⫸ 1.20 Кассиопея

«Люди злые. А когда они еще и тупые — это страшно вдвойне»

— Теона

      Сара говорить не торопилась, размеренно оглядывая толпу. Она мельком кивнула нам с Лиамом, чем ввергла в короткий ступор, и расправила плечи.       Как-то слишком смиренно и уравновешенно она себя ведет. Аж не по себе от этого.       — Что же, — начала Сара, — поблагодарим Лиама за научный ликбез. Нам всем, пожалуй, стоит озадачиться общим образованием, вынесем этот вопрос на обсуждение на следующем тинге. Что касается моих обвинений — вынуждена признать, что, возможно, ошиблась, — провозгласила она без тени раздражения или скепсиса. Я удивленно вздернула бровь. — Но решать теперь вам, раз уж было избрано народное голосование. Не вижу смысла озвучивать дальнейшие беспочвенные обвинения…       — Это правда, что ты приняла Лиама на условиях регулярной ебли? — подала голос Лейла.       Мне же хотелось скрутить башку и ей, и всем, кого Лиам трахал. Но я лишь обвила его талию, поскрипывая зубами.       — Это правда, — ровно ответила Сара. — Нам нужно было восстанавливать утраченный генофонд после жестоких потерь от нападения обращенных. Но я не принуждала его, он согласился добровольно и был вполне доволен своей обязанностью, — скосила она на Лиама ледяной взгляд, и он отсалютовал ей.       — Так точно, рад был служить на благо поселения и его генофонда, — кивнул Лиам, и я чуть сильнее, чем следовало, впилась ногтями ему в ребра. — Я не жертва обстоятельств, это был мой осознанный выбор, и я ни на что не жалуюсь, — бросил беспечно он. — Но лавочка закрыта, — добавил твердо и уверенно. — Мы с моим хуем уходим на заслуженный покой в недра вот этой женщины, — кивнул он на меня, и одновременно и приятно от такой однозначной, для всех озвученной позиции — «все», к слову, начали горестно вздыхать — и вмазать ему захотелось за… все остальное.       «Если б не это условие, я бы сдох от спермотоксикоза от постоянного лицезрения твоей неугомонной задницы», — добавил он мысленно только для меня, опередив схождение лавины моего гнева.       — Ты и без условия всех бы трахал, и ты не помогаешь — я все равно на тебя злюсь, — шикнула я, и Лиам усмехнулся.       — Я на тебя тоже, а ты ведь давала всем подряд без высокой цели. У меня она хоть для видимости была…       Я его прибью однажды. Вытащу сперва из этой идиотской ситуации, трахну хорошенько, а потом — точно прибью.       — И я буду не против, — шепнул он, а я его боднула лбом в плечо.       — Мог бы и промолчать так-то перед голосованием — сейчас обиженные телки как начнут специально против тебя…       — Не начнут, — отрезал Лиам. — Еще такой хуйней я не озадачивался. Если я захотел обозначить, что перехожу в твое бессрочное и единоличное пользование, значит, я это обозначу, и делать скидку на кучку дур не собираюсь, — фыркнул он.       Я побубнила еще для проформы, но не всерьез. Все же, больше приятные вещи он говорит, чем бесячие.       Лиам вернулся в привычный образ харизматичного засранца, но я ощущала, насколько он напряжен. Мышцы — что стальные тросы, натянуты до предела. Взгляд мечет молнии, пусть и маскируется высокомерием. Пальцы мелко подрагивают.       Я вздохнула и коснулась губами его шеи. И еще. И еще. Чуть ниже. Чуть левее. Там, где трапеция сжата до каменного просто состояния. Под ворот. Просто губами. Невесомо, ласково, едва заметно.       Не поможет физически. Но даст понять: он здесь не один.       Лиам с шумом выдохнул и прикрыл веки, уведя голову назад и в сторону. По нему прокатилась судорога, но дыхание стало глубже и ровнее.       — Не отпущу, — шепнула я ему на ухо. Он весь покрылся мурашками. — Один изотоп. Один распад.       Лиам распахнул глаза и покосился на меня, взволнованную — почему-то это фраза показалась весомее сейчас, чем даже «я тебя люблю», которое, давно сформировавшееся, так и не спешило срываться с языка. Лиам приподнял уголок губы, всверливаясь помутневшей от усталости, раздражения и боли синевой, и мимолетно потерся своим носом о мой.       — Сколько раз прочитала? — хмыкнул он.       — Ты про все письмо или только про эту часть? — улыбнулась я.       — А ты его еще и на части делила? — приподнял он бровь.       — Да, я выделила несколько смысловых блоков и перечитывала в зависимости от настроения, — зарылась я лицом в изгиб его плеча.       Лиам чмокнул в висок и глубоко вдохнул.       — Один изотоп. Один распад, — ответил одними губами, и в груди расцвело тепло.       А Лиам повернулся к толпе, которой мастерски манипулировала Сара.       Все уже и забыли, на каком вопросе Лиам уступил ей слово.       — Пожалуйста, соблюдайте порядок! — повысила Сара голос и подняла руки, чтобы присмирить шум и гам. — Предлагаю начать голосование…       — Лиам сказал, что у нападений есть причина, — резко оборвала ее Лана, вышагнув вперед. — Что он имел в виду?       Сара выпрямила спину еще сильнее, будто гвоздь проглотила. Покачала головой, оглядывая настороженных людей, что мигом смолкли.       — У нападений действительно есть причина, — произнесла она. — И я вам обязательно ее сообщу, как только разберусь с ней окончательно.       — Сообщи сейчас! — гаркнул кто-то.       — Ты Лиама пыталась обвинить! — донеслось с другого края площади.       — Я уже сказала, что погорячилась, — чуть раздраженнее выдала Сара, но тут же взяла себя в руки. — Я и правда думала, что обращенным кто-то помогал изнутри, но теперь я вижу свою ошибку и пересмотрю стратегию выяснения причины нападений. Я не знаю наверняка. Но понимаю, где ее истоки.       — И где же? — выкрикнули из толпы.       — Не хотелось бы это озвучивать, но раз вы требуете… — обронила она с каменным лицом и покосилась на меня. Ине это не понравилось.       Сара склонила голову набок, рассматривая меня, как жука под микроскопом. Помедлила немного, но все же изрекла:       — Причина в… Ролланде Мастерсе, мир его праху.       Что, блядь?..       Воздух вырвался из грудины резким толчком. Я поперхнулась вставшим в горле комом, напоминающим стекло. И одномоментно вспыхнула яростью и обидой.       Она серьезно?.. После всего этого, после фарса, после… Она не придумала ничего лучше, чем обвинить папу?!       Эта сука заняла его место, прибрала к рукам власть и все, что с ней идет в комплекте, а теперь смеет обвинять его в нападениях? Его, восемь лет как мертвого?!       Кодло злости, горечи и несогласия распирало ребра до того сильно, что казалось, еще вдох — и я взорвусь нахер.       Я хочу ее убить. Растерзать. Выдрать ее брехливый язык и засунуть ей в задницу. Испепелить, блядь, одним взглядом!..       Сара не сводила с меня своих дерьмовых глаз. И, готова поклясться, уголок ее губы самодовольно дернулся вверх.       Сука такая.       Я подалась вперед с вполне конкретным намерением вцепиться старой мразине в патлы, в шею, в ноздри, но Лиам перехватил мое запястье.       «Не надо, Тео. Прошу тебя, не сейчас».       Я убью ее, эту пизду зловонную!..       «И я помогу тепе спрятать труп, но не сейчас, не на глазах у площади», — попросил Лиам, и я сцепила челюсти.       Стерва. Ебанная стерва. Специально небось решила всех собак на папу повесить — с него спрос теперь невелик, с мертвого-то. Зато резонанс какой — и меня спровоцировала, и народ — все галдят и плюются, никто не хочет верить в этот бред.       Папу все любили в отличие от нее.       «Держись за меня», — обронил Лиам, и я послушно вцепилась в него обеими руками.       — Быть не может! — начали возмущаться люди. — Ролланд бы так не поступил! Вранье!       — Тише-тише, не галдите! — громче произнесла Сара. — Знаю, Ролланда все любили — я тоже, поверьте, его любила! Я его дочь взяла под опеку! — указала она на меня, и захотелось отгрызть ей руку.       Под опеку, как же. Чтоб власть заграбастать через меня!..       — Но это не значит, что Ролланд был безгрешным, — придала Сара своему голосу горестных ноток, и я, блядь, очень хорошо знаю, насколько они фальшивые. Она вся фальшивая. — Я не говорю, что Ролланд был воплощением зла или что он сделал что-то плохое намеренно — ни в коем случае! Но он был всего лишь человеком, и тоже ошибался. Как староста, он хотел лучшего для поселения, лучшего для всех нас — и Лиам прав, была сделка. Но Ролланд нарушил ее, потому было то нападение восемь лет назад. Я же сейчас просто пытаюсь все исправить.       Сука. Сука. Сука. Тупая брехливая сука!..       Но, отстаивая сейчас честь мертвого папы, я грожусь поставить под удар живого Лиама, потому я захлопнула полный едких ругательств рот и уткнулась лбом в спину Лиама.       Я еще ей это припомню…       — Я со всем разберусь и все исправлю, — уверенно произнесла Сара. — Главное сейчас — обезопасьте себя и не выходите на улицу после наступления ночи. Не рискуйте собой и теми, кто ринется вас спасать, а такие найдутся. А теперь, — хлопнула она в ладоши, и звон поплыл по стылому воздуху, наполненному немым общественным ступором, — предлагаю начать голосование. Кто считает, что Лиам невиновен — бросайте в ящик белые камешки. Кто считает, что виновен — тот бросает черные. Скорее выстраивайтесь в шеренгу, нам еще это все потом подсчитывать, не хотелось бы растягивать на несколько дней — думаю, Лиаму надоела компания крыс в подвале, — улыбнулась она и смерила меня своим дерьмовым взглядом, но я ни слова не сказала.       Только сглотнула то, что хотела харкнуть ей в лицо.       Растерянные люди, переглядываясь, все же медлительно выстроились в вялую шеренгу. Я не следила за ними больше. Прижалась к спине Лиама щекой, мертвой хваткой опоясав его поперек живота, и изо всех сил сдерживала внутри негодование, злость и обиду за осквернение отцовского имени.       Я это так не оставлю. Сара не впервые извращает факты и пытается меня задавить, но клянусь, я не стану раз за разом жрать ее говно. Одно дело, когда меня не касается. Но Сара как нарочно издевается — сначала Лиам, теперь папа…       Хоть она и считает меня тупицей, но я не настолько дура, чтобы не понять, что она намеренно метит в меня. И срать я хотела на ее политику — с голодом я как-то сама справлялась всегда, охотясь в лесу на мелкую дичь. Закон про беспорядочную еблю — да богиня с ними, всех он устраивает, и меня раньше — в том числе. Обязалово плодиться и размножаться — всем плевать, все довольны, сдают свои матки в бессрочное пользование за лишний паек и свежее мясо — да пожалуйста. Мне похер.       Да, я много чем недовольна, но все это терпимо и напрямую меня никогда не задевало. Но Сара будто специально выводит меня из себя.       Нахера? Что я ей сделала? Являюсь законным преемником власти? Да не сдалась она мне, и Сара об этом знает! Она и раньше все делала, чтобы меня устранить — принижала, привселюдно возвышалась за мой счет, храм тот же — все, чтобы сделать меня тупой свиноматкой в окружении орущих спиногрызов, ведь тогда мне было бы не до нее. Образованием моим, как и чьим угодно другим, она не озадачивалась — я нихера ничего не знаю, кроме того, чему сама научилась. И ведь всех все устраивало — Сара правила балом, круг моих интересов сузился до членов и предотвращения беременностей, и мы обоюдно игнорировали существование друг друга на правах взаимного безразличия.       А теперь что? Сара так и нарывается, чтобы я открыла рот и вызверилась на нее. Она давит на больное, словно не понимает, что провоцирует не смирение, а сопротивление. И если я встану, она ляжет — люди пойдут за мной, она не может этого не понимать. Так нахера издевается? Нахера пытается лишить меня того немногого, что мне дорого? Моего придурка Лиама и светлой памяти о папе?       Я глубоко вдохнула, проталкивая никуда не девавшийся ком в горле потоком Лиамового аромата. И зажмурилась, ощутив очередной укол тревоги.       Послышались раздражающий шорох картона, стук и цоканье.       Камешки посыпались в ящики для голосования. И каждый вдарял по нервам, как плеть по рассеченной ране.       Цок-цок. Цок-цок. Цок-цок-цок. Какой же до усрачки раздражающий звук!..       — Детка, ты мне сейчас кишки выдавишь, — обронил Лиам, и я послабила хватку.       — Прости, — буркнула ему в спину и зарылась в нее лицом.       — Не нервничай, все будет нормально, — устало выдохнул он.       — Я не нервничаю, — процедила я сквозь зубы.       А блядский цокот все капал и капал на мозги, как вода из протекающего крана.       — Да я и вижу, — хмыкнул он и чуть повернул ко мне голову. — Эй, Тео, — позвал. — Посмотри на меня.       Я подняла угрюмый взгляд и фыркнула его усмешке. Как он может продолжать прикидываться похеристом в такой ситуации?!       — Да ты, похоже, не нервничаешь, ты в ярости на грани паники, — констатировал он и коснулся губами лба. — А еще у тебя, кажется, температура.       — У меня не первый день температура, — проворчала я. И поморщилась от очередного тихого грохота гальки друг по другу.       — ПМС? — спросил Лиам, и я вздрогнула.       Да не дай богиня. Эта гадость мне больше не светит. Я на славу постаралась, чтоб от нее избавиться. Как и от последствий здоровой репродуктивной системы.       — Недотрах, — ответила ворчливо я, и Лиам расплылся в улыбке еще шире.       — С этим недугом я знаю, как бороться, быстро исправим, — оскалился он.       — Ты же говорил, что ты не хуй-волонтер для девочек в беде, — фыркнула я, раздражаясь все сильнее буквально от всего.       — Ты больше не девочка в беде, ты — моя женщина, и твои потребности удовлетворять — моя святая обязанность, — протянул он довольно.       — Ты не сдохни главное по итогу голосования, а там уж про потребности наши поговорим, — пробормотала я и выглянула из-за его плеча — народу все еще много, и редеть шеренга не собиралась.       — Не сдохну, — закатил Лиам глаза. — Я же тебе обещал. И я живучий. Попробуй только вякнуть, что слово не держу.       — Да знаю я, что мой принципиальный циник слово держит, — выдохнула я и прислонилась к плечу Лиама.       Повело. И начал пробивать озноб.       — Тебе, кстати, идет моя куртка, — обронил он через плечо.       — Еще мне идут твои трусы. И это теперь не твоя куртка, — буркнула я.       Лиам тихо рассмеялся и сказал:       — Принято, так и запишем. Меня обокрала маленькая засранка, пока я тянул лямку в заключении.       Я насилу хмыкнула, и перед глазами зарябило. Голова закружилась, и я мотнула ею в попытке поймать фокус.       Удалось. Я выдохнула и снова нервно покосилась на шеренгу.       — Ты и сейчас в моих трусах? — обронил Лиам и размял шею.       — Ну да, — ответила я и мягко сжала его живот.       — Покажи, — прищурился он, ерзая запястьями, стянутыми веревкой. Затекли, наверное.       — Если я сейчас сниму джинсы, боюсь, голосование встанет, — хмыкнула я, подняла его руки и начала растирать покрасневшую кожу.       — Если ты снимешь джинсы, встанет не только голосование, но и все члены в округе, — произнес Лиам, и уставший его взгляд заискрил озорством. — Такое нам не надо. А вот… — Он юркнул мне под куртку, просунул указательный палец под пояс джинс, подцепил и потянул ткань вверх — я по инерции подалась навстречу и не сдержала смешка. — Отличный выбор, детка, это мои любимые, — прошептал он и облизнулся. — И вихлять задом в них ты будешь только передо мной.       — Перед тобой я буду вихлять задом и без них, — улыбнулась я и чмокнула его в щеку. — Главное, чтобы все благополучно закончилось. И желательно — сегодня, — снова кольнула тревога, и я перевела внимание на шеренгу.       Стивен демонстративно зашвырнул белый камень в ящик и подмигнул. Я благодарно ему кивнула.       Шеренга медленно, но продвигалась. И каждый «цок» камня о камень, о днище, и стенки коробки меня страшно выводил из равновесия. Так и подмывало перегнуться и заглянуть хоть в полглаза, каких больше — черных или белых, но так как голосование анонимное, это нарушило бы правила, а нарушение правил — перенос голосования или просто начало сначала, а этого не хотелось бы никому в поселении, а в особенности — мне, охеренно уставшей, вымотанной и шатающейся по ветру.       Еще и температура поднялась, и успокаивающий до этого момента запах Лиама начал провоцировать неуместное абсолютно ситуации волнение, и совсем не нервозное.       Хотя тут смотря с какой стороны посмотреть.       Снова начался тик, по всему телу распространился зуд, в особенности — в паху, и я готова была проклясть собственное туловище, решившее, что гореть похотью на площади — это отличная идея и первостепенная необходимость на фоне истощения, стресса, тревоги, голода, недосыпа и череды панических атак, которых я пережила с пару десятков на прошлой неделе.       И, кажется, еще одна не заставит себя долго ждать.       Лиам уселся на стул, утомившись стоять, и зубами расчесывал раздраженную кожу под веревками. Побледневший и осунувшийся, он раздраженно озирал происходящее, и, хоть голова моя понимала, что мы оба не в лучшей форме, не в лучшем месте, не в лучшем состоянии и вообще не в лучшем положении вещей, телу так и хотелось вскарабкаться на него прямо здесь. Расстегнуть ублюдский комбинезон, пробраться под него, коснуться кожи под ним, вгрызться в него и оседлать, принять в себя, и так и провести остаток голосования — просто с его членом внутри.       Идиотский организм. И как же сложно ему сопротивляться, когда объект твоего наваждения сидит под боком и охренеть как сексуально фыркает и запрокидывает голову от усталости…       Какой красивый у него кадык. И линия ключиц. И челюсти. И изгиб плеча. Блядь…       Во рту пересохло, и я с трудом проглотила ставшую вязкой слюну. Бросило в жар с троекратной силой, и я присела на подлокотник стула Лиама, чтобы не рухнуть. Все закружилось, завертелось, и от этих вертолетных пируэтов окружающего пространства, так похожих на перепой, замутило. Очень сильно замутило.       К лицу прилила кровь, щеки с ушами раздражающе горели на морозе. Снежное месиво начало подергиваться хрустящей коркой, солнце клонилось к горизонту, становилось холоднее, а мне становилось все жарче. Будто вся я обратилась печкой, и внутренности закипают и скоро повалят через верх.       — Тео, ты как? — донесся тихий голос Лиама, и я едва не рухнула — с такой силой вдарило возбуждение, перемешанное с тревогой, между ног от его звучания.       — П-порядок, — обронила я рассеянно и медленно моргнула.       Пришлось приложить недюжинные усилия, чтобы разлепить налитые свинцом ресницы.       — А по-моему, нихуя не в порядке, — сел ровнее Лиам. — Мне не нравится твое состояние.       — Мне тоже, но выбора у нас нет, — хмыкнула я, взглянув на него, и пространство поплыло с новой силой.       — Может, пойдешь домой? — забеспокоился он. — Попросим Стивена…       — Нет, — нахмурилась я. — Я тебя одного не оставлю. Порядок, сейчас попустит.       И от ноток заботы в голосе Лиама захотелось одновременно разрыдаться, рассмеяться и трахнуть его.       — Переголосовываем, Энтони бросил два камня! — гаркнула Сара, и теперь захотелось взвыть во всю глотку.       Блядь, это никогда не закончится…       Люди, тоже уставшие от сего действа, поступили разумнее: забили на очередность и бросали камни теперь стайками и группами, и дело пошло быстрее.       А мне плохело все интенсивнее.       Дотянуть до оглашения результатов. Только и всего. Больше мне ничего не надо. По крайней мере, сегодня. Просто дотянуть. И там — будь что будет.       Пожалуйста, богиня, кто-нибудь… Кому там еще молятся люди? Мертвым богам? Иисусу? Аллаху? Кришне? Святому реактору? Графитовой стружке? Слыхала, есть и такие уникумы… Если меня кто-то слышит, не дайте мне рухнуть до оглашения результатов.       Это. Слишком. Важно.       Начались спазмы, судороги. Я уселась у ног Лиама по-турецки, прислонилась головой к его колену. Иначе просто не удержала бы себя в вертикальном положении — слишком шатало и вело. И тошнило.       О стульях, разумеется, никто не позаботился — только для заключенного «трон» принесли. И на том спасибо.       А время все тянулось и тянулось. Будто замедлялось на каждом вдохе все интенсивнее.       И хотелось заняться сексом, выорать все накопленное напряжение и сдохнуть. В произвольной последовательности, а лучше — прямо одновременно.       Но ни одно мне сейчас недоступно. Так что я сидела и пыталась дышать, пока Лиам посильно поглаживал меня по голове — насколько позволяли связанные руки.       В какой-то момент я моргнула, а когда открыла глаза — уже стемнело. Или то у меня в голове помутилось настолько, или ночь наступила.       Кажется, ночь. Луна взошла. И вон, созвездие какое-то рядом. В форме буквы «М». Кажется, это Кассиопея… Странно-красивое слово, но именно так папа называл эту закорючку…       Что это, интересно, значит?.. Кассиопея… Красиво. Похоже на имя. Наверное… Не знаю. Ничего уже не знаю.       Да, кажется, имя. Так царицу какую-то звали. Папа рассказывал… Эту царицу за что-то наказали. И засунули на небо.       Никогда не понимала, как в этих дурацких историях людей засовывали на небо и делали из них звезды.       Эта Кассиопея на троне сидит вверх тормашками, точно. А еще, кажется, дочь ее была прикована к скале…       Вечно к тем, у кого нет мошонки, дохера жестокое отношение. Хотя и к некоторым ее обладателям тоже…       Мы с Лиамом оба сейчас, что к скале прикованные.       Люди злые. А когда они еще и тупые — это страшно вдвойне.       Во времена той царицы тоже наверное люди были злыми и тупыми. Иначе зачем еще вредить женщине только за то, что она красивая и знает об этом?..       Точно, вспомнила. Ее за гордыню наказали. И за острый язык. И дочь потребовали в жертву за это…       Кассиопея, серьезно? Острым языком обладала, а вмазать обидчику своего ребенка не могла?.. Я бы по стенке размазала, будь у меня ребенок.       Но у меня его не будет, хвала богам. Только не тому придурку, который Кассиопею на небо засунул.       Там, кажется, какой-то богический бородатый хер оскорбился, что Кассиопея считала себя прекраснее его бабы, и за это решил наказать…       Вот дебил. Ну если она красивая и знает себе цену, то с хера ли ей об этом молчать? А его баба, может, той еще страшилой была… Кассиопея могла бы еще и в челюсть дать за претензии. Я бы зубы ему пересчитала.       Я и пересчитывала. И не раз. Джейми однажды заикнулся о моих небритых ногах — больше рта не раскрывает. Двух передних недостает скалиться.       Злые и тупые люди — зло, а если еще и с властью — вдвойне.       Как душно-то стало… Кто включил обогреватель?       Какой в пизду обогреватель? Мы же на улице…       — Те-ео, еще немного, — пробормотал Лиам мне в макушку, и я кивнула, хотя не очень поняла, что он имел в виду.       Но трусы стали еще мокрее.       Срань небесная, и почему меня так кроет даже в полубессознательном состоянии? Он просто дышит рядом — а я теку.       А вдруг, когда кончится это «немного», он уже не будет дышать?.. И что тогда?..       Из гортани вырвался всхлип, и я сложилась пополам, уткнувшись лбом в грязные доски.       Я не переживу. Просто не переживу, если Лиам не переживет это ебучее голосование.       Но никто не говорил, что его казнят. Скорее, изгонят. А Лиам умеет выживать в лесу.       Но теперь он — кровный враг обращенных, и все из-за меня…       Ночь уже, а мы все еще снаружи. И что Сара себе думает? А вдруг обращенные нападут?!       Я встрепенулась и растерла полыхающее жаром лицо. Нужно уйти, увести Лиама, разогнать людей. Здесь же дети, зачем так долго, почему?..       — Голосование окончено! — провозгласила Сара, и послышался до того нестерпимый грохот камней по деревянному настилу, что я накрыла уши и зажмурилась, не в силах его выносить.       Высыпали для пересчета.       А у меня начался приступ бешеной тахикардии.       — Что же, думаю, тут и считать не нужно, — бодро объявила Сара, и от довольной интонации меня пробрало ознобом. — Очевидно, один цвет преобладает…       Я метнула взгляд к груде камней — они все одинаково серели, и чем сильнее я пыталась разглядеть цвет, тем сильнее начинала паниковать и задыхаться.       — Перерезать веревки! — рявкнула Сара, и хлыст ее голоса стал последней каплей.       Меня размазало по доскам в момент, когда послышался хруст и скрип ножниц.       Затылок больно встретился с настилом. Я, кажется, упала. Но не уверена — положение в пространстве вообще не ощущалось.       Кассиопея таяла в пульсирующем мраке, пока он не поглотил меня полностью.       Последнее, что мелькнуло перед слипающимися веками — космическая синева обеспокоенного взгляда.       И сознание поглотила тьма.