5. Художники

***Ренестре***

Он оставил их обеих в наказание без еды на весь день и запретил выходить из пещеры на воздух, иначе «переломает им ноги и руки, чтобы не шастали, где попало, и не трогали не своё». А потом отправил к горячему источнику на нижнем уровне, накидав огромных полотен, шкур, одеял — очень много стирки! — Чтобы выстирали всё до конца, тогда, возможно, прощу! — рыкнул он на них, удаляясь восвояси. — Решил сделать из нас чернорабочих рабынь, мужлан! — сердито ворчала Ренестре, когда через два часа практически не чувствовала своих рук от непрекращающейся стирки. — Замолкни, из-за тебя всё, ведьминскими речами его соблазняла, гора ты страшная! — зашипела на неё не менее уставшая Мэй. — Из-за меня?! Это ты меня подставить захотела, малодушная! — Проклятое отродье! Они ринулись друг на друга, как шипящие коты. — Я вас сейчас на мясо для Пабло пущу! — сказал через пару минут Сан, когда застал их уже дерущимися в воде друг с другом. Ему ничего не оставалось, как примчаться на эти вопли и ор. Волк с раздражением увидел нелепую картину девчачьей драки. Несмотря на молодое здоровое тело, Мэй явно проигрывала, хотя по словам напала первая, но Ренестре практически топила её в удушающем хвате в горячем источнике. Раздав несмертельных тумаков и встряхнув обеих, как мешок картошки, он разогнал их со злостью по своим комнатам-нишам в пещере. Время, наверное, уже близилось к вечеру, Ренестре уныло сидела на своих шкурах, потирая уставшие руки. Как вдруг в нишу к ней влез Сан, изрядно её испугав. Он уставился на неё, восседая на корточках, как-то долго и протяжно втыкая, явно что-то обдумывая. — Прости, что взяла твоё, Волк! — не выдержав гнетущего подозрительного молчания, молвила девушка. — Я почему-то постеснялась попросить и так низко поступила. Мне казалось, что ты посмеёшься и не дашь бумаги порисовать. А было так скучно, так грустно здесь без дела! Не весело, знаешь ли, безделье удручает! — она замолкала, нахохлившись, смущаемая его пронизительным взглядом. — Дай посмотреть, что ты рисуешь, Ветошь, — вдруг сказал он, нарушая наконец-то своё суровое молчание. — А? — она растерялась, думая, что ослышалась. — Покажи, что калякала, — упорно повторяет он. — Тогда посчитаем, я прощу твою маленькую кражу. — Я любитель, — Ренестре нервно поджала губы, но всё же подчинилась. Пошуршала под шкурой, извлекая сложенные листы пергамента, и с опаской протянула их молодому мужчине. Сан молча взял и так же молча долго разглядывал её творческие потуги. Она любила рисовать. И даже не то, чтобы что-то перерисовать, а больше фантазировать, додумывать нечто своё, придумывать персонажей и необычные вещи. Девушка немного стеснялась своих мечтаний, но с удовольствием тайком воплощала их на бумаге. — Это ты рисовала? — с сомнением спросил Сан, разглядывая рисунки. — А ты видишь кого-то ещё? — сарказм сорвался с её языка раньше, чем образовалась законченная мысль. Она замолкла, когда на неё глянули со странной пытливостью. — Это… необычно, — сказал он, просматривая все её творческие каляки. — Это Пабло? Что с ним? Он развернул один рисунок, на котором она карикатурно изобразила дикого кота с разными выражениями морды. То Пабло закатывает глаза, то посмеивается, то вальяжно спит, но с ноздри его вытекает пузырёк. На другой картинке животное ест лепешку и недовольно морщится. — Я называю это «шутливое» рисование, — со смущением сказала Ренестре. — Как истории на картинках. — Что это значит? — Сан спрашивал незлобно, с каким-то скрытым любопытством. — Фантазию применять в картине? — Вроде того, — неловко усмехнулась девушка. — Это как рисованную историю придумывать, рассказ в картинках. Как книга и искусство рисования вместе, что ли. — Хм… — протянул Волк. Его глаза вдруг остановились на каком-то кусочке, застыв и пристально вглядываясь. И тут до Ренестре с ужасом дошло, о каком шутливом наброске она позабыла. Но было поздно. — Это я, что ли? — спросил он, усмехаясь и разворачивая листок. На папирусе были относительно схематически изображены две фигуры — одна кошачья, другая огромная мужская, и обе с расплывчатыми, но смешными лицами показывали друг другу слишком длинные языки, практически до пола, явно кривляясь. — У меня он не такой длинный, — с сарказмом произнёс Сан, и вдруг высунул язык, и показал девушке его, явно издеваясь. Всё бы ничего, но он у него действительно был намного длиннее, чем у обычного человека, доставая чуть ли не до кадыка. Волк шевельнул им, насмешливо облизывая подбородок. — А-а! — встрепенулась Ренестре, неосознанно дёргаясь, и её испуг вызвал развесёлый смешок у Сана. — Да не вздрагивай ты так, сама же вот такое изображала, — посмеивается он. — Я лишь рисовала всё, что видела, в своём стиле! — поспешила оправдаться она. — Ты же корабли в своей мастерской тоже придумывал несуществующие, руководствуясь полётом фантазии! Волк на миг застыл, подозрительно уставившись на неё. — С чего взяла, что таких не существует? — будто обиженно спросил он. — Ты много кораблей в жизни своей повидала, Ветошь Квадратная? — Ренестре, я — Ренестре! — буркнула девушка. — Какие-то видела, а даже, если и не все в этом мире, то сомневаюсь, что существуют корабли с гигантскими крыльями орла, что ты рисовал на одной фреске! — она позволила себе вольность усмехнуться. — Так что ты такой же — фантазёр! Сан какое-то время молчал, странно её разглядывая, на его губах медленно растянулась загадочная улыбка, не размыкающая губы. При этом на щеках проступили ямочки, и это моментально сделало это дикое, суровое лицо таким очаровательным. Ренестре в ужасе мотнула головой. О чём она только что подумала, глупая? — Я не вижу твоих глаз в этой белой маске, на этом пустынном полотне, — сказал он. — Но почему-то уверен, что ты что-то рассматриваешь во мне. И что же? Девушка отчего-то засмущалась больше, но всё же сказала: — Я смотрела на твои ямочки при улыбке. Знаешь… когда человек, ну или Волк там, — улыбнулась она, делая словесную поправку, — улыбается, то мышца втягивает кожу внутрь, где нет мышечной ткани, за счет чего и появляются углубления. Получается, что ямочки на щеках — это незначительные анатомические дефекты, которые возникают в лицевых мышцах. — Не понял, — Сан вскинул бровь. — Так это дефект? Уродливо? Ренестре покачала головой. — С точки зрения правильности, это дефект, но очень милый и безопасный анатомический дефект, который в итоге придает внешности ту самую чарующую изюминку. Это красиво! — Я красивый? — Сан с любопытством бросил на неё донельзя забавный взгляд, став похожим на игривого щенка. — Красивый как мужчина, что уж скрывать, — честно и без обиняков ответила девушка. Ей захотелось саркастически вскинуть бровь, глядя на то, как Волк усиленно пытается сдержать довольную улыбку от такого банального комплимента. «Ну как юнец-мальчишка, ей богу! Поплыл от такой простецкой похвалы!», — ей стало почему-то очень смешно. Обычно, это юные девы так радовались, когда кто-то хвалил их облик. Сан неожиданно плотнее влез в нишу, толкая девушку ногой так, что она отъехала в самый угол, облокачиваясь спиной о стену. Сам уселся напротив неё, скрестив ноги и шурша папирусом в руках. — Есть ещё уголёк, второй? — деловито поинтересовался он. Ренестре порылась в шкуре и показала свои запасы длинных угольков, пару штук, протягивая ему на обмотанной ладони. — Маленькая воровка, — хмыкнул Сан, глядя на свои припасы в её перепачканной руке, где молочно-серый сильверит быстро окрасился в тёмный. — Прости, Волк-Сан, — буркнула Ренестре. — Надо же было чем-то рисовать! — Тогда в качестве извинений и моего прощения, — насмешливо хмыкнул он, — предлагаю тебе быстрый поединок — парное рисование портрета. — Парное рисование портрета? — Ага. Я рисую тебя быстро, как вживую. Ты рисуешь меня. Ну что? — А у меня есть возможность отказаться? — иронично вопрошает девушка. — Ты можешь попытаться, но стоит ли? — с ухмылкой парирует Сан, протягивая ей чистый лист пергамента. — Давай, прояви какую-то фантазию, добавь изюминку к портрету. — Но… — Давай-давай! Не слышу что-то страданий папируса! Они действительно это делают. Сидят напротив друг друга в тесной нише на шкурах при свете тусклых кристаллов. На кое-то время повисает тишина, нарушаемая лишь шуршанием угля на плотной бумаге. Ренестре чувствует неловкость, когда он то и дело поднимает на неё взгляд, а потом опускает, явно срисовывая и рассматривая. В какой-то момент Сан беззвучно начинает посмеиваться, прикусывая губу. Не трудно догадаться, что он явно рисует какую-то карикатурную муть, судя по весёлой реакции. Сама девушка радуется, что её лица ему никогда не увидеть под слоем сильверита, и она может безнаказанно смотреть на него как угодно. — Давно ты рисуешь? — Сан первым нарушает их молчание, не отвлекаясь от своего дела. — Не знаю, может, в подростковом возрасте началось, мне нравилось рисовать и сочинять сказки. Словно в рисовании я нашла какую-то отдушину. Мама лишь закатывала глаза, что я обрисовываю всё, что вижу. — Она не разрешала это делать? — Нет, ей было всё равно, но она находила это детской и инфантильной забавой. — Вот оно как? — хмыкнул Сан. — Мой отец же отбирал у меня бумагу и разрывал в клочья. — Почему? — искренне удивилась Ренестре. — Считал творческие занятия уделом непостоянной, незрелой души. Любил попрекать, что нужно не замки воздушные строить, в моём случае — рисовать, а как подобает мужчине — совершенствоваться в искусстве боя. Раз я родился с телом убийцы, значит должен тренировать только эту стезю — силу и навыки выживания, а не распыляться на бесполезные увлечения, по его мнению. Парадоксально, что этот старый Волк всё время говорил о Силе, а сам был самым мягкотелым и всепрощающим глупцом, — Сан скривился, словно вспомнил что-то старое, давно и специально похороненное в сердце. Ренестре бы смолчать, но она осторожно решила проявить любопытство: — Какие у тебя были отношения с отцом? — беззлобно спросила она, чиркая на бумаге. — Не знаю, — ответил он спустя какое-то мгновение, пожав плечами. — Наверное, мы любили друг друга своеобразной любовью, просто не умели её показывать, от этого были постоянные непонимания. Когда не стало мамы, я был совсем волчонком, но запомнил, как угас отец и больше не получал от него той ласки, которая помогла бы нас сблизить как сына и родителя. — Твоя мама тоже была… Волком? Волчицей? — девушка сама растерялась от такого вопроса. — Нет, — покачал он головой. — Она была обычным человеком, даже молодой вдовой без детей, но отец говорил, что его это не смутило. Он влюбился с первого взгляда, и они жили хорошо. Но люди слабы, о чём забыл отец. Они мрут как мухи, в отличие от нас. Однажды Старый Волк ушёл в леса надолго, при этом видя, что мама простудилась. Он не придал этому особого значения, а она не хотела его напрягать. Говорила, мол, ты вернёшься, а мои сопли уже пройдут. И он ушёл, оставив нас двоих. Только вот мама сгорела через три дня от лихорадки, а я, мелкий щенок не мог понять, что с ней происходит. Лишь обтирал её горячее тело холодными лоскутами, чтобы сбить жар, но она не просыпалась, не открывала глаз. А я всё обтирал и обтирал, пока её тело не окоченело, став ледяным, и моё ухо больше не услышало тихого сердцебиения. Я звал её ещё три ночи и три дня, пытаясь разбудить, тормошил, но она не просыпалась. Пока наконец-то не вернулся отец и не оттащил меня от её мёртвого тела, чего я никак не мог и не хотел признать. Я был слишком мал, чтобы поверить в такое. — Ох, Сан! — ошарашено воскликнула Ренестре. — Прости… прости, что я вообще спросила такое! Она даже представить не могла, каково это — просидеть маленькому ребёнку с трупом собственной матери, не в силах ничего сделать, с осознанием того, что её больше нет. Волк не Волк, кем бы ты ни был, но психика детская слишком нежная для таких увечий. — Это дело давно минувших дней, я уже позабыл и лицо её, — равнодушно отмахнулся он, не смотря на Ренестре. — На отца это повлияло хуже, он винил себя в такой беспечности. И дальнейшие его действия часто были нелогичны. Он хотел одного, а требовал другого. Не позволял ничего возвышенного, в его понимании. Например, ломал мои фрески. Я нарисовал что-то впервые через год после его смерти, и то… — он замолк, скривив рот, а потом отмахнулся словно от невидимо человека. — Впрочем, неважно. А ты? — Волк усмехнулся, глянув на притихшую в углу девчонку. — Мужчины твоего племени не ворчали на тебя за твои увлечения? — Нет. — Нет? — Сан, казалось, был искренне удивлён. — Как так? — Не то, чтобы я это показывала и говорила… — Ренестре пожала плечами. — Но как-то никто не обращал внимания. Впервые на это серьёзно обратил взгляд только Джеймс, но он посмеялся, и даже притащил мне много красок, чтобы было себя, чем занять. — Джеймс? — тут же переспрашивает Сан с неприкрытым любопытством. Девушка чувствует, что краснеет, понимая, что нечаянно сболтнула лишнего. Но почему-то решает не припираться и рассказать. — У меня был жених давненько, — сказала она. — Мы были слишком юны для брака, хотя он постарше, но всё равно хотели пожениться. В этом мире женщине по-другому никак, чтобы считаться приличной, — она иронично хмыкнула. И, видя вопросительный, необычайно тактично ожидающий взгляд Призрачного Волка, поспешила добавить: — Мы недолго были вместе, не успели пожениться, он погиб. — Это… — Сан необычайно для него замялся, явно обдумывая, как спросить последующее: — Это он с тобой такое сделал? — кивнул мужчина как-то невнятно на неё, но она прекрасно поняла по смыслу, что он имел в виду её тело. — То, из-за чего пришлось надеть сильверит и поклясться в верности Мата Хари? Это он поднял руку? — Что? Нет! — Ренестре стремительно покачала головой. — То, из-за чего на мне костюм… Это другая история, и я не хочу её рассказывать. Джеймс никогда бы меня не обидел, он был лучшим мужчиной, который существовал на земле. Она поднимает глаза, встречаясь с искренне ошарашенным взглядом Волка. Он смотрит на неё, не скрывая удивления. — Что такое? — вопрошает Ренестре, не в силах побороть любопытства от такой реакции. — Впервые слышу, чтобы Дева Пепла говорила что-то хорошее о мужчине, — Сан склоняет голову, разглядывая её как-то странно. — Это что-то новенькое. Обычно вы всех их чихвостите из-за своей религии. — Мы чихвостим, как ты сказал, жестокость и насилие, — покачала она головой. — По правде говоря, многие из нас такие — ненавидят абсолютно всех. Но их понять можно. Когда ты подвергся нечеловеческому унижению, жестокому надругательству, это не только физическая травма, но и моральная. Такие раны в душе редко заживают, и ты просто ненавидишь любого, кто тебе чем-то напоминает о твоей перенесённой боли. — Но ты говоришь о неком Джеймсе хорошо. — Так он и был хорошим, — девушка слабо улыбнулась. — Нет, он не был идеальным. Частенько ворчал на всех и вся, твердя, что все злые и ужасные, и только мне говорил, что я милая и добрая, — она тихо рассмеялась, вспоминая его шутки на эту тему, но потом сникла. — Джеймс хотел стать врачом, и совершал отличные успехи в обучении. Это он научил меня травничеству, чтобы я могла оказывать первую помощь. Он вообще научил меня многому. В особенности, что мужчина может искренне любить женщину, по-доброму, окружая заботой и лаской. Так, что хотелось возвращать ему эти чувства во сто крат больше. Он показал мне, что жизнь в любви и поддержке стоит того, чтобы жить, — Ренестре горько улыбнулась, наклоняя голову. — И я так думала. Но мир жесток и безразличен к счастью других. Нам не суждено было остаться вместе. Он ушёл как-то в соседнюю деревню врачевать, через лес, где вечером случился набег кочевников-разбойников. Они вырезали целые селения, жестоко и беспощадно. И эту деревню не пощадили. Так я и нашла Джеймса. На растоптанных цветах в траве, с мутным взглядом и кинжалом в виске по самую рукоять. Какое-то время повисло молчание. Девушка не поднимала взгляда, коря себя за то, что всё это вывалила как на духу мужчине, который до этого испугал её до ужаса, а утром едва не побил в ярости. — Моя мать, по рассказам отца, тоже стала юной вдовой, не успев обзавестись детьми, — вдруг нарушил тишину Сан. — Она любила первого мужа и оплакивала его несколько лет. Отец ухаживал за ней три месяца, прежде чем она сдалась ему, а потом полюбила. Не знаю, правда ли это. Отец вот её любил точно, по-волчьи преданно и искренне, — он примолк, что-то обдумывая, прежде, чем сказать. — Ты ведь любила того мужчину, а не просто отвечала на его симпатию? — Любила, — четно ответила Ренестре. — Это была моя первая любовь. Не всё было гладко, но по-другому не бывает. Поэтому моё сердце долго затягивалось после того случая пару лет назад. А ты? — она поднимает голову, вглядываясь в беспристрастное лицо напротив. — Ты влюблялся когда-нибудь? Я не про удовольствие спрашиваю, а про глубокое чувство? Было такое? Наверное, она позволяет себе лишнего, видя что-то мрачное, мелькнувшее в глазах молодого Волка. — Нет, — спокойно отвечает он, не сводя взгляда с пергамента. — Не приходилось испытывать ничего подобного. Не знаю, как можно полюбить неравного тебе по уму и духу. И, прежде чем девушка попыталась что-то отважно возразить на последнее предложение, Сан усмехнулся, откладывая уголь, и насмешливо сказал: — Так, я закончил! А ты? Давай показывай! Меняемся! Ренестре взяла протянутый пергамент, взамен отдавая свой. Её бровь под сильверитом насмешливо приподнялась. Он изобразил её огромной глыбой каких-то нагромождений, словно человек-смола, на которого сбросили гору мусора, и он стал необъятным нечто. Но этому чудищу Сан решил, видимо, придать чего-то женственного, или это была насмешка? Нарисованная Дева Пепла, больше похожая на перебинтованного титана, в руках держала букетик из лесных цветочков. Вокруг неё летали мелкие птички, а на голову он водрузил ей сбоку романтично цветочек, словно бантик прилепил. — Нравится? — усмехнулся коварно Сан. — Я старался. — Я старалась точно больше, — девушка закатила глаза, но этого, конечно же, никто не увидел. И Волк завис, разглядывая свой портрет. На его лице отобразилось что-то странное, удивлённое. Ренестре нарисовала его улыбающимся, с доброй улыбкой и ямочкой на щеке, стараясь придать его облику то доброе очарование, которое на миг проскользнуло сегодня при его впервые добродушной улыбке. Она также изобразила его зачем-то в белой рубашке и с большой фреской в руках. Нарисованный Призрачный Волк — счастливый и довольный — рисовал себе какую-то картину, беззаботно держа фреску. Девушка не могла понять реакцию Сана сейчас: почему он так неприлично долго молчит, разглядывая её творческие потуги? — Я же говорила, я та ещё посредственность в рисовании, — отшутилась она, чтобы как-то разрушить казавшуюся ей неловкой тишину. — У меня глаза не такие узкие, — фыркнул деловито Сан, наконец-то поднимая голову. — Разве ты видишь тонкие щели? — съехидничал он. Молодой Волк сделал вид, что относится к их поединку скептически, насмешливо. Но когда он покинул её нишу, то свой портрет зачем-то забрал. И не разрешил грубо скрутить пергамент, на котором был нарисован.

…

Утром пятого дня случается событие. Ренестре сидела практически у Синего купола, в том самом месте, где изначально её с Мэй швырнули в это место кочевники. Она собирала мелкие цветочки гибариса для своих отваров, складывая в лукошко. Как вдруг увидела, как вдалеке из леса выходит мужская фигура, облаченная в шкуры и меховые одеяния, несмотря на то, что ещё было так тепло. Кочевник. Девушке не составило труда узнать эти характерные одеяния. Ренестре подскакивает и, сама не зная почему, вдруг громко орёт, что есть мочи: — Сан! Сан!!! Её голос громогласным эхом звучит по округе, и пара птиц где-то на деревьях испуганно взлетают. — Не ори так, проклятое отродье! — донеслось до её уха раздражённое фырканье. Девушка оглянулась — крепкий, широкоплечий кочевник был уже у самого основания Синего барьера. К её счастью и облегчению, энергетическое поле он пересечь не мог. Ренестре этого ублюдка хорошо запомнила, он убил троих пленных мужчин, перерезав им горло. Её саму он один из первых пнул с дури в живот, так, что она не могла долго подняться. Волосы его были коротко обрезаны, на лице, покрытом брызгами чужой крови, виднелся потекший от пота боевой раскрас: несколько темно-зелёных полосок на щеках и подбородке. Чёрные глаза горели злобой и надменностью, и в устрашающем оскале проглядывалось желание. Желание убивать и причинять кому-то боль. «Проклятый дикарь!» — подумала Ренестре, смотря на него со всем презрением. Только жаль, что он не видел сквозь эту маску. Но, очевидно, прекрасно понял. — Что пялишься, фанатичка? Думала избавиться от нас, сука? — хмыкнул мужчина, являя взору свой жёлтый грязный оскал. — Ничего, скоро свидимся, обряд Подношений уже через пару дней. И ты придешься как нельзя кстати для ритуала жертвоприношения, чтобы почтить наших богов! Обещаю, я буду одним из тех, кто будет сладострастно отрезать от тебя по кусочку плоти с этим проклятым металлом! Должно быть, она заметно дёрнулась, слушая его ужасные речи, потому что кочевник улыбнулся ей, по-животному облизав губы. Его веселило её напряжение, Ренестре же нервировало до дрожи. — Что тебе нужно? И зачем тебе меня пугать, если сам сюда скинул этому Волку? — огрызнулась она, гордо вскидывая голову. — Интересно, он из последних сил держится, чтобы не прирезать тебя? — хмыкнул мужчина. — Ведь хочется ему явно! А нельзя! Нельзя по ритуалу, но сегодня последний день его мучений! — О чём ты? — Ренестре искренне не понимала. Вместо ответа кочевник вдруг просто сплюнул на землю, себе под ноги. — Говорят, ваша сранная Мата Хари очередную землю отхватила на Юге Верлена, новое имение от власти заполучила! Ведьма проклятая! — он снова сплюнул на траву. — Почему благородные мужи не восстанут и не пойдут войском на этот оплот разложения наших устоев? Таких как вы, шальных фанатичек, нужно принудительно кастрировать, вырезать ваши женские органы, чтобы не размножались! Впрочем, разве вы остались женщинами? — хихикнул он. — Вы демоны в разлагающейся плоти! Думаешь, Волк оставит тебя? Злую уродку с извращенными учениями, когда есть свежее юное тело? Ночью ты вернёшься к нам, сука! Ох, как мы ждём, чтобы оторваться в день Подношений! Кровь отлила от лица девушки, она ничегошеньки не понимала, но весь этот смысл сказанных дурных слов ей отчего-то не нравился. Может, она чего-то не знает? — О чём ты толкуешь? — сухо спросила она. — Почему Волк должен меня вышвырнуть, если вы меня подарили, так сказать? — Ещё не подарили! — хмыкнул кочевник, а потом вдруг его рот растянулся в коварной ухмылке. — А, ты не знаешь конечные условия обряда? Ты же, вроде, не с наших земель? — Какие условия? — Ренестре на миг показалось, что ей становится дурно. Она вздрогнула от неожиданности, когда на её плечо легла чужая рука, и цепкие пальцы крепко сжали его даже под сильверитом. — Что здесь происходит? — суровый, ледяной голос Сана прозвучал над её головой. — Зачем ты явился ко мне, Кочевой сын? Дикий мужчина склонился в притворном поклоне, но искренним он не выглядел. — О, могучий Призрачный Волк! Я всего лишь как гонец пришёл напомнить, что сегодня на исходе пятый день! Ночью, когда Красная Луна войдёт во второй круг, мы явимся снова, чтобы ты закончил Выбор, и обряд считался исполненным! Твои дары были нами приняты благосклонно и с восторгом! Мы не останемся в долгу, но, как полагает традиция, ты должен сделать Выбор своего Духа! — Какой выбор? — Ренестре растерянно смотрит на мужчину, а потом на Сана. Тот не двигается и не смотрит на неё, хмуро взирая на варвара перед собой. Лицо кочевника преображается: эмоция от искреннего удивления меняется на нечто тёмное и злорадное. — Благородный Волк не сказал Дочери Мата Хари об условии? — с трудом сдерживая язвительное ликование, вопрошает он. Сан подозрительно не отвечает, поэтому Ренестре с чувством восклицает: — Какое условие? — Хм, — паршивая улыбка на лице кочевника становится ещё шире. — Обряд Обмена на Красную Луну гласит, что люди дают Призрачному Сыну два дара — Разума и Плоти. В течение пяти дней, пока горит багряным светом Красная Луна, он волен познать эти два дара, рассмотреть их, узнать стороны людей, как учений, так и удовольствий. Познать натуру и сложить своё впечатление о нас. И в итоге выбрать то, что придётся по вкусу. Когда Луна на пятый день взойдёт на небосклоне, Призрачный Сын волен оставить себе одного человека, чтобы породниться с нашим племенем. А второго обязан вернуть в руки дарившего, живого и невредимого. Тот дар, который ему не нужен. Это личный выбор каждого Призрачного Сына, но они умны и благородны, им не нужен разум, поэтому они, зачастую, оставляют себе Дар плоти… для размножения. Пальцы Ренестре задрожали, и тело содрогнулось под тяжестью чувств. «Что? Что? Что?!» — лихорадочно шептал ужас, и разум пытался осознать и принять сказанное. Но она отрицала принять смысл слов этого гадкого мужчины. Девушка нервно провела языком по внезапно пересохшим губам, чувствуя, как слёзы готовы были покатиться по её щекам от осознания ситуации. Улыбка кочевника становится ещё слаще и шире в лучах утреннего солнца. — Так что этой ночью в полнолуние, — сладко говорит он, — Обряд Красной Луны завершится. И мы с нетерпением ждём, наш отважный Призрачный Волк, твоего Выбора. И того, кого ты вернёшь нам в наши благородные и честные руки.