса. Тело требовало члена. Тело требовало Лиама. И мне, корчащейся от этих требований в судорогах, хотелось карабкаться на стены.       Второй день держалась температура под сорок. Я горела, натурально и совсем не метафорически. Ледяные компрессы, ледяной душ, лед под язык, ледяное питье — ничего не помогало охладиться, включая классические жаропонижающие.       Не получалось сдержаться в полной мере, воли не хватало — сознание плыло, и я терлась обо все поверхности в доме, как кошка во время течки. Разве только не выла в голос. Но и до этого уже не далеко…       Я не могла спать. Не могла есть. Меня крыли галлюцинации. Мерещилось, что Лиам рядом. Что тянулся, чтобы коснуться меня, разговаривал со мной, дышал в ухо, и тут же таял в воздухе — от этого возбуждение постоянное превращалось в физическую боль, распространяющуюся, кажется, на каждую клетку тела, и хотелось выдрать себе все, что провоцирует это состояние.       Снова будто колония муравьев пожирала матку изнутри. Снова будто кипящее олово залили во влагалище. Снова от собственных выделений, обильных настолько, что по ногам текло беспрестанно, возникали раздражение и покраснение, от которых все жгло и горело еще сильнее.       Свет резал по глазам, звуки — по ушам, в горле — постоянная сухость…       Я медленно сходила с ума. Прямо как когда началось половое созревание. Только тогда шарашило неконтролируемо резко, а сейчас — насильственно неторопливо, по нарастающей.       Всего пять дней, целых пять дней… Вечность, заключенная в неполную неделю.       И становилось все хуже.       Начались тики. Веко дергалось постоянно, непроизвольно, как и пальцы — настолько сильно, что я едва могла удержать кружку или вилку. Все летело на пол чаще, чем удавалось донести до рта.       И когда в очередной раз что-то вываливалось из ослабевших, пришибленных тремором рук, вспыхивала истерика. Раздирало на части вспышкой неконтролируемой ярости, и я сметала все со стола, швыряла в стену посуду, рвала шторы, а иногда — и на себе волосы.       Саднящая кожа, которая, казалось, вот-вот начнет лопаться и сползать с тела, тлела без прикосновений. Одежда раздражала. Даже сраный шелк царапал так, будто это как минимум войлок, а то и колючая проволока. Хотелось все с себя содрать. И порой я так и делала. Но даже голышом расхаживать не помогало. Даже воздух обжигал. Даже холодный. Я распахивала окна настежь, но морозное прикосновение ветра ощущалось печным жаром.       Меня всю сотрясали судороги. Без предупреждения, без повода — ни с того, ни с сего скручивало каждую мышцу. До того сильно, что я падала на пол, не в силах стоять на ногах.       Иногда это сопровождалось беспамятством. Однажды меня скрутило в спальне, а открыла глаза я на полу коридора с прокушенным языком и разбитым виском — приземлилась головой на тумбочку.       И я всерьез боялась, что в таком состоянии выйду из дома и трахну кого-то вопреки лютому, паническому нежеланию это делать.       Я запирала двери. Заколотила окна досками. Перепрятывала от себя же постоянно ключи.       Блядский организм хотел сделать из меня снова шлюху, но я на такое не подписывалась. Я принадлежу Лиаму, я хочу Лиама, я люблю Лиама, и не прощу себе, если моя дурная башка поведет тело за ебучим инстинктом на чей-то посторонний член.       Из-за этого началась паранойя. Я сама себе не доверяла. Постоянно щипала себя, чтобы убедиться, что я в доме, а не где-то на улице. Или того хуже — в доме, но не в своем.       Потом в ход пошли иглы. Сперва я просто тыкала предплечье, потом начала расковыривать. Потом — тушить об себя спички. Потом и нож в ход пошел.       Правая рука стала полем боя с самой собой, и порезы с ожогами красовались на ней, как минные кратеры.       Боль немного отрезвляла. Но единственное, что помогало удостовериться в реальности — письмо Лиама, которое я зачитала до дыр. И на моментах, где он пишет, как хочет меня иметь, я выла. Во всю глотку, надрывно, пока не хрипла. И пыталась трахнуть то подушку, то спинку дивана. Но облегчения, разумеется, это не приносило.       Я не могла кончить. Оргазм накатывал, но не наступал, что бы я ни делала, и эта новая ступень пытки доводила до исступления.       Постоянно бросало то в жар, то в холод. Сраный озноб сменялся приливом огненного пота с точечным постоянством — несколько раз в пять минут. И это так утомляло, что я просто скатывалась по стенке и рыдала.       А потом билась о нее головой. Сильно. Затылок и лоб расшибла.       Содрала ногти, когда пыталась удержать реальность в руках, а себя — в пределах гостиной. Цеплялась за дверные косяки с таким усердием, что измазала их кровью.       Я дурела. И ненавидела свой организм. Ненавидела эту блядскую эволюционную бомбу, которая тикала, но не взрывалась.       Лучше бы уже разнесла к хренам.       Я все же вырвалась на улицу. Дома накрыла паническая атака, и казалось, что я умираю. Вдохнуть не получалось. Все троилось перед глазами. Слезы катились по щекам и раздражающе щекотали кожу. Сердце колотилось, как загнанное. Спазмы скручивали каждую связку. Кости ломило. Било дрожью. Одновременно бросало в жар и в холод.       Нутро заполонил сущий ужас. Я хотела кричать, но не могла издать ни звука. Хотела сесть — но не могла пошевелиться. Хотела дышать — но легкие отказали. И единственное, что осязалось слишком остро, слишком настойчиво, до боли в грудной клетке — запах Лиама.       И я пошла на этот запах.       Очнулась на улице — посреди заснеженного переулка, босиком, в пижамных шортах и перекошенной майке, и поймала новый приступ удушья — а вдруг я с кем-то?..       Всхлипнув, склонилась и остервенело оттянула резинку шорт — все три пары трусов все еще на мне. Как и нитка тампона, использованного не по назначению, а как предохранитель, оказалась на положенном месте. Выдох. Значит, пронесло.       Это не про стыд. Не про целомудрие. Это — про контроль. Если я трахнусь — я предам себя. А я не предатель. Даже если сдохну в бреду от ебучей агонии, сраной, звериной, нестерпимой — я останусь верна. Лиаму. И себе.       И я хотела пойти домой. Правда, хотела. Но запах Лиама трепетал в ноздрях и усиливался с каждым порывом ветра.       Я не могла не пойти за ним. Охотничье чутье врубилось на полную мощность, только вело оно меня не к добыче, а к Лиаму. Или к тому месту, где стоял его очень устойчивый аромат.       Я пришла к его дому. Знала, что он не там — он в допросных подвалах, но черт… Оттуда так пахло им, что я растеряла остатки воли. Хотя бы нюхать… Хотя бы так ощутить его присутствие…       Я взломала заднюю дверь. Без малейших зазрений совести. Влезла в святая святых Лиама, и по всему разжаренному телу пронеслась мурашечная дрожь — может, слишком ярко сработало подернутое температурным бредом воображение, но показалось, что всю меня мигом окутало прохладой его присутствия.       Я сползла на пол и просто дышала. Вдох-выдох. Вдох-выдох. И становилось немного легче.       Здесь каждый угол пропитан его запахом. Как же вкусно он пахнет…       Я рухнула на четвереньки и поползла вглубь по коридору. Свернула в первое ответвление — в кухню.       Полумрак серебрил лунным светом мебель, посуду, скудную технику. И стакан. Оставленный на столе полупустой стакан. Животная жажда вдарила под дых, и я подползла к нему. Тремор снова охватил конечности, но теперь — от предвкушения.       Лиам пил из него. На нем отпечатки его губ. На нем его запах.       Я приподнялась на коленях и провела носом вдоль каймы, прикрыв веки — и правда, осязался чуть терпкий аромат его губ с легкой горечью никотина. Я лизнула стекло, и низ живота свело спазмом. Из глотки вырвался стон.       Осторожно взяла в дрожащие руки стакан. Поднесла ко рту. Отпила немного — бренди продрал гортань, на губах остался привкус Лиама.       Блядь…       Заколотило с новой силой. Я с шумом выдохнула и нестерпимо захотела в его спальню. В его кровать. В него.       С трудом поднявшись на ватные ноги, я побрела по дому. Миновала ванную, в которой зарылась лицом в полотенце. Небольшую прихожую, в которой припала к его ботинкам, как брошенная хозяином псина. И нашла, наконец спальню.       От одного вида двуспальной разобранной кровати окатило приливом горячечного возбуждения на грани припадка. Я начала задыхаться. Прошла внутрь и, хватая ртом нестерпимо насыщенный Лиамом воздух, распахнула створки шкафа.       Накрыло новой волной его запаха, и я зарылась лицом в развешанные там рубашки, куртки и футболки. Не сдержалась. Протяжно застонала, потряхиваясь всем телом.       Богиня, да…       Непослушные пальцы прошлись по ткани, комкая и тиская ее, и выдернули с вешалки одну из его рубашек.       Эта ткань не раздражала. Эта ткань ласкала. Ведь пропитана Лиамом.       Я завернулась в нее, как в объятия. Протиснула руки в рукава, запахнула полы и уткнулась носом в ворот.       — Лиам… — всхлипнула вслух и с трудом подавила новый приступ дрожи.       Еле переставляя стопы, добралась до кровати и вскарабкалась на нее с ногами. Растянулась на простынях. Нырнула в подушки.       От обилия аромата меня паяло, как от грибов. Или травы. Я натурально ловила приход, и не собиралась никак этому препятствовать.       Пришибло пьяной эйфорией, и я вцепилась в изголовье. Протянула себя по постели, выстанывая на каждом миллиметре. И свернулась калачиком, припадочно тиская и сжимая подушку, которую обняла руками и ногами.       — Лиам… — выдохнула с мольбой. — Ли-ам… Как же не сдохнуть без тебя…       Зажмурилась — и показалось, что он рядом. Плевать, что не взаправду, хоть так.       Ему там, наверное, так же плохо, как мне. Он ведь любит меня. Он ведь хочет меня. Он ведь…       «Ты даже не представляешь, как меня ломает, Тео», — завихрился его голос в сознании, и я поплыла окончательно.       — Поговори со мной, — залепетала я в тишину, выгибаясь до хруста позвоночника. — Пожалуйста, поговори со мной… Я не могу, я…       Слова прервались скулежом, и я разрыдалась, утопая в его мучительно незримом присутствии.       И понимала краем сознания, что, скорее всего, у меня галлюцинации. Что не мог Лиам дотянуться до меня телепатически — он глубоко под землей, в подвалах, и они слишком далеко отсюда. Обычно он слышит мысли только на небольшом расстоянии, до сотни метров.       Но сейчас мне плевать. Я хотела обмануться. Мне нужен Лиам, даже если он воображаемый.       «Я скучаю, — зазвучал низким рокотом Лиам в голове. — Ты нужна мне, Тео. Я так, блядь, истосковался по тебе…»       — Я тоже, — захлебнулась я слюной, что начала выделяться слишком обильно. — Я тоже скучаю…       «Дай мне прикоснуться к тебе, — хрипло попросил Лиам. Меня подкинуло на кровати и накрыло судорогой. — Тео, прошу тебя… Проведи пальцами по своей шее».       Я подчинилась. Безропотно. Перегретая кожа отозвалась раздражением на грани боли, и я всхлипнула, переворачиваясь на спину.       «Это не ты себя трогаешь. Это я тебя трогаю, — прорычал Лиам. И я охотно поверила. — Ниже, Тео. Сожми грудь. Так, как это сделал бы я».       Я скользнула ладонью ниже и накрыла до предела чувствительное полушарие. Сосок врезался в тыльную сторону. Дыхание сперло, и я сжала — достаточно сильно, чтобы вскрикнуть, но не грубо. Как раз так, как это сделал бы Лиам.       «Да-а, девочка моя, — запыханно обронил Лиам. — А теперь — оттяни майку. Сожми без одежды».       Я рванула ткань вниз и впилась в себя пальцами, извиваясь и постанывая на постели.       Между ног горело и текло. Каждый долбанный участок тела обратился оголенным нервом. Налитая, тяжелая грудь в ладони ныла. Ныла и я. Вслух, жалко, почти слезно.       «Тео, проведи по животу, — попросил Лиам судорожно. — С нажимом, как я».       Я подчинилась. Задрала майку и скользнула вниз, надавливая. Запрокинула голову, сжимая бедра, и никак не могла вдохнуть, испепеляемая желанием. Замерла на миг, но Лиам тут же отозвался:       «Нет-нет-нет, не останавливайся. Ниже. — Я провела ниже, до пояса шорт. — Еще ниже, милая. Ныряй в трусы. Сожми промежность», — тараторил он, и меня трясло и выкручивало до зубного скрежета.       Подобраться под слои тугого хлопка оказалось непросто, но я справилась. Пальцы моментально утонули в горячей влаге, а пульсирующая плоть отозвалась болезненным разрядом. Я вскрикнула, и колени сами собой подогнулись. Но послушно накрыла всей ладонью скользкую, слишком скользкую и обжигающе горячую кожу — ластовица, с которой соприкасались костяшки, была насквозь мокрой.       «Правильно, моя хорошая, — зарычал Лиам. — Теперь приласкай клитор. Ты знаешь, как я это делаю, верно?»       Я проскулила «м-г-м» и начала массировать по кругу, вздрагивая на каждый оборот, но вскоре болезненность сменилась нарастающим тянущим наслаждением.       «Сними, блядь, свои тряпки, — рявкнул Лиам. — Сними и расслабься, а не бодайся с неподатливой тканью!»       Я застонала и дергано сбросила с себя и шорты, и три пары трусов, и тампон вытащила, разбухший от обилия смазки.       «Раздвинь ноги. Расслабься, — хлестко скомандовал Лиам, и я сделала ровно так, как он сказал. Тело откликалось на него быстрее, чем я осмысливала собственные действия. — Вот так, хорошая девочка, — с ласковой хрипотцой похвалил он, и меня поплавило еще сильнее. — Войди в себя пальцами, Тео. Дай ощутить тебя изнутри».       Его голос дрожал, как и вся я, снедаемая невыносимой тягой к нему. Я вновь нырнула между ног, и, пару раз мазнув по всей промежности, окунулась внутрь, раздираемая болезненным удовольствием на грани истерики.       «Какая ты?» — сипло обронил Лиам.       — Мокрая, — выдохнула я и облизнула губы. — Горячая. Узкая. Очень узкая, Лиам, — затараторила. — Все настолько распухло от тоски по тебе, что я едва два пальца протолкнула… — И это чистая правда. Не припомню, чтобы губы и вход аж так увеличивались в объеме хоть когда-то. — И все это — из-за тебя, для тебя… Ли-иам!..       «Блядь, да… — простонал он. — Как же я хочу тебя, Тео…»       — Не сильнее, чем я тебя, — пробормотала я, методично двигая пальцами, и каждое вторжение сопровождалось громким хлюпаньем.       Подо мной расползлась уже приличная липкая лужа, что холодила задницу, то и дело взлетающую в воздух и плюхающуюся на остывающую мокрую простынь.       «Кончи для меня, Тео», — прохрипел Лиам, и я судорожно всхлипнула.       — Не могу. Не могу, без тебя не получается, — сдавило отчаянием грудину, и слезы снова хлынули по щекам.       Низ живота отозвался ноющим, невыносимом спазмом, будто стальными кольцами тисков зажало.       «Ты сейчас со мной, — пророкотал Лиам в сознании, и мельтешащие мысли разлетелись в стороны, из хаотичного потока бреда превращаясь в звенящую тишину, вмещающую только Лиама. — Ты со мной, я тебя трогаю, и ты можешь кончить. Я хочу, чтобы ты кончила для меня», — резче прозвучал он, и меня выгнуло дугой.       Я перевернулась на бок и подтянула колени к груди, не сбиваясь с ритмичных движений. Свет в глазах рассыпался на фракталы, от собственного дыхания мутило. Накатывала и снова отступала эйфорическая волна — и это мучило, доводило до рыданий.       Я не чувствовала уже границ тела, все склеилось и одновременно разметалось по постели, рассыпалось на молекулы, и каждую било непрекращающимся током.       — Говори, Лиам, — выпалила я. — Говори, что угодно…       «Детка, я так тебя люблю, — сдавленно выстонал он. — Империя моя, вселенная, счастье… Сингулярность моя ебучая, — завороженно пролепетал он какую-то научную хрень, и я против воли удавилась истеричным смешком. Правдоподобная какая галлюцинация… — Не останавливайся, — выцедил он сквозь зубы. — Прошу тебя, продолжай, детка… Я без тебя не смогу тоже!..»       — Скажи, что ты делаешь, — прошипела я, непроизвольно царапнув себя ногтями.       Хотелось не то разодрать все к чертовой бабушке, не то нежно пригладить. И этот сплав судорог просто убивал.       «А как ты думаешь, что я делаю? — бросил Лиам, и прошибло тремором возбуждения, как пинком под дых. — То же, что и ты, любовь моя термоядерная. Дрочу, как проклятый, чтоб не ебнуться», — рыкнул он натужно, и всю меня свело новой порцией спазмов, теперь — будоражащих.       — Какой ты? — едва шевельнула я губами и смежила веки, представляя его рядом с собой.       «Твердый, — выдохнул он. — Чертовски твердый и горячий. И если мы сейчас не дойдем до финишной прямой, я схвачу сердечный приступ и сдохну от перегрева».       — Расскажи больше, — попросила я. — Расскажи, что именно делаешь, — всхлипнула, сжимая себя.       «Хочешь послушать, как я дрочу на тебя?» — с хищной ухмылкой, судя по тону, поинтересовался Лиам.       — Да, — вырвалось дрожащим шепотом.       Душу бы продала, лишь бы увидеть, как он себя ласкает.       «Какая любопытная у меня девочка, — усмехнулся он, и все свело внутри. — Я обхватываю себя, — начал томно он, — веду вверх-вниз — медленно, сильно, сдавливая, потому что иначе не хватает, — медленно проговорил Лиам. — Представляю, что ты меня трогаешь, что дразнишь. Представляю твою хватку на члене, тебя рядом», — проговорил он приглушенно, и на меня обрушилась лавина горящих мурашек.       Я захныкала, врезаясь в себя глубже.       — Я так хочу тебя рядом и трогать твой член, — пролепетала, давясь кислородом.       И куда резче, остервенелее принялась долбить себя пальцами — до острой вспышки боли, и не одной.       «Притормози, сладкая, — прошептал горячо Лиам, и я беспрекословно подчинилась. — Не так грубо. Не обращайся так с собой. Я не хочу, чтобы моей девочке было больно, — понизил он голос до вибрирующего рокота, и меня выгнуло снова, да так, что заклинило шею и поясницу. — Давай со мной, детка. Медленно, размеренно, осторожно, — повел он, и я с трудом сглотнула ставшую слишком вязкой слюну. — Я оттягиваю крайнюю плоть, скольжу под ней, по головке. Мокро. Горячо. Почти больно, — вещал он, и блядь, до спазмов выламывало от его гипнотического голоса, эфемерного присутствия и попытки представить то, что он озвучивает. — А ты обведи клитор. Не спеши, любимая, — велел он бархатно, и я вынудила себя остановиться и сделать, как сказал Лиам. Прошибло до костей ответным мучительным импульсом. — Люблю, когда ты послушная, — будоражаще зазвучал Лиам в голове, и я замычала в ответ на его слова. — Настолько, что уже на грани, Тео. Еще чуть-чуть — и обкончаюсь, но лишь после тебя. Я кончу тебе на губы, на грудь, в ладони — куда скажешь. Только не молчи…» — взмолился он.       Я застонала громче, срываясь в всхлипы.       — Кончи мне на грудь, — пролепетала, сжав полушарие с такой силой, что ногти вонзились в кожу, и это сопроводилось острой резью. — Ты хочешь?.. — обронила я, ерзая по мокрой постели. — Чувствуешь, как я подставляюсь под тебя?..       «О да, сладкая, — с тремором предвкушения отозвался Лиам. — И хочу, и чувствую… И вот-вот кончу, детка. Залью тебя спермой, полюбуюсь этим зрелищем. Ходячее совращение мое… — выдохнул он взволнованно. Я и сама взволновалась не меньше, мечтая воплотить все это в жизнь. — Знаешь, что я сделаю потом?» — пронеслось заряженным вихрем в мыслях, и меня заколотило с новой силой.       — Что?.. — беззвучно спросила я.       «Попрошу тебя взять в рот, — вибрирующей интонацией произнес он. Я сглотнула, запрокинув голову, и едва держалась на грани того, чтобы не начать себя расцарапывать. — Ты возьмешь?.. Или будешь снова надо мной измываться?..» — протянул он, и, готова поклясться, на губах его расцвела моя любимая дьявольская усмешка.       — Возьму, с удовольствием, — отозвалась я, скользя пятками по простыням. — Или ты хочешь, чтобы поизмывалась?.. — нашла в себе силы для хиленькой поддевки.       «Я хочу трахнуть твой дерзкий ротик, сладкая, — проворковал Лиам. — Хочу каркасную узость твоего горла. Хочу, чтобы смотрела мне в глаза, пока…» — запнулся он, хватанув воздуха.       — Все для тебя, — подалась я грудью вперед — пресс свело, и лопатки против воли оторвались от кровати. — Я все для тебя сделаю, милый, — протяжно вытолкала из себя я, уже не поглаживая, а натирая себя, рвано и конвульсивно. — Проведу языком от стволу, обведу головку, сомкну на ней губы…       «Блядь, Тео…» — прохрипел Лиам.       — …заглочу по самое основание, — продолжила я говорить.       «Блядь!..» — донеслось надрывно.       — И отсосу тебе так, что ты увидишь космос, — протараторила, сжимая себя все ожесточеннее.       «Сука, я сейчас точно сдохну», — пробормотал Лиам с такой задышкой, будто марафон пробежал.       — Вся в твоей сперме, с твоим членом во рту, глядя тебе в глаза… Я так хочу этого, — простонала я, изо всех сил воображая произнесенное. — Только вернись ко мне, — прорвалось хныком. — Вернись, Лиам, будь рядом…       «Детка, — выпалил он жарко, — я вернусь, даже не сомневайся. Я всегда буду рядом», — заверил Лиам, и я захлебнулась рвущимися из глотки звуками, не поддающимися уже описанию.       — Дальше, Лиам… — вырвался жалкий скрежет вместо голоса. — Говори со мной, что ты делаешь сейчас?.. — прорычала я, вся подобравшись и исподлобья всверливаясь в потолок — яростная волна накатила, и захотелось рвать зубами пространство, разделяющее нас.       Или себя.       «Провожу большим пальцем по уздечке, — заговорил Лиам. — Сжимаю ствол. Прокручиваю. Резко, рвано двигаю ладонью верх-вниз. Подстегиваю себя, как кнутом. И каждый раз, как ты вскрикиваешь — я сжимаю сильнее, — хрипло обронил он, и я вскрикнула. — М-м-м… — промычал он напряженно. — Я не выдержу долго, не вынесу, — проронил Лиам, часто дыша. — Детка, не могу больше. Давай ускоряться, любимая. Только осторожно, следи за коготками, — вымолвил он, и я закивала, сцепив челюсти до скрипа зубов. — Я надрачиваю размашистее, увереннее, — хлестнул Лиам словами, и я заработала рукой между ног активнее. — Дрочу на тебя, сладкая. На твои касания к себе. На твой голос. Быстрее, Тео, — подначил он. — Трахай себе быстрее своими потрясающими пальцами, и я вместе с тобой!..»       Меня заколотило. Зрачки закатились, грудину сжало, промежность обожгло. Пальцы вбивались резче, издавали больше шума. Мокрые бедра, стиснутые до невозможности, скользили друг по другу. Казалось, что в позвонки забивают спицы, в глотку льют свинец, а в матке вот-вот сработает детонатор. Меня выкрутило, и я взвыла сквозь стиснутые зубы, откидываясь на спину. Пятки уперлись в постель, таз рванул вверх, пресс напрягся до такой степени, будто вот-вот лопнет и вывалит на простыни все кишки.       Я проскребла свободной рукой по ребрам, груди, шее. Запуталась в волосах и выдрала клок, ища опоры — она нашлась в изголовье, в которое я вцепилась до боли в выламываемых ногтях.       «Давай, Тео, — сипел Лиам в сознании. — Давай вместе со мной. Сделай это для меня, любимая. Ты можешь, — уверенно прорычал он. — Я так тебя хочу, — тут же сменил тон на почти скулящий. — Хочу войти, вдолбить, втрахать в матрац, — бормотал Лиам, и с каждым словом меня подбрасывало и заливало пламенем все сильнее. — И я сделаю это. Как только выйду отсюда — отымею тебя до изнеможения, твоего и моего. Слышишь? — выцедил он яростно, и я снова закивала. — Я душу из тебя вытрахаю, а потом залижу все, что сейчас болит и саднит, — пообещал он мягче, и, покачиваясь на волнах его голоса, походящего на штормовые пики волн — то гладкие, то агрессивные — я уплывала все дальше, куда-то за грань себя. — …Выцелую каждый клочок твоего до блядского безобразия прекрасного тела. А потом вытрахаю снова, — продолжал тем временем Лиам говорить то, от чего затапливало одновременно и трепетом, и похотью, — и пусть хоть мир сгорит, хоть еще один реактор рванет, хоть грянет новый апокалипсис — я не перестану тебя любить. Не прекращу входить в тебя. — Я выла от его слов, от мучительных ощущений, заставляющих содрогаться в агонии. Рот заполонил металлический привкус — я прокусила губу, щеку, язык, и просто физически не могла уже остановиться. — Энтропия ты моя, радиация моей души… Сука, как же я тебя люблю, — лепетал он почти беззвучно, а я с трудом уже воспринимала сказанное. — Кончай, Тео. Для меня. И не смей упираться, — тверже велел он, и будто хлыстом щелкнуло сменившейся интонацией. — Будь послушной девочкой. Кончай, моя хорошая, — обманчиво мягко приказал Лиам. И от осознания, что я на грани уже хер знает сколько, но никак не сорвусь, замутило с новой силой. — Я сказал, сейчас же, блядь! Кончай!» — опалил он рыком каждый рецептор, и тело сжалилось надо мной. Не сумело воспротивиться его голосу.       Никогда не умело.       Встряхнуло так, что затылок врезался в стену, а гортань покинул протяжный крик.       Не удовольствия. Не облегчения. Катарсиса.       Боль, состоящая из всего, что измучило за эти пять дней, сконцентрированная и острая, громыхнула сверхновой в низу живота и окатила до макушки, а оттуда — до кончиков ногтей на ногах, и послабила свои тиски. В ней потонуло то мизерное удовольствие, которое могла принести дрочка, и осталось лишь послевкусие металла.       Неприятно. Недостаточно. Но облегчающе.       Похоть отступила, как дикий зверь, решивший отложить поглощение загнанной добычи, но следила с осязаемого расстояния, не давала о себе забыть.       Загнанным кроликом, угроза гибели которого оттянулась на неопределенный срок, но не исчезла, я себя и ощущала.       «Тео, блядь… Я сейчас…» — запнулся Лиам в сознании.       И вдруг все вокруг сгустилось. Моя галлюцинация стала плотной, тягучей, вибрирующей. Заволокла меня всю, как эфиром, как киселем, как чем-то потрясающе мягким и укутывающим, и я словно попала в иное измерение, где не работают привычные законы восприятия.       «Де-етка, — просипел Лиам прерывисто, и я его в себе ощущала. — Я сейчас кончу. На твое имя. На твой голос, — бормотал он, и каждое слово отзывалось под кожей, будто било низковольтным, щекотным током. — Ты склеилась со мной в голове. Впаялась. Я чувствую, как ты дрожишь, как течешь. Клянусь, меня прошибает твоим оргазмом — да, слабым, но позволившим выдохнуть, — восторженно прошептал он, захлебываясь слогами и буквами, и я нутром осязала его восторг. — Я внутри тебя. Я с тобой. И… Блядь, Тео!..»       Окатило волной тремора изнутри и снаружи. Лиам сорвался на гортанный стон, глубокий, рвущий, такой, каким стонут умирающие — или воскресающие. Захрипел — и утих.       Будто помехи поплыли по воздуху, и моя галлюцинация начала медленно рассеиваться. Отступать. Разжижать присутствие тоскливым одиночеством.       Воздух рваными толчками покидал скрученные в узел легкие. Спазмированные мышцы сокращались в такт сердцу, что зашлось в тахикардическом припадке где-то в районе горла. В ушах звенело. В глазах темнело. Все плыло, двоилось и качалось. Но болезненный оргазм, пронесшийся подобно оглушительному цунами, обнулил до полного опустошения и вынудил растечься по постели, мокрой и липкой, как и я.       Я обмякла. Сипела в попытках вдохнуть. И все, что осталось — ласковый, но неразборчивый теперь шепот Лиама в притихших мозгах и его фундаментальный запах, впаянный как в обонятельные рецепторы, так и во всю нервную систему.       Окутавший меня, как кокон. Укрывший, как мягкий плед. Обезопасивший от меня самой. И позволивший, наконец, заснуть.       …Я проспала двенадцать часов к ряду. Ни разу не проснулась. Даже не шевелилась, кажется — не помню, в какой позе меня вырубило, но все затекло, ныло и жгло. И от неподвижности, и от того, насколько грубо и истерично я мастурбировала накануне.       В первые минут десять после пробуждения я не могла заставить себя встать. Пялилась в потолок, щурясь от льющегося из-за приоткрытой шторы света. Состояние походило на похмелье — в гудящей голове пульсировал вакуум, мысли текли тягуче и лениво, слегка мутило, живот сводило легкими спазмами.       И в целом, было ощущение, что я не спала, а меня поили самогоном и били ногами всю ночь. Мерзкое, мерзкое чувство.       Но оно куда приятнее того, что творилось со мной еще вчера. Меня не попустило в полной мере — все еще типало и знобило, но сознание, пусть и пьяное, вернулось на место, и паника отступила.       Я смогла отодрать себя от постели и поползти в душ.       Долго отмокая под горячими струями, я размеренно отмывала спекшуюся под ногтями кровь, — как и ту, что бурыми разводами, как трещины на мраморе, присохла на груди, испещренной рваными полумесяцами, бедрах, лобке, правом предплечье, — и взявшуюся противной пленкой смазку, которой была вся измазана. В висках стучало, в ушах стоял противный звон, и подкатывающий желчный ком вынуждал то и дело морщиться.       Я таки проблевалась. А после — засела на унитазе с пищевым расстройством. Откуда оно взялось, если я не ела три дня так точно — тот еще вопрос, но у меня нет сил его обдумывать.       Потом я искупалась еще раз, и только тогда ощутила в полной мере ссадины и царапины, коими усеяно все тело. Подмылась горячей водой, и не зря — защипало сильнее, а значит, я вчера себя все же разодрала. Но после всех этих незатейливых действий стало немного легче.       Я собрала влажные волосы в косу и поплелась на кухню как была, голышом. Покопавшись у Лиама на полках, затолкала в себя несколько галет — аппетита нет совсем, но съесть хоть что-то просто необходимо. И запила их бренди прямо из бутылки — знаю, херовая идея после утренних излияний, но следовало хоть как-то себя стабилизировать.       На свои вещи я даже смотреть не хотела и прошествовала мимо них прямиком к шкафу Лиама. Зарылась туда и минут десять просто вдыхала его аромат. Табак, хвоя, древесные нотки, что-то дымное и пряное… Непередаваемо. Прекрасно. И так… мало.       Я выхватила черную футболку Лиама и умылась тканью, прежде чем натянуть на себя. Нашла в ящике его трусы — богиня, какие же они удобные!.. Носки — тоже. В джинсы, увы, не пролез мой зад, и я раздосадованно выдохнула. Но сорвала с вешалки кожаную куртку и с удовольствием в нее облачилась.       Казалось, что его вещи ласкают и гладят меня. Мягко, бережно, до тремора интимно. И ни за что не хотелось лишаться этого ощущения.       Я вышла, как и вошла — через заднюю дверь. Надо же, умудрилась даже вчера в том дурном состоянии аккуратно вскрыть, не сломав замок. Потому защелкнуть его обратно не составило никаких проблем.       Я не только из-под носа воровать умею. Вандальничать жизнь тоже научила. Правда, к живым людям я ни разу еще не влезала, только в брошенные дома и магазины. Но если б не этот навык, я бы вчера ебнулась, и не факт, что фигурально.       Лиаму придется меня простить за вторжение в личное пространство, воровство пары тряпок и трех галет. И за то, что залила его постель смазкой, кровью и потом. Не думаю, что он будет против, с учетом того, что мы оба планируем в дальнейшем заливать ее и похлеще…       В любом случае, если психанет, попрошу прощения на коленях и с его членом во рту. Перед таким раскаянием он точно не устоит.       Я рассеянно хмыкнула от этой мысли и преисполнилась вялой, но надеждой на благополучный исход и скорое воплощение в реальность всего, что шептала мне моя галлюцинация ночью, и того, о чем сама я сейчас думала, бредя домой по грязно-серому снегу в шлепках на три размера больше моих ступней.       Я просто хочу, чтобы весь этот кошмар скорее закончился, Лиама отпустили, и я могла липнуть к нему в любой момент, каждую секунду. Чтобы он был в безопасности. И желательно — во мне. Не только в голове, но и в теле.       Тяжело выдохнув, я вошла к себе. Переступила перевернутый комод. Обошла завалы раскиданного барахла. Отпихнула ногой остатки тумбочки. Отбросила в сторону сорванный наличник и вошла в спальню. Там пришлось пободаться с раскиданными простынями и оборванными шторами, чтоб добраться до шкафа. Но я победила и натянула-таки джинсы на свой промерзший зад.       Идти по улице в трусах и куртке было такой себе идеей.       Затем я обулась в ботинки и снова вышла наружу. Если я не запуталась в днях окончательно, то сегодня тинг.       И текущие в направлении площади стайки людей намекали, что я не ошиблась.       Я брела по промозглой дороге, серо-прозрачная мгла окутывала плотной вуалью и размазывала силуэты домов, амбаров, людей, бочек с топливом. Ботинки чавкали в бурых липких лужах, талый снег лип к подошвам. Изо рта плыли облака пара и растворялись в стылом воздухе.       Ноги сами несли к площади, а я пялилась перед собой отрешенным взглядом, думая лишь об одном: хоть бы все решилось благополучно. Хоть бы с Лиама сняли обвинения и отпустили, наконец, из этого замкнутого круга абсурда.       И осязала каждой костью, как же я устала. Нападения на поселение, трупы на площади, поиск пропавших, перегонки со смертью в виде монстров по лесу, двое суток в пещере, ранение Лиама, его отключка, мой страх, что он умер, выхаживание его, наш первый секс на грани жизни, полный опасностей путь домой, его признание в любви, задержание Сарой, дебильные обвинения, разлука, агония… Слишком много на одну меня, да еще и в столь сжатые сроки.       В эту неделю событий и переживаний втиснулось больше, чем во всю мою сознательную жизнь до нее.       И хрен с ним, вывезу. Я все готова вывезти, только бы Лиам был рядом.       Я сунула руки в карманы Лиамовой куртки, что свободно болталась на мне, ведь была широка в плечах, длинновата в рукавах и прикрывала задницу, и нащупала сперва не поняла что. А когда поняла, усмехнулась и ощутила прилив облегчения.       Сигареты и зажигалка. Как же кстати.       Я отошла чуть в сторону и встала за углом. Выудила одну и вдохнула запах табака, что был одним из элементов запаха Лиама. Обхватила фильтр губами и чиркнула колесиком несколько раз — ветер гасил огонь. Но в конце концов я подкурила и глубоко затянулась, продирая глотку едким дымом.       По мышцам пронесся тремор, за которым последовало ватное расслабление. Голова чуть закружилась, горечь осела на языке, и я выдохнула дым с тихим стоном.       Как же хорошо.       Тут же накатило воспоминание, как мы с Лиамом курили одну на двоих в пещере, и тоска сжала ребра.       Ничего. Мы еще покурим вместе. И не только покурим.       Оранжевый тлеющий огонек вспыхивал и тускнел по мере того, как я методично набивала легкие до отказа, и бьющий в голову никотин делал ее легкой и воздушной до кружения.       Когда огонек лизнул фильтр, я попыталась отщелкнуть окурок, как Лиам — не вышло. Он плюхнулся в снежное месиво. Я растоптала его ботинком. И пошла дальше. Пьяная теперь не только от истощения и глотка бренди, но и от курева, и от воспоминаний.       Настолько хорошо, что аж плохо. И плохо так, что немного хорошо.       Абсурдно. Как и все, что нахрен творится вокруг.