8. Обманщица

***Ренестре***

— Да что такое?! — рычит Минги, едва сдерживая раздражение, когда девушка резко пытается выдернуть руку, чтобы отшатнуться куда-то в сторону. — Шарран! — шипит она ему в лицо. — Что? — не поняв, кривится он. — Шарран, ради которого я пошла с тобой! — уже менее резко, но всё также злобно произносит Ренестре, пытаясь успокоить рыдания и придать голосу хоть какую-то твёрдость. — Я не собрала травы для чая! Вон, у дерева эти цветы, дай возьму! Успокаивающая настойка — это единственное, что я сейчас могу себе позволить! В этом ты мне хоть не откажешь?! Минги кривится и таращится исподлобья в её маску. Но кивает, видимо не желая слушать её новые стенания, и решая согласиться на простую просьбу. Ренестре нервно шатается к ближайшему дереву, стремглав собирая нужные цветы в мешочек. Всё ещё всхлипывает, и спина её дрожит. — Пошли! — сквозь зубы бросает она Минги, нетвёрдой походкой направляясь в сторону их ущелья. Там она на эмоциях кидает свои припасы прямо у костра, сцепив зубы заливает воду в котелок, бросая туда собранные травы для отвара. Краем глаза Ренестре неожиданно замечает, как к её голове или спине протягивается рука, но потом замирает в паре миллиметров от её тела. Минги быстро убирает ладонь, отворачиваясь. На секунду девушке показалось, что он хотел участливо похлопать по ней, словно в ободряющем жесте, но быстро передумал. Её внимание отвлекает выросшая перед ними в мерцающих бликах огня сгорбленная фигура. Это Уён, вылезший из палатки, безэмоциональным взглядом смотрит на парочку, явно отмечая какую-то нагнетающую тишину между ними. Но, кажется ему всё равно. — Раз ты вернулся, уйду я к реке, — говорит он сквозь зубы, обращаясь к Минги. — На кой? — кривится тот. — Хочу побыть один, не мешай мне. Призрачный Волк уходит восвояси, даже не взглянув в глаза своему соратнику. — Уён, так нельзя! Хватит нас избегать! — шипит ему в след Минги, но его не слушают, скрываясь за поворотом. На их негромкую перепалку показывается подуставший Хонджун, провожая уходящего сонным взглядом. Но его глаза распахиваются, когда он видит дрожащие руки Ренестре, помешивающей свое варево в котелке. — Что произошло? — юноша осторожно подходит к Минги и тихо вопрошает у него за спиной девушки. Она слышит, как что-то шепчет в ответ Призрачный Сын, склонившись к Джуну. Она чувствует, как тот быстро и протяжно вздыхает, и вздох этот печальный. Хонджун переминается с ноги на ногу, глядя, как Дева Пепла что-то наливает в чашку, принюхивается через сильверит. С грустью смотрит на её поникшие плечи. Он осторожно подходит к ней, намереваясь усесться рядом. — Послушай, это грустно, но… — Не смотри, как я пью! — шипит на него Ренестре, обрывая его слова. Парень дергается неосознанно от её злого тона, на что девушка говорит уже более спокойно, стараясь унять эмоции: — Прости! Я на нервах. Но не смотри, как я пью чай. Мне… неловко, когда кто-то видит мои потуги. Это тяжело, а другим неприятно видеть. — Ах, я не подумал! — Хонджун неловко мнётся, отползая. Видит лишь затылок, как склоняется она, сербая из чашки. А затем из-под слоя сильверита доносится тихий плач. — Ренестре, милая, ну что ты? — тревожно говорит Хонджун, вновь подползая к ней, и опасливо кладя руки на её плечи. Минги неожиданно плюхается рядом, сразу морщась: у него не получилось из-за шины усесться нормально, и в ноге отдаёт жуткой болью. — Я знаю, ты меня ненавидишь, — говорит он, умащиваясь на ягодицах, — но ты должна понимать, что… — мужчина замолкает, потому что ему в руки впихивают чашку с горячим напитком. — На чай, освежает, — сквозь слёзы и сопли пытается сказать Ренестре, дёргая плечами. — На, и ты бери… — она впихивает и Хонджуну чашку, всхлипывая громко во второй раз. — Я хочу сказать… — Минги нервно отхлебывает, паникующее глядя на это чудо в слоях живого металла, не зная, как вообще кого-то утешать, в особенности кого-то женского пола, — что этот мир такой. Не то что жестокий, он безразличный… Тебе не стоит этого слышать, и постарайся не думать. Я бы и не смог ничего сделать в таком состоянии… Он что-то говорит и говорит, а Ренестре не слушает, она изрядно нервничает. Сколько у неё времени?! Не так же много! Она не так хорошо что-то знает об обряде Подношений. Один из стариков в её селении, мудрец-историк с Севера, рассказывал, что сначала они устраивают пляски и танцы, пьют вино и восславляют в диких танцах своих богов. И только в полночь режут своих жертв под свои молебны. Есть ли у неё ещё время? Вроде, не совсем полночь, и кочевье взбиралось по скале только наверх. Будет ли этот час у неё?! Оставалась только призрачная надежда на её дурацкий, самоубийственный план, который и планом-то не назовёшь. Девушка смотрит на уже зевающего Минги и думает, насколько такому огромному телу хватит этой дозы? Он даже не заподозрил на нервах её в лесу, почему она полезла что-то под деревом собирать, если изначально говорила, что шарран растёт у воды. Да, плох Минги в травничестве всяком. А вот маленькие розовые грибы данула, что она сорвала — не ядовитые, нет, но быстро одурманивают и усыпляют. Хватит ли такой дозы, что она сварила в отваре чая, для такого огромного мужчины? И не учует ли он странного запаха? Очевидно, Минги всё же ни капли не разбирался в травах. Он выпивает ещё порцию, а потом отключается прямо на мешках у костра. Рядом слышится тихий звук — это выпадает чашка из рук Хонджуна на землю, а сам парень заваливается на бок, дыхание его учащается, он проваливается в неестественный сон. Ренестре отчаянно паникует. Слишком долго она ждала, пока на этих двоих подействует её снотворное варево. Благо, человеческий юноша не заметил её игру, как она разыграла перед ним, что сербает сама из чашки, а по итогу просто разлила немного отвара на землю. Девушка старается не шуметь, пробираясь мимо первой палатки, но Жаклин крепко спит. Ренестре тихо прокрадывается в самую-самую дальнюю, где Сонхва и Хонджун оставили свой схрон. Она раскрывает коробку, осторожно извлекая мешки с нужной смесью, пересыпает её в свои стеклянные тонкие баночки и аккуратно закрепляет многочисленный порох в виде бомб на поясе. «…нагревание смеси из селитры, серы и древесного угля приводит к сильному взрыву», — всё, что она помнит из старых рассказов. Она не умеет сражаться, значит, нанесёт урон хитростью и подлостью. Иного у неё нет. Главное, быть самой острожной, прихватывая уголь, чтобы он не соприкоснулся с её порохом, который если взорвётся раньше времени, то кому-то придётся собирать её останки в радиусе пятнадцати метров. А дальше, прихватив с собой нож, девушка мчится со всех ног туда, на скалу, надеясь, что успеет, и самое страшное ещё не началось. Гремит гроза, но ливень всё никак не начинается. Поднимается ветер, он вскидывает листья и трепещит ветки. Лес становится поистине жутким и страшным. Сердце отчаянно бьётся в груди, а ноги несутся как полоумные. Но Ренестре вдруг в ужасе семенит и тормозит ступнями по земле, чуть не влетая в выросшее на пути тело. Вначале ей кажется, что из рощи выпрыгнуло демоническое отродье, огромное, сгорбленное, со страшными глазами и оскалившейся пастью. И только когда мужчина распрямляется, она со страхом узнает его. — Как нехорошо. И воровка, и отравительница, — Уён делает шаг на встречу, а Ренестре в ужасе делает шаг назад. Его взгляд невероятно жуткий. Такой тяжёлый, такой… дикий, безучастный. По шее девушки пробежала нервная стайка мурашек, но она, собрав всю волю в кулак, твердо сказала: — Я не отравительница! Минги и Хонджун выпили чая с грибами данула, что просто усыпило их. Они проснутся на утро с раскалывающейся головой, как от выпитого вина! И всё! — она нервно делает очередной шаг назад, тогда как устрашающий мужчина идёт на неё вперед снова. — Мне нужно было их отвлечь, иначе бы они меня не отпустили! Её дыхание сбивается, а лёгкие наполняются огнём, когда сильная рука опускается на её плечо. — И ты украла творение мальчишки Сонхва, да? — Уён сжал пальцы грубо, будто пытаясь с помощью боли заставить её замолчать. Только это уже не сработает с Ренестре. Она дёрнулась в отчаянной попытке уйти из его рук, но тщетно. — Послушай, я непросто так! Там на горе, сейчас идёт кочевье, делая свой Обряд Подношения! Ты знаешь, что это значит?! Они принесут в жертву невинных людей! — девушка, вопреки здравому смыслу, теперь шагает навстречу, практически тараня грудью Волка перед собой. Но он обхватывает теперь две её руки ниже плеча, до боли стискивает и молча таращится в её маску на голове. — Мы видели с Минги их из-за деревьев! — продолжает она, не сдаваясь, вскидывая к нему голову. — И я узнала тех жертв, что они тащат сейчас на заклание. Это женщины! Женщины из моего селения! Хорошие, добрые девушки, ни в чём неповинные! Никому никогда не сделавшие зла! — Возвращаемся в лагерь, — сухо перебивает её Уён, его голос совсем тих, он странно рассматривает лицо перед собой, которое не может видеть. — Возвращаемся, и, возможно, я не расскажу Сану всего. — Нет! — в ужасе восклицает Ренестре, она отчаянно толкается, но чужие руки как стальные прутья, даже на йоту не шелохнулись. — И Минги сказал, что это не наше дело! — со злостью воскликнула она. — Что ничем не помочь! Но я так не могу! Не лезьте вы! Я сама пойду, я сама устрою там бедлам! — Тебе не освободить их, — качает он головой, а затем кивает на её пояс. — Даже с этим. — Тогда я хоть заберу кого-то из этих ублюдков на тот свет, чтобы меньше отродья могло причинить кому-то вред! — в сердцах кричит она, проваливаясь в отравляющие эмоции. — Тогда я подарю тем несчастным быструю смерть, а не долгую и страшную от мучений! Просто пусти меня! Пусти! Пусти меня, умоляю! Мужчина молчит, и хватка его не слабеет. Девушка лишь дергается в его руках под раскаты грома, тщетно брыкаясь. — Пожалуйста, пусти! — уже плачет Ренестре, отчаянно всхлипывает. — Что тебе?! Не будет за мной никто плакать! Уж Сан точно за неделю не привязался! — Не тебе рассуждать о чувствах Волка! — процедил сквозь зубы Уён. Девушка всхлипнула, стараясь сдержаться. Но сдаваться она не намерена. Ренестре вскинула голову, цепляясь за мужчину впереди себя руками. Тот на миг отшатнулся, машинально меняя хватку, его пальцы обхватили её ладони, сжимая до боли, не давая держаться себя за грудки. — Я знаю про твоё горе! — воскликнула она, и Уён тут же замер. На миг растерянный, но потом его взгляд стал невероятно злым и тёмным. — Не смей… — И со мной произойдёт сегодня такое, если я ничего не сделаю! Ренестре смотрит на него раненым зверем, а он не видит. Он лишь слышит её голос, который становится таки измученным, таким несчастным. — Они собираются жестоко убить Лили, мою Лили! — быстро чеканит она, её плечи опускаются, словно на них давить вся тяжесть мира. — Девушку, что слишком хороша для этого мира. Её доброта — это то, что мог услышать даже глухой и увидеть слепой, — Ренестре тяжело вздыхает, сдерживая рвущиеся рыдания. — Я всегда по-доброму ей завидовала. Нет, не со зла, действительно по-доброму: она видела прекрасное даже в мелочах, радуясь жизни как никто другой, умея идти дальше, несмотря на то, что случалось с нашим селением порой. Она была такая живая, радуясь глупостям, когда вот так непринужденно смотрела, как солнце поднимается над блистающими снежными холмами, как распускаются первые весенние цветы. Её надежда помогала мне держаться, когда нелепо умерла моя мать от укуса змеи, — рыдания становятся громче, и их так тяжело удержать внутри себя. — Я любила тайком смотреть на неё исподтишка, рисуя портреты. Её рыжие прелестные волосы… такие мягкие черты лица и солнечный взгляд… И даже печаль в её взгляде была другая, какая-то светлая… Она готова была воспринять от жестокого мира любую подлость, и лишь улыбнуться, не испытывая настоящей ненависти. А я так не могла, быть такой великодушной. Ренестре протяжно выдыхает, не в силах справиться с болью в сердце, её руки отчаянно трясутся. — Понимаешь… Понимаешь? — она задыхалась, всё говоря и говоря без разбора. — Она умела видеть красоту в других, даже тогда, когда человек сам в себе этого не видел! Все же в этом ублюдском мире, во всей этой мышиной возне и суете, во всем этом навозе встречаются иногда поразительно красивые вещи, радующие человеческий глаз, и беда многих в том, что они об этом забыли! Но не Лили! Она и есть то прекрасное, что должно существовать! — Ренестре срывается, и голос её дрожит. — И что теперь? Её жестоко забьет какое-то отродье? От злости?! В назидание другим?! От своего варварства?! Разве это справедливо?! Как мне потом жить, представляя каждую ночь, а что же там произошло?! Сколько этот день потом будет сниться мне в кошмарах?! Ренестре отступила ещё на шаг назад, выплеснув это всё. Руки её дрожали, разум блуждал в полутьме, и внимание не фокусировалось на чем-то одном. Она вдруг смутно сообразила, что её давно не держат за плечи. Девушка вскинула голову, смотря в лицо замершего молодого мужчины, взгляд его был нечитаем. — Пожалуйста, просто пусти меня вперёд, я попытаюсь, — тихо сказала она, чувствуя, как мышцы сводят от накатившего страха. Уён смотрел на неё ещё какой-то миг. Его пухлые губы сжались в тонкую полоску. Его молчание звучало для неё как приговор. — Пропусти! — Нет. Ренестре выдохнула тяжело, снова отшагивая назад. — Да почему?! — крикнула она, но сразу замолкала, потому что рука Уёна вдруг взлетела к застежкам на жилетке тулупа, мгновенно снимая с себя верхнюю одежду. А потом парень потянулся к брюкам, махом сдирая с себя и остальную одежду. Девушка нервно выдохнула, поражённая, когда он выпрямился перед ней абсолютно обнажённый. — Потому что вместе пойдём за твоим лучиком света, — сказал он, и в миг обратился. Огромнейший рыжий волк, с неё саму ростом, рухнул на четыре лапы, выпрямляясь и разгибая сильную спину. Ренестре от неожиданности вскрикнула в благоговейном страхе, рухнув на ягодицы, и затравленно уставилась на величественную тварь, подходившую к ней. Но глаза, глаза она узнавала. Всё тот же злой и отрешённый взгляд. Однако теперь в нём загорелось что-то новое. Ярость и стремление. Стремление помочь. «Запрыгивай, давай. И держись за шерсть крепче», — вдруг ясно прозвучало в её голове. Будто он мысли ей в черепушку послал. Что в целом, наверное, так и было. Ренестре не смогла сдержать нервного выдоха-улыбки, полного отчаянной радости и панического облегчения. Её пальцы потянулись вверх, хватаясь за длинную шерсть. Оседлать огромнейшего Волка было так странно, особенно, когда на тебе пара кило сильверита. Она даже закричала в первую секунду, когда Уён рванул с места, что земля под лапами вздыбилась. Они мчались как ветер. Как шальной, сумасшедший ветер. Туда, на гору, навстречу страшной судьбе. Одна только мысль звучала колоколом в голове Ренестре: «Лишь бы успеть! Лишь бы успеть!»

*** Сан***

Они бежали неспешно по лесу, перепрыгивая кочки и камни. Больше ребячество, чем истинная охота. Они наслаждались. Свободой, ветром. Друг другом. Красотой ночи. — Ты улыбнулся, я видел! — вдруг донёсся рядом голос Юнхо, когда их группа по уступам быстро проскочила небольшую реку. — Тебе показалось, ветер в рот залетел, — хмыкнул Сан. — Белый Волк прав, верно подметил — ты будто ожил! — Чонхо промчался рядом. — Загадочная дева вес-с-с-сёлая, да? — усмехнулся Ёсан, огибая огромное дерево. — Почему именно её ос-с-ставил? — Не знаю, — Сан пожал плечами. — Она другая какая-то была, не как та глупая самка. Добрая, что ли… Да, неглупая, смышлёная, забавная. Не поднялась бы рука избавиться, отдать на растерзание кочевью. Забили бы, она им много сгоряча наговорила. Язык бывает острый порой, хоть контролировать старается. — По ней не с-с-скажешь, тряс-с-с-лась как ос-с-синовый лис-с-с-т, — прошипел Ёсан. — А с нами-то не испугаешься? Рожи вы наши злые видели? — рассмеялся Чонхо. — Но она действительно не похожа на этих крикливых Дочерей Мата Хари, — заметил Юнхо. — Не такая буйная. Хотя мы о них толком ничего не знаем, мы, что… в города выбираемся в последние годы? После той бойни в нашем селении расселились мы что-то, старья не стало, а мы пар не ищем. Один Чонхо за всех отдувается! — хмыкнул Белый Волк, а затем протяжно глянул на Сана. — Ты точно не пожалеешь, что избавился от женщины, которая могла понести? Которая утоляла нашу природу, наш зов плоти? Ты не отрицай, это важно! Сан нахмурил чёрные брови. — Я справлюсь, мой дух сильнее плоти! — процедил он сквозь зубы. Юнхо лишь закатил глаза на эти пафосные речи. Волчью природу он не видел смысла отрицать, как и исконно мужскую. Хотя… сам не стремился выходить в города. Ненавидел он это… людскую цивилизацию, столь чуждую ему. — Но с ней действительно что-то не так, — вдруг тихо шепнул ему Сонхва, поравнявшись рядом. — О чём ты? — тут же вопросил его Призрачный Волк, переведя взгляд на разукрашенное боевым раскрасом красивое лицо их колдуна. — Не понимаю точно, — Сонхва замялся на миг, сам не зная, что его так смущает. — Я вижу ауры людей, они не такие как у нас — более хаотичные, дерганные, от голубого до тёмно-синего… В её же нечто иное. Фиолетовое, цвета аметиста… я редко такое видывал… И не знаю, что это значит. Будто она из другого мира, — хмыкнул он. — Всегда любил фиолетовый, мой любимый цвет, — мрачно сыронизировал Сан. Молодой Колдун посмотрел на него внимательно, чуть приподнимая свою кустистую бровь. — С Хонджуном мы много разговаривали, — сказал он. — Я знаю о нём практически всё, как и он обо мне. Мы как родные души, не кровные, а братья по духу. И если ты оставляешь себе женщину как друга, что ты знаешь о ней? Волк поджал губу, морща нос. А ведь он ничего толком не знает. Впрочем, и сам не рассказывал о себе уж так много. — Что ты знаешь о её горе? — продолжал Сонхва. — Почему она надела этот костюм и приняла эту религию? Какие увечья нанесли ей человеческие мужья? — Я не спрашивал, — покачал головой Сан. — Неделя — не тот срок, чтобы с таким лезть в душу. Сонхва едва заметно покачал головой, будто коря его в сухости к остальным. Они ведь действительно давно не виделись после старой ссоры. Душевные раны и злость Сана утихали и заживали так долго, делая его каким-то чёрствым и отрешенным. Он избегал друзей детства. А нужно ли было? Время, что ли, пришло — то время, чтобы забыть прошлое и вдохнуть в грудь новую жизнь? Ведь именно сейчас, быстро мчась по лесу, Призрачный Волк вдруг ощутил впервые давно позабытую эмоцию — ребяческую радость, удовольствие от простых щенячьих забав. Но мысли Сана также устремились к этому странному созданию, закованному в несуразный сильверит. Ренестре… Неужели он так быстро привык к этой Ветоши? Не то чтобы она стала представлять для него какую-то ценность, но… Лишиться её было бы неприятно. Волк даже сам не знал, почему. Вот бывает так: есть в хозяйстве вещь совершенно бесполезная — вроде бы, только лежит и место занимает. И по уму надо бы выбросить, а рука отчего-то не поднимается. Неизвестно по какой причине, но не поднимается и всё. С Девой Пепла была та же история — чего-то хотелось её при себе оставить, а с какой целью — хрен поймёшь… И что ему теперь с ней делать? Прогнать Несуразную Мелочь в лес он уже теперь точно не мог, отдать другим людям опасно и жестоко, а отпустить не имелось возможности. Сама Дева Пепла, кстати, даже не спрашивала, что с ней дальше будет. Похоже, она свято верила, что весь мир к ней враждебен, и только под боком у Волка безопасно. Что ж… Пожалуй, впервые это являлось полноценной правдой. Но ведь приятно было слышать её голос, это щебетание и забавный юморок. Эти своеобразные истории, не лишенные очарования. Вслушиваться в это недовольное бурчание, если её что-то смущало. Голос Ветоши действительно был приятным — мелодичным, звонким, живым. И запах тела под сильверитом таким нежным, таким чувственным… Неправильные, постыдные и одновременно странные мысли лезли в голову Сана. А может ли у них что-то получиться? Если рано или поздно со временем он сдатся зову плоти? Не забоится ли она его? Может ли оскверненная Дева Пепла снова дать своё тело мужчине, если поверит ему душой? Явит ли ему свои шрамы? И что он там увидит? Они же не обязательно все поголовно изуродованы полностью? Что если её увечья не оттолкнут его? Что если он спокойно может прикоснуться к любому страшному ожогу, изуродованному лицу? Сан то был уверен, что сможет. А сможет ли Ренестре настолько привыкнуть к нему, чтобы довериться и открыться, добровольно стащив свою живую тюрьму на теле? Волк в ужасе мотнул лохматой головой, тряся дредами. О чём он только думает, пошлое, развратное создание?! Ну что за мысли? Он друга себе оставил, а не замену белокурой самке. Его думы прерывает страшнейший грохот вдалеке. Словно все частицы воздуха разом завибрировали и вспыхнули. Оглушительный звук ударил стеной где-то вдалеке и заставил весь лес содрогнуться. Призрачные Сыновья остановились как вкопанные, ошарашено разворачиваясь назад, глядя поверх деревьев, откуда с истошными криками вылетали птицы. Серия из нескольких взрывов прогремела со стороны скалы, поднимая столп дыма и пыли высоко в небе. — Туда должны были уйти кочевники! — воскликнул пораженный Чонхо. — Эти взрывы… это… — Юнхо сделал шаг вперёд, во всю тараща свои большие глаза. А затем резко развернулся, в упор смотря на их колдуна. Лицо Сонхва побледнело. Он понял, что только одно могло сотворить подобное без их силы. То, что недавно демонстрировал всем Хонджун. — В лагерь! — сию же секунду скомандовал он. Они неслись быстрее ветра, подгоняемые нехорошими мыслями. Их опасения подтвердились, когда они увидели сонных, с трудом разлепляющих глаза Хонджуна и Минги. — Что… что произошло? — с трудом проговорил человеческий юноша, которого тормошил за плечо Сонхва. Зато Минги быстро распахнул свои очи, в которых тут же прояснилось сознание. — Девчонка в бинтах! — зарычал он. — Опоила нас! — Что? Где Ренестре?! Где Дева Пепла?! — Сан бросился из угла в угол по лагерю, но её не было. Как и Уёна. Как и чудовищной смеси Хонджуна в схроне, когда они проверили содержимое. А затем Минги рассказал, что увидели они в лесу, как плакала Дочь Мата Хари, умоляя спасти пленниц. — Значит, она усыпила нас и отправилась с моим творением туда одна?! — в ужасе воскликнул Хонджун. — Она хоть знает, на что эта смесь способна?! — Судя по случившемуся и прозвучавшим звукам — уже знает, — холодно отчеканил Сонхва, вглядываясь в дымку далеко в небе. — И Уёна нет…. Это плохо. Очень плохо… У меня плохое предчувствие… Стой, ты куда?! — прокричал он Сану, который тут же сорвался с места в волчьем обличье и с бешеной скоростью помчался к скале. — Вот же нетерпеливый! — рыкнул Юнхо и стремительно бросился за соратником следом. Остальным не оставалось ничего другого, как последовать за своей стаей. В лагере остался только очнувшийся и пришедший в себя Минги с двумя людьми.

…

Сан мчался лесом, словно умалишенный. Слишком поздно. Она уже добралась явно до кочевья. Что она устроила, дурная?! Как она одна, несуразная Ветошь, негибкая, неуклюжая могла что-то сделать против целого племени?! Всё ради того, чтобы спасти пару самок?! Да, когда-то и он натворил подобное, ринувшись убивать в одиночку толпу сильных мужчин, мстя за отца. Но он могучий Волк! А это слабая женская особь! Чем она думала, дурная?! И почему он сейчас в таком ужасе?! Сан был уверен, что если найдет её живой, то отшлепает её как нерадивого щенка, выбьет всю дурь, скрутит в бараний рог и ногу сломает вдобавок, чтобы не ходила никуда больше! Но всё приближаясь и приближаясь к скале, Волк ощущал, что его чувства сменялись со злости на отчаянную панику, на непонятный липкий страх. Почему он не увидел сразу её нервов? Почему он позволил… Теперь поздно. Но, уверенный, что опоздает, он всё-таки бежал, ударяясь о деревья и скатываясь по склонам леса. Бежал, хоть и боялся увидеть то, что не желает. Растерзанный труп, который бы лицезреть не хотел… То, что они увидели на верху горы, заставило их остановиться, Призрачные Сыновья замерли как вкопанные. Чудовищная смесь Хонджуна сработала на славу — взрывом разнесло в щепки многочисленные палатки, а так же разорвало десяток кочевников. Облако из пыли и удушающего тумана ещё витало в воздухе. Однако другая сторона на скале осталась нетронутая, эти мужчины бы кинулись и добили нарушителя. Но они все лежали мёртвые на земле. Растерзанные, выпотрошенные, с разорванными шеями и вскрытыми грудинами. Конечно, Дева Пепла не могла такое учинить, а вот один из Призрачных Сыновей, Волк, к примеру, очень даже мог. Но взгляд Сана уже в панике устремлён на неподвижное тело посреди побоища, на это характерное одеяние — нагромождение бинтов и пластов сильверита. Да, он увидел Деву Пепла, заваленную на бок в неестественной позе. «Нет! Нет! Нет!», — в ужасе пронеслось в его голове, когда он кинулся вперёд к неподвижной женщине, быстро переворачивая её на спину. Глаза Сана широко раскрылись, когда он увидел длинный клинок, воткнутый под самую рукоять в шею Дочери Мата Хари. Из-под слоя живого металла уже зияла пробоина, а под ней запеклась кровь от смертельного ранения. Никто не выживает с проткнутым горлом. На миг Призрачному Волку стало больно и нехорошо, волоски на затылке предательски встали. Но вдруг, сквозь первую ошалелую эмоцию, его глаза начали быстро бегать по всей мёртвой Деве Пепла. Тело было больше, как-то длиннее и долговязее. — Это не она, другая, — донёсся спокойный голос неподалеку, заставляя всех Призрачный Сыновей повернуть голову. Они быстро увидели его. Уён вышел к ним с абсолютно невозмутимым видом, направляясь к собратьям спокойным шагом. Его руки завязывали на голых бёдрах длинную повязку, закрывая естество, на ноги он уже нацепил чужие сапоги. Только торс его оставался обнажённым, всё говорило о том, что он только недавно вернулся в человеческую форму из волчьей. Лицо его было мокрым и влажным — он умывался, очевидно смывая кровь с зубов. — Ты что натворил, окаянный?! — Юнхо в ужасе кинулся к нему, нависая с высоты своего огромного роста. Он был такой же высоченный, как Минги, только не такой мощный. — Совершал правосудие, — спокойно отозвался Уён, бесстрашно глядя в бешеные глаза напарника. — Правосудие? — оскалился Сонхва. — Ты хоть знаешь, чем это могло закончиться? Если бы не ты перебил их, а они тебя? И пошли бы к нам? Что за бойня? О чём ты думал?! — О чести Волка! — прошипел вдруг Уён как-то злобно, с яростным вызовом. — О чести Призрачных Сыновей, о которой вы позабыли! Скрылись за скорлупой и сидите в своих норах, когда эти бесчинствуют в наших землях! Когда пытаются провести здесь кощунственные обряды, а вы не вмешиваетесь, закрывая на это глаза! — Мы не можем лезть со своим устоями в чужое племя! — оскалился на него Сонхва. — Если бы так всё было просто! Но в итоге с каждыми стычками нас становилось меньше! Когда ты это уже поймёшь! — А я не хочу понимать! — огрызнулся злобно Уён. — У меня есть сила сопротивляться, и я сопротивляюсь тому, что считаю злом! — Глупое дитя! — покачал головой Сонхва. — Худой мир всегда лучше доброй ссоры, в нашем случае, бесполезной войны! Что вы тут устроили?! Где-то недалеко послышался писк, в одном из шатров. — Живые? — Ёсан первый двинулся в сторону на звук, но Уён внезапно преградил ему путь, моментально встав перед зеленоволосым соратником. — Там пленные, которых я освободил. Женщины, пять человек, — сухо сказа он. — И сейчас мы решим, что с ними делать. Спокойно решим. Ёсан всё равно толкнул его плечом, скользнув к палатке. Он резко отдернул полотнище входа, заглядывая внутрь, а к нему моментально присоединился Юнхо. Их глаза увидели в глубине шатра прижавшихся друг к другу четыре взрослых тела и одно совсем небольшое, едва видное в темноте. Молодые женщины, а скорее юные девушки запричитали, испуганно вжимаясь руками между собой. И лишь одна, рыжеволосая и веснушчатая, которая, казалось, вот-вот потеряет сознание от слабости, пропищала: — Пожалуйста! Не трогайте остальных, если нужно закончить, я по-прежнему исполню ваш ритуал! Молодые мужчины уставились на неё удивлённо, рассматривая окровавленное одеяние говорившей — очевидно, ей резали плечо, а сейчас там была тугая, но неумелая перевязка. Уён развернулся к оставшимся — Чонхо, Сонхва и Сану. — Троих бедняжек эти твари хотели принести в жертву своим проклятым божкам! — процедил он сквозь зубы. — Четвёртую растянули как собаку на земле, распяв по рукам и ногам, чтобы опосля каждое отродье насиловало жертву по очереди шутки ради! Эти ублюдки даже людьми не могут называться, а вы говорите, чтобы я остался в стороне, когда девчонок вот так… хотели вот… — он запнулся, пытаясь побороть жуткую ярость, клокочущую в груди, а затем злобно выплюнул: — А смелость и железные яйца в итоге оказались только у одного — у рыдающей Девы Пепла, которая готова была жизнь отдать, чтобы не допустить жестокой смерти других! Сан быстро стрелял глазами из стороны в сторону, но не видел ничего знакомого, никаких других лохмотьев среди многочисленных разорванных и убитых тел повсюду. — Где она? — сквозь зубы прошипел он. — Где Ренестре?! Он дёрнулся, но Уён неожиданно остановил его, не пустил вперёд для рывка, положив руку на грудь соратника. — Она жива, но подожди, вначале поговорим, — покачал головой Рыжий Волк. — О чём?! — оскалился Сан. — Что вы тут натворили?! — Спасли пару невинных жизней, уничтожив множество жалких сорняков — вот что! — прошипел ему в ответ Уён. — Успокоились оба! — осадил их громогласно Сонхва, видя, что два Волка вот-вот могут вцепиться друг в друга на нервах. — Уён! Что произошло? Расскажи вкратце. Рыжий Волк раздражённо качнул патлатой головой; казалось, он только недавно отошёл от адреналина жуткого сражения, и ему ещё тяжело было контролировать свои возбуждённые эмоции. — Да что рассказывать? — хмыкнул он. — Я помчался за этой Ренестре, когда обнаружил, что она усыпила двоих в лагере, прикарманив жуткое оружие вашего Хонджуна! И даже готов был её вернуть, скрутив в бараний рог. Но её наивные речи, такие глупые, но такие искренние… они… они пробудили что-то во мне, — Уён мотнул головой, смотря в сторону. — И мы отправились сюда, спасать несчастных девиц с её деревни. И да, то, что сотворил Хонджун… оно чудовищно! Оно разорвало воздух! Земля тряслась так сильно, что меня сбило с ног, и, падая, я ударился головой, на миг потеряв ориентацию в пространстве. Чувствуя себя дезориентированным и оглушенным, с трудом поднялся с земли, пытаясь вернуть ясность мыслям. В ушах раздавался пронзительный, болезненный звон, перекрывающий все остальные звуки. Только потом я увидел, как на меня бегут оставшиеся в живых разбойники, а кто-то напал на Деву Пепла, полоснув её кривой саблей. — Она ранена? Где она?! — тут же воскликнул Сан, дергаясь, но Уён вновь удержал его за плечо. — Подожди! — прошипел он. — Ранена, но жива, выкарабкается, просто отдыхает сейчас, дай закончить! — рыкнул он на нервничающего Призрачного Волка. Чуть справившись с эмоциями, Уён злобно продолжил: — Мне пришлось заканчивать начатое зубами и когтями, как видите, — кивнул он на многочисленные трупы кочевых. — Других пленных мужчин эти твари уже били, мы пришли поздно, три юнца лежали с перерезанными глотками. А кочевники только приступали к своему обряду, вонзив в первую несчастную девчонку пару игл. К счастью, её рука оправится и сможет двигаться. Видели вы бы глаза этих несчастных! — он оскалился, затем стал нервно нажёвывать нижнюю губу. — Уроды проклятые, нелюди! Они смеялись, видя, как плачут эти лица! Своих же человеческих женщин ради шутки, ради мнимых божков хотели так жестоко… — он дёрнул головой, стараясь унять ярость. На какое-то мгновение повисла напряжённая тишина. Уён пытался справиться с эмоциями, остальные смотрели на него отстранённо во все глаза, осмысляя происходящее. — Это всё нехорошо, — тихо молвил Сонхва, медленно оглядывая поле боя, многочисленные трупы на земле, окрашенной красным цветом кровавых луж. — Нет, — Уён поднял голову и произнёс это так твёрдо, так решительно, словно уже говорил какое-то принятое решение. Сонхва вскинул к нему голову в обрамлении разноцветных перьев, не мигая смотря в решительное лицо молодого Волка. В глазах того горела упрямая воля и несгибаемая сила духа. — Это другой случай, — сказал уверенно Уён тоном, не терпящим возражения. — Тогда была бойня с людьми из замков Юга, частично конунга, что привело к конфликту. Это же — дикое отродье кочевников! Никто не будет за ними рыдать из тех королей, лишь вздохнут облегченно. Эти нелюди и на них набеги совершают! А орудие Хонджуна послужит нам только на руку — ведь это первые творения каких-то чужеземцев с Востока, вот пусть их и ищут! Явно не Призрачные Сыны до такого додумались! Вот и вся простая легенда! Да внезапный огонь сейчас спалит всё остальное, а для других глаз это будет последствиями взрыва! Если вообще кто-то когда-то кинется искать этих ублюдков, если кто-то остался из их кочевого племени! — У нас осталось пять живых свидетелей, — тихо произнёс Чонхо, привлекая к себе внимание. — Женщины, — тут же откликнулся Уён. — И им придётся остаться с нами. — Что? — оскалился Сонхва. — Ты же так легко не отпустишь свидетелей, — хмыкнул Уён. — Тогда простой способ — оставить их с нами. Для остальных — они наше подношение в прошедшем обряде Красной Луны, якобы оставленные в качестве Дара. — Чего?! — воскликнули автоматом и Юнхо, и Ёсан. — Того! — огрызнулся Рыжий Волк. — Их четыре взрослых, нас есть… четверо без пары. — Ты что предлагаешь, с-с-силой их загрбас-с-с-тать? — прошипел Ёсан. — Тебе ли напомнить мой с-с-случай? Что с-с-сделала Дева, что не боялас-с-сь и не желала меня? — Мы ж не звери, — покачал головой Уён, — пусть думают. И мы их спасители. Это же лучшая судьба, чем умереть от пыток кочевья! — Да заткнитесь вы все! — рыкнул Сан так грозно, что остальные невольно вздрогнули от его ужасающего голоса. Рёв Чёрного Волка до сих пор был поистине ужасающим. — Мне сейчас это неинтересно, что с Ренестре?! — Она в голубом грязном шатре, — кивнул Уён, но тут же схватил рванувшего Сана за руку. — Подожди, сперва я должен кое-что тебе рассказать про неё. — Да что ещё?! Отстань! — Это важно! Послушай минуту! Мне кажется, ты не знал! Сан остановился, едва сдерживая рвущуюся злость. Он не понимал таинственного взгляда Уёна, и почему тот так упрямится, не пуская его в шатёр. — Ну что? Говори уже! — рыкнул он Рыжему Волку. — Вначале скажу, что она жить будет, и рана не страшная, чтобы ты не кинулся тут всё крушить, — предупредил его Уён, продолжая свой рассказ. — Деву Пепла ранил один из кочевья, полоснув её саблей в бок. Я видел, как она упала, и тут же убил её нападающего, разломав его череп своими клыками. Но на меня напали остатки, поэтому пришлось отвлечься. Когда же я кинулся к ней, то в ужасе увидел, что этот сранный проклятый сильверит затянулся! Да, он затянулся, поврежденный до этого клинком, а рана на теле под ним осталась открытая, необработанная, кровоточащая! Эта Дева Пепла могла банально умереть от своего же защитного одеяния! Я не мог никак его стащить, оно не стягивалось! Никак! Настоящее колдовское гадство! — оскалился молодой Волк. — Но потом вынырнула одна из шести пленниц — вторая Дева Пепла, — он рывком показал рукой на труп Дочери Мата Хари неподалеку. — Шестая живая пленница? — с сомнением вопросил Сонхва, но ему не ответили. Уён нервно продолжал: — Она кричала, что мне ни в жизнь не снять их священный костюм. Тогда я схватил её за грудки и заставил помочь своей Сестре, ведь она умирает! Эта злобная дура даже сомневалась какое-то время! Она сказала, что они знают и умеют снимать сами живой металл друг с друга, знают нужные колдовские слова. Но она боялась, что мой взор осквернит «святую честь» прокаженной мученицы, если я увижу её нагое тело, и как она обхаживает больную. Я готов был прибить её сразу, но с трудом сдержался, уверив, что действую из добрых побуждений. Что эта юная Дева Пепла пошла сюда, чтобы спасти других женщин, и она более чем достойна сама помощи, у неё благородная душа. Только одна из других пленниц, рыжая Лили смогла задобрить эту суку, уговорить снять проклятый костюм! Только тогда старая карга согласилась! А она была старая, уже недобрая душой! Но всё же укрылась там с ней в шатре с Лили, обрабатывая раны. — Так почему она мертва-то?! — Чонхо нервно всплеснул рукой, указывая на труп женщины в сильверите. Уён шмыгнул носом, хмуря свои редкие брови под отросшими патлами. — Она вышла из шатра подозрительно молчаливая, — загадочно продолжил он. — Я начал расспрашивать, что с Ренестре, будет ли жить? Та ответила, что будет, рана не глубокая, она сможет отправиться, если ей дадут много покоя и времени на выздоровление. Но потом Дочь Мата Хари резко вопросила меня, кто это? Где я взял эту девчонку, в костюме её Сестер? — Что? — переспросил и Сан, и Сонхва синхронно. — Вот и я сперва не понял, — кивнул им Уён. — А она начала шипеть, как змея, брызгая ядом, обвинять в чём-то. В предательстве, во лжи, в святотатстве. Пока я грубо не потребовал объяснить, в чём дело. Тогда старая Дева Пепла сказала, что каждый костюм сильверита уникален, на каждый наносят они специальные руны, освящая обряд по всем правилам. И этот костюм, судя по рунам, принадлежал их Сестре Розе, которая пропала больше трёх недель назад. И вот она сняла его с неизвестной абсолютно девы, не этой Розы. Да, под сильверитом оказалась другая… обычная девчонка. — Что значит обычная? — тихо переспросил Сан. — Дочерьми Мата Хари становятся Мученицы, как она пояснила, — ответил Уён. — Те несчастные, что познали настоящую жестокость насилия, кого изувечили, подвергали пыткам, насмешкам забавы ради. И сама Мата Хари даёт сильверит только тем, кто испытал настоящую боль. Ведь именно боль «очищает» женщин от оков патриархальных мыслей, и только такие женщины достойны принять помощь святой брони. — Уён осекается, секунду думая, как продолжить. — Поэтому эта старая Дева Пепла шипела, что под костюмом оказалась нормальная, неизуродованная дева. Такая не могла никак заслужить сильверит, она не страдала достаточно! Значит, она его украла, как-то чудовищно и хитро присвоила. Сестра Роза, значит, мертва, ибо не могла добровольно отдать свой сильверит! Значит, эта незнакомка такое же отродье. Злая Дочь Мата Хари кричала, что, когда та очнётся, она потребует от неё правду, что случилось с владелицей костюма. А после — её ждет священный суд всех Сестёр Мата Хари. А если я откажусь передать её в лапы их правосудия, то она сейчас вернётся в шатёр и сама перережет глотку обманщице. — Поэтому ты убил её, — сказал Юнхо, останавливаясь над трупом старой Девы Пепла. Его глаза быстро бегали по рукояти кинжала в шее мёртвого трупа. — С ней бы не получилось договориться, — Уён лишь пожал плечами. — К тому же… она так орала, что у меня чуть не лопнула барабанная перепонка. Мне не оставалось ничего другого. Когда она схватила нож с трупа кочевника и кинулась в шатёр прирезать бесчувственную Ренестре, то я на эмоциях вырвал клинок и всадил его ей в горло. Остальные пять девчонок испугались и с воплями забились в другом шатре… Сан практически не слушал дальнейшие слова. Сердце его билось быстро в груди, разрываемое противоречивыми чувствами от всего того, что он услышал. Она обманывала его всё это время! Притворялась несчастной и миром обиженной! Он даже сочувствовал её мнимому какому-то горю! Непонятная самому злость обуяла Призрачного Волка. Сцепив зубы до скрежета, он быстрым шагом полетел к голубому шатру. — Без глупостей! — Уён хотел его предостерегающе остановить, но, на сей раз, Сан отшвырнул его от себя со всей силы, влетая внутрь палатки. Кидаясь к какому-то телу, накрытому огромной шкурой, сдирая её прочь, лишь бы быстрее увидеть эту проклятую обманщицу! И замер, поражённый, нависая над ней. Перед ним лежала абсолютно нормальная, без увечий молодая дева, длинные тёмные волосы её растрепались по всему взмокшему обнажённому телу. Взгляд Волка метнулся по перевязанной ране на боку, а потом на перемотанной молодой груди, тяжело вздымающейся. Но на гладкой, пусть и потной и грязной коже, не было никаких жутких шрамов, никаких страшных ожогов. На лице — и нос присутствовал, и губы были на месте, что сейчас были плотно сжаты в горячке. С каждой секундой её разглядывания лютая злость Волка куда-то улетучивалась, уступая место чему-то другому, совершенно непонятному. И когда на миг в бреду, она вдруг едва приподняла веки, он увидел кристально чистые голубые глаза, замутнено скользнувшие по его окаменевшему лицу. — Сан… — еле слышно выдохнула она, роняя голову набок без сознания. Её голос что-то сотворил с ним, словно заклинание сплел вокруг сердца, оплетая тяжелыми кандалами. Молодой Волк не понимает, что чувствует. Вроде бы и жутко злится, но почему-то не так и яростно уже. И ему в голову пришла одна мысль от чего-то — это были самые прекрасные глаза на свете, которые он когда-либо видел.