Эпилог

Сегодня Сан проснулся рано, сам не зная чего. Ночью он то и дело открывал глаза от постоянных вставаний Ренестре, но как ни странно, выспался. Волк машинально потянулся, разминая тело, а затем почувствовал, как с его ног что-то спрыгнуло. — Кыш, отсюда! — едва слышно фыркнул он наглецу Пабло, понимая, что эта пушистая тварина вновь забралась к ним ночью на кровать. С тех пор, как Сан соорудил новое гигантское ложе для него и Ренестре, этот дикий зверь превратился в какого-то отпетого извращенца. То и дело во время своих постельных игрищ они обнаруживали его, сидящего у кровати и внаглую наблюдающего за их соитием. И как мёдом ему было помазано третьим к ним приходить, а в последнее время, и спать в их ногах. Иногда Волку хотелось придушить Пабло, но его всё время спасала Ренестре, которая лишь посмеивалась с этих «кошачьих шалостей», как она говорила. — Будь тише! — пробурчала вот она сейчас, когда мужчина рыкнул на животину. Сан тут же привстал на локоть, рассматривая свою сонную, спящую возле него Ветошь. Ох, он до сих пор её иногда так называл и не мог себе отказать в этом удовольствии, видя, как злобно вспыхивают её глаза; как надуваются эти губы, которые тут же хочется со смехом искусать, а затем расцеловать до покраснения. Волк смотрит на неё сейчас с нескрываемой нежностью, как мило она подсунула ладонь под голову, как подрагивают ресницы во сне. Такая расслабленная… Голая… Стеснения уже давно не осталось между ними. Больше нет той девчонки, которая скрывала свою дрожь при виде него, спокойно подставляя ему сейчас спину и восхитительные ягодицы. Сан улыбается от своих мыслей. Нежность и пошлость в нём уживаются так легко, что он сам диву даётся. Он смотрит на неё сверху вниз. Как же хочется по-прежнему облапать её всю, занежить, затрогать, заставить стонать, умолять, ластиться в ответ. И он не сдерживается, протягивая свои руки к девичьему телу. Гладит животик, тискает бока, быстро переходит на грудь, сминая её в широких ладонях. Разморенная сном, Ренестре томно вздыхает. — Что ты делаешь? — тихо бурчит она. — А на что это похоже? — Сан склоняется, покусывая мочку её уха. Дыхание девушки учащается. — Перестань, — говорит она, но её тело становится всё податливее, ещё больше выгибаясь под его смелыми ласками. — Ну ты что, Сан? Разбудишь Лилу. — Мы тихо, мы очень тихо, — мурлычет он, сам не зная, врёт или нет. — Я соскучился… Из-за них всех нам приходилось сдерживаться. — Ты брал меня всего лишь три дня назад, — сонно бурчит она. — Всего лишь? Целых три дня назад! — бурчит Волк. — Это… — Будь тише… — практически умоляет она его. — А ты не будь такой жестокой, — посмеивается он, целуя её шею. Сан знает, как она обожает такие ласки, когда он дразнит нежную кожу то за ухом, то впадинку, то под подбородком. Он повторяет это снова и снова, с удовольствием слыша первые пошлые стонущие звуки из её горла. Ренестре и сама пугается, закрывая ладонью рот, но для него это как знак — она раскрыла глаза после сна, значит можно мучить без зазрения совести. Сан устраивает её на боку к себе спиной, плотнее вжимаясь в нежное тело. Он поднимает её ногу, ухватив под коленом, и одним движением, ровным, слитным, заполняет собой. От его утренних ласк она уже мокрая и податливая, так что двигаться так легко и так хорошо. Её усиленно сдерживаемые стоны подсказывают ему нужный угол, темп. Ренестре выгибается, а её рука вдруг скользит вниз, ложится на свой лобок, осторожно касается себя, затем скользит чуть ниже, кончиками пальцев касается его члена, заполняющего её. И Ветошь стонет, вздрагивает. Сану самому становится так хорошо от одной только картины, что он наблюдает. Она откидывает голову ему на плечо, томно покусывает губы, растворяясь в своих ощущениях, хаотично ласкает сама себя внизу, помогая. Её быстро накрывает. Волк рычит от одного этого вида, отводит её ногу, раскрывая промежность шире, чтобы рассмотреть всё получше, движется всё глубже и глубже в её лоно, растягивая под себя. У него сводит челюсть только при виде того, как всё влажно поблескивает от её соков. — Моя милая, — шепчет он и резко толкает бёдра, наслаждаясь этим терпким, бесстыдным торжеством плоти. И Ренестре выгибается в пояснице, стиснув ногами, жадно запечатывает его в себе. Ещё пара движений… Волк делает их резкими, сильными, и чувствует, как она выжимает его нутром. Видит, как её встряхивает. Ренестре беззвучно поскуливает, запрокидывает голову и кончает, кончает, бесконечно кончает под ним. Сана прокатывает в ней мягкими глубокими движениями. Она всхлипывает и бормочет что-то снова, и снова. — Са-а-ан…. — она сжимается в последний раз, стискивает его бёдрами, и дрожь пробегает по всему девичьему телу. Её наконец откидывает на смятые простыни ложа, придавливает и выжимает удовольствием. — Самое прекрасное начало утра, — тяжело шепчет он, всё ещё делая пару последних толчков, отводя при этом волосы от её лица. Ему надо видеть её целиком. И от одного только вида сладко подрагивающих губ в удовольствии Сан тяжело задышал, толкаясь в неё всё сильнее. Он уткнулся носом в её затылок, вдыхая потрясающий запах тела — Ренестре пахла так приятно — женщиной и сексом. А с утра эти ленивые ласки казались ему нереальным волшебством. Он быстро кончил следом, заполняя её до краев, и сам устало упал на простыни, сгребая в охапку тёплое тело к себе поближе. Надо же… Раньше соитие ему виделось досадной необходимостью, дурным зовом плоти. А тут… Он каждый раз находится под тягучим маревом блаженства от их близости. Настолько выжат, что сил нет, и настолько жаден, что хоть сейчас готов ещё разок. Он пьян Ренестре. И это сколько он её ещё жалеет, особенно последние пару месяцев. Раньше воздержание не казалось ему чем-то долгим, а после Лилу, когда Жаклин — жена Чонхо — настойчиво и очень требовательно приказала ему не трогать свою жену два месяца, чтобы восстановилось её женское здоровье, Сан, конечно же, безропотно подчинился. Но это время показалось ему сущим испытанием — так долго не получать ласки и разрядки от обожаемой Ренестре. Он ведь любит её, любит по-настоящему, хотя раньше бы рассмеялся от такого сопливого высказывания, и даже бы не понял его значения. Даже их ссоры кажутся пустяками. Да, они всё ещё постоянно спорят: Ренестре упряма и своевольна, не даст собой потакать, но ведь именно это ему в ней и нравится. Он может часами с ней болтать на разные темы, и это никогда не надоедает. Это было так странно… иметь и друга, и любовь в одном лице, но Сан понял, что это именно то, чего ему всегда не хватало. А теперь ему кажется, что ему всегда не хватает его Ренестре. Каждый раз их ночи не теряют острых ощущений. Либо он до сих пор такой влюблённый? Но так и есть — они сплавляются в неразборчивый кокон жара, влажной кожи, скрипа их ложа, стонов и тяжелого дыхания. Не разделить, не расчленить, уже не разобрать, где он, а где она. Казалось, дрожь её экстаза прямо через кожу бьёт его искрами. Всё так неистово правильно и так честно, что он напрочь забывает обо всём. А сейчас они медленно остывают. Тела перестают подрагивать в бешеном удовольствии, дыхание выравнивается. Ренестре же ворчит, когда Сан начинает томно облизывать её влажную от испарины кожу. Она до сих пор не привыкла к этой его волчьей замашке, ворча на него, что он «животное!». Он лишь смеётся, не в силах отказать себе в этом странном удовольствии. Но Ветошь тянется к нему и целует так сладко, так мягко, что Сан закрывает глаза, чтобы почувствовать острее. Безумие какое-то. И как он раньше без неё был?.. Годами ведь… Ничего себе… Сейчас и вспомнить страшно. С ней так хорошо, так спокойно… А ещё жарко, сладко, нежно, грубо, слишком реально, со всеми этими лютыми непристойностями и удовольствием — Ренестре с ним стала ни разу не стеснительная. Да и он с ней… полностью открылся. С ней можно было быть собой. Любым. Не нужно специально строить надменное лицо, можно просто по-весёлому дерзить, ошибаться. Неловко ткнуть коленом, меняя позу, и хлестнуть дредами по лицу, после посмеявшись. И никакие неурядицы не портили все страстные моменты. Сана накатывает вновь в приступе любви и нежности, он разворачивает к себе Ренестре лицом, целует, жмякает, ласкает её всю. Они по-ребячески хихикают, и их возня, очевидно, становится уж слишком громкой. Отчего с соседней комнаты-ниши доносится высокий, хоть и тихий плач. — Ну вот! — ворчит Ренестре. — Разбудили своими действиями! Она пытается с трудом встать, всё ещё разморённая утром, но Сан мягко давит ей на плечи, заставляя упасть обратно на ложе. — Лежи, поспи ещё. Я возьму и укачаю, она ведь не голодная. Я ведь сам всё устроил и нашумел, — улыбается он и склоняется, чтобы нежно поцеловать любимую жену в ообнажённое плечо. — Ну, ладно, — Ренестре зевает и без зазрения совести соглашается, скручиваясь калачиком на кровати. Какая же она соня! Сан быстро оказывается у детской люльки, осторожно беря на руки малышку, укутывая в тёплый мягкий пледик, который сшила им Сара — жена Минги. Он быстро и бесшумно выходит с ребёнком прочь из комнаты, давая его любимой Ветоши доспать в тишине. Сам же решает выйти на улицу, чтобы подышать свежим воздухом. Полугодовалая Лилу в его руках ворочается недолго, принимая позу поудобнее. Лишь побурчала немного для виду, пососала большой пальчик во рту и с ним же задремала. Тепло тела Сана тут же её разморило и снова усыпило. Малышка всегда быстро успокаивалась на его руках, инстинктивно чувствуя сильного отца и его горячую кожу, намного более тёплую, чем у Ренестре. Поэтому засыпать возле такой «печки» было намного приятнее. — Моя маленькая Волчица, — тихо пропел над ней Сан, не сводя нежного и по-отцовски влюблённого взгляда. Никогда он не думал и не подозревал, что в нём способен вызвать такие чувства какой-то комочек. А теперь и жизни без неё не представлял. Когда она только родилась, Сан испытал очень противоречивые чувства. Вначале из-за самого процесса родов. Он, конечно, примерно знал до этого, как рождаются дети, но увидел собственными глазами впервые. Волк получил неизгладимое впечатление, видя, как мучается его Ренестре, как кричит от боли и многочасовых схваток, а потом едва сдерживается в процессе. На миг Сану тогда казалось, что он её теряет, и готов был орать от бешенства, метать и рвать всё на свете! Пока на него не прикрикнула Жаклин, эта добрая и милая женщина Чонхо, заставляя его прийти в себя и успокоиться. Она заверяла, что всё идёт нормально, но Сану в это никак не верилось. Всё, что он мог, это держать за руку дрожащую Ренестре и нежно гладить её по голове, приговаривая какую-то успокаивающую чушь. А это ещё с ними неделю назад родила Лили, рыженькая девчонка. Уён тогда себе места не находил, выл раненым зверем от каждого её вскрика и протяжного стона. Дошло до того, что они с Чонхо силой держали Рыжего Волка, потому что он на эмоциях начал превращаться, выть, чуть ли не орать по-звериному, тем самым, разумеется, перепугав всех женщин что снаружи, что внутри их жилища. Сан ещё подумал, какой же он безумец! Как с катушек из-за родов сорвался, словно его молодую жену там режут и избивают. Посмеялся с его реакции, глупый. А через пару дней вот сам чуть разум не потерял, только увидев гримасы боли на лице Ренестре. А потом ему сообщили, что у него дочь. Не то, чтобы он был прям предвзят, просто не знал, что с ней делать. Привыкший быть грубоватым, знавшим только мужские увлечения, Сан плохо представлял, как вести себя с ребёнком женского пола, из-за чего пребывал в растерянности. А теперь… теперь он не представлял какого-то там сына! Разве может мальчик быть таким милым, так забавно улыбаться, так хохотать с первой плоской шутки и быть очаровательным с двумя зубами? Вот и Сан уже не представлял. Он заурчал, убаюкивая свою красавицу, и уже внутренне ненавидел всех самцов в будущем, посмеющих на неё «не так» посмотреть! Надо воспитать её сильной и бойкой! Чтобы всыпала каждому, кто не так посмотрит на неё! Хотя она такой и вырастет! Разве может быть иначе, если у тебя два упрямых своеобразных родителя? А ещё когда Сан понял, что в Лилу бурлит Призрачная сила, увидев её в отражении розовых дёсен, то пришёл в неописуемый восторг! Это будет самая сильная и красивая Волчица в мире! Ну а пока… Пока следует ему позаботиться о новом селении, которое они строят. Сонхва прав: надо широко думать о будущем, раз они так разрастаются. Пора укрепляться, перестать быть такими дикими, чтобы выживать в дальнейшем. Призрачному Волку было даже непривычно, что сейчас в его доме столько народу. Они решили строить часть домов неподалеку, и у его пещер начали стягивать и заносить все материалы под защитным куполом. Ну и, разумеется, собрали всех самок для защиты. Особенно с малышней и беременными. Скоро срок подойдёт у Харпер — жены Юнхо. А Ренестре с Жаклин уже умеют принимать роды. Натренировались на детях Ёсана, так сказать. Кстати, о гостях в его цитадели-пещере. Выходя на поверхность и укачивая свою малышку в пледе, Сан слышит на подходе тихое певучее нашептывание. И обнаруживает на уступе скалы в это раннее утро лохматого Уёна, укачивающего своего сына Нокса. Волки уставились друг на друга, наигранно скривившись. — Не спится, псина горбатая? — хмыкнул Сан. — И тебе утречка доброго, псина вонючая, — насмешливо оскалился в ответ Уён. — Чего это я вонючий? Уж почище тебя буду точно, ты до этого пару лет назад ходил немытым злобным хряком, несло от тебя знатно! — Когда это было! Я давно красавчик! — фыркнул Уён, но тут же осторожно принялся укачивать пискнувшего на его руках волчонка. — Тш-ш-ш, хороший, всё хорошо! Сан чуть не прыснул со смеху. Бедный его Нокс, с детства прям закалённый — у Уёна тот ещё визгливый голос, даже когда он пытается сделать его милым для малыша. Звучит устрашающе. В какой-то момент оба Волка повернулись и уставились друг на друга. Картина была странная и забавная одновременно: они, сильные и суровые, стоят как два нелепых истукана на скале, синхронно покачивая завернутые комочки в своих больших сильных руках. — На тебя без слёз не взглянешь, — рот Уёна скривился в усмешке. — А молва средь людей ходит, какой суровый чёрный Волк в этих лесах живёт! А он тут в ясли играет. — На себя посмотри, дохляк, — Сан вернул ему язвительную ухмылку. — Надеюсь, сынка твой в мать красотой пойдёт, да поспокойнее будет. — Надеюсь, твоя дочурка тоже в мать пойдёт, нафига ей такая челюсть, как у тебя? — Выёбываешься? — Да. Они не удержались и по-звериному прыснули со смеху со своих тупых шуточек, и это ребячество веселило их душу. Но Волки тут же испуганно забурчали, принявшись укачивать синхронно захныкавших детей. От этого стало ещё смешнее, и они оба воззрились один на одного, с трудом сдерживая громкий ржач. — Ладно, прости за грубость, — тихо сказал Сан, через какое-то время. — Ты ведь за последнее время по-настоящему ожил, стал хорошо выглядеть. Впрочем, как и я. Шутки шутками, семейная жизнь нас сделала лучше. Я рад, что ты отпустил прошлое. — Да уж, — Уён приподнял свёрток с ребёнком к лицу, склонил голову, нежно проведя длинноватым носом с горбинкой по щеке мальчонки. Затем снова выпрямился, уставившись в расцветающее голубым маревом утреннее небо. — Лили вдохнула в меня жизнь, на которую я уже и не надеялся. Вначале она закономерно меня боялась, да и, в целом, как и я её саму. — Ты — её? — перебил его с иронией Сан. — Ах, ты же понимаешь о чём я! — огрызнулся Уён. — Небось, сам такой же был: и хотелось, и кололось, но подступить боязливо было! Тот случай, когда впервые было важно не испугать, а расположить к себе. Да, впервые было важно не похоть удовлетворить, а улыбку ответную увидеть. Да и страшно было сделать что-то не то, показаться грубым, когда в плену пережили те девчонки такое! А тут эти Волчары ходят злые и насупившиеся, — он хмыкнул, явно вспоминая какой-то случай. — Да, тяжело обоим вначале было, привыкая, стараясь подстроиться. Но потом… этот свет в её сердце, эта улыбка, эти мягкие руки и добрая душа растопили чёрную грусть и злость в моей груди. Она заставила меня позабыть о тоске, горе сменилось тягучей отдалённой печалью, а потом и вовсе стало воспоминанием. Захотелось жить дальше и радоваться. Защищать, оберегать её, дарить ответную улыбку. Теперь я смотрю каждое утро, как потягивается сонная Лили, как раскрывает свои чудесные глаза… И счастье наполняет меня снова, — Уён слабо улыбнулся, нежно разглядывая Нокса в своих руках. Сан смотрел на него с каким-то трепетом, вдруг испытав странное единодушие с этим Рыжим Волком. Ведь он практически описал его собственные чувства. Не такие уж они с Уёном были и друзья, чтобы вот так болтать открыто по душам, но Сана вдруг понесло, и он тоже поведал о своих чувствах к Ренестре. Высказываться было так легко, когда что-то заворочалось в душе. Уён слушал его спокойно, иногда кивая головой. — Все Волки такие разные, когда одинокие и злые, — хмыкнул он. — И такие одинаковые, когда влюблённые. Они оба хмыкнули, весело оскалившись. — Ох, фалафа лысого, ну и блевотная милота! — послышался откуда-то снизу низкий баритон. Это подошедший Минги уставился на них снизу вверх и скривился, разглядывая двух крепких Волков, укачивающих младенцев на руках. — На тебя посмотрим, когда свой появится! Явно уже там тоже настрогал! — гаркнул ему Сан с уступа, и тут же вздрогнул, когда от его голоса поёжилась и захныкала Лилу. — Т-с-с, моя хорошая, всё хорошо! — лилейным голосом пропел он, из-за чего Минги перекосило ещё больше. — Я не могу это слышать! — закатил глаза он. — Скорее бы эти ясли уже выросли! — Да ну тебя! — пробурчал Уён. — И так время быстро летит! Вроде только вчера родились, а уже полгода прошло! Эти ножки так быстро растут… — Ага, ага, — хмыкнул Минги. — Того и гляди, Нокс потом будет тайком в пещеры к Лилу лазить, первые поцелуи выпрашивать, и придётся вам их поженить! — Пфу! Пфу на тебя! Что за слова?! — тут же оскалился Сан. И до смешного нервно отшатнулся от Уёна, отворачивая от него сверток с ребёнком. — Чтобы к моей красавице, чёрненькой волчице кто-то подошёл? На мою кровиночку посмотрел похотливо?! Да я… — Что ты?! Что? А?! — оскалился на него в ответ Уён, отворачивая своего Нокса в сторону на всякий случай. — Да никто к тебе и не подпустит никого! Мой Нокс будет гарем всяких самочек иметь, а не одну с безумным папашкой в придачу! Даже не думай! — Да кому ты всрался, носатый! — На себя посмотри, дырявые щёки! Минги едва сдержался, чтобы не расхохотаться от этой сцены. Ему казалось, что это только человеческие самки помешаны на своём потомстве. Ан нет, волчьи инстинкты со своими стаями ещё похлеще будут. И остановил их от перебранки только плач собственной малышни.

…

Чуть позже Сан и Уён спустились в сторожку в лесу за барьером, оставив детей Ренестре и Лили. Они отправились на стройку. Да, задумали дело они сложное и очень долгое. Решали всем советом. Началось всё с того, что в их леса вернулись другие Призрачные Сыновья, те бывшие юнцы, что откололись когда-то при резне много лет назад. Они предложили воссоединиться и образовать своё крепкое племя, потому что по одиночке вымрут они достаточно быстро. Сану не хотелось этого, привыкшему к затворничеству. Да и чтобы нечто новое мешало их уединению с Ренестре, ведь, по его мнению, им было так хорошо и одним. Да, эти новые ребята были неплохими. Молодой Волк Бан Чан привёл своих семерых друзей, таких же Призрачных Сыновей с разными способностями. Затем с Востока пришёл колдун Субин с четырьмя юнцами. Все они хотели объединения, чтобы выжить. — Люди разрастаются и разрастаются, — твердил им последний, этот высоченный темноволосый Субин. — И наука их растёт, и оружия становятся страшнее. Когда-нибудь они найдут способ побороть наши барьеры, и так как нас мало, выкосят нас очень быстро. — Ты прав, собрат мой по духу, — кивал ему Сонхва. — Пора нам прекратить всем разъединяться и быть отшельникам. Пора собираться и строить огромную деревню, а точнее цитадель, как у людей. Строить стены как у них: большие, огромные, неприступные, чтобы были гарантом, если когда-то падёт часть барьера при смерти одного из нас. — Строить замки как у проклятых людей? — зашипели тогда Юнхо и Сан практически одновременно. — Им не пройти сквозь нашу силу! — Наша сила исчезнет, если нас вдруг не станет, это брешь! — возразил ему рыжеволосый Бан Чан. — Поэтому и я за то, чтобы начать строить свою маленькую империю, как и люди. В этом они правы, возводя неприступные стены. — Вас мало! — кивал Хонджун. — Это называется — вымирание! А сейчас дела пойдут лучше! У вас появились жёны. Это хорошо! Потому что, если вы не восстановите численность, то исчезнете бесславно и быстро! Но я, как простой человек, знаю, как быстро развивается мой род. Они рано или поздно придумают новое оружие. И мирная, лёгкая жизнь в этих лесах может закончиться! К тому же мы и так подвергаем новые обряды неуважению, лишь торгуя с ними! А теперь, когда ваши жены родили, вы должны думать, как в будущем защитить свои семьи, как дать оплот и возможный отпор! — Он прав, мы должны построить великолепное селение с защитой! — кивнул Сонхва. — Наша сила не вечна, мы должны защищать её — в наших детях. На это даже Сану возразить было нечего. Он понимал это хорошо, что нужно жить дальше и возрождать общины. Да и… Ренестре не должна жить в изоляции. Волк понимал, что его натура такая, но многие стремятся к обществу, к общению, развивать себя с другими и учить чего-то остальных. Он видел, как счастлива была Ренестре, когда встречала своих подруг, они не могли насытиться общением друг с другом. Порой это задевало что-то в душе Сана, он ревновал свою женщину к подругам, ведь её внимание распылялось не только на него. Но сам понимал, как это глупо. Ведь он хотел видеть только улыбку на её лице. Так они и приняли решение — строить новой общиной дома и стены. Работали вот уже месяц, не покладая рук, лишь меняясь каждый день. Большинство охраняли новый выводок ребятни. У Сана и Уёна только полгода назад родились первенцы, изо дня на день должна разродиться Харпер у Юнхо. Минги сообщил, что его Сара только вот понесла. У Чонхо уже третий сын подрастал. У Ёсана с Фиби близнецы начали ходить, вслед за старшим братом, первым малышом от какого-то кочевника, которого их Змей благородно усыновил и смог принять сердцем. Да и некоторые новые Призрачные Сыновья привели нескольких женщин. В общем, некогда тихий-тихий лес ожил и наполнился гулом, молодняком, маленькими ножками, о которых Сонхва и требовал позаботиться. И как бы не хотелось, это было абсолютно верное решение. И вот сегодня с утра Минги показал им второй дом у речки на юге, на который они уже разложили фундамент и вставили каркас. — А вы неплохо за день управились с Чонхо и Юнхо, — присвистнул Уён, рассматривая их работу. — А то, они сильные ребята, — кивнул недалеко стоящий Сонхва. — Пока все вместе не можем скопом работать, кто-то из мужчин будет оставаться с женщинами и новым потомством. Вчера вам отдых дали Минги, Чонхо и Юнхо, сегодня их очередь отдыхать, время с женами проводить. — Ага, время проводить… новых детей заделывать! — хмыкнул Хонджун, стругающий неподалёку новый чан для купальни. — Слышал весь лес вчера, как Санни с Уёном отдыхать пошли, «сил набираться»! А потом жалуются, что дети спать не дают. Ещё бы, поспишь тут под такие звуки! Уён, казалось, даже покраснел, но не Сан, который насмешливо вскинул бровь. — Завидовать нехорошо, коротышка, — хмыкнул он развесело человеку. — И подслушивать тоже. — Кто ж тут подслушивал, когда вы на всю округу вжимали их так в лож… — Джун! — оборвал его резко твёрдым голосом Сонхва. — Потише. — Что «потише»? — ехидно буркнул тот. — Они шумят, а мы потише? — Джун! — снова осёк его колдун, а потом многозначительно кивнул в сторону. Хонджун сначала непонимающе уставился направо, куда указывал его друг, а потом скривился. Парнишка тихо указал пальцем в сторону большого срубленного дерева, лежавшего неподалёку, и Сонхва ему кивком подтвердил. Как по команде, оттуда неловко выглянула макушка, и так же быстро исчезла. — Вылезай, Милена, мы видели твою шевелюру, — спокойно и громко сказал Сонхва, — ты не умеешь прятаться. — Здесь никого нет, — раздалось из-за дерева. — У нас слуховые галлюцинации? — хмыкнул Хонджун. — Да, ты плохо чистишь уши, — прозвучал оттуда же тонкий голос. — Вылеза-а-ай! — Я работаю с деревом! — Ну всё, Миленка! — Хонджун со смешком бросился рысью к гигантскому бревну. Раздался вопль: девчонка попыталась быстренько удрать, однако её уже мёртвой хваткой схватили за шиворот. Хонджун, несмотря на невысокий рост и нежное телосложение, резко подкинул её практически в воздух и, поймав, поставил на ноги перед всеми. — Ай, дядя Джун, ну чего ты такой грубый! — пробурчала Милена, но тут же сникла немного, когда на неё уставилась пара мужских очей. Сан давненько не видел эту девчонку. Ей уже скоро пятнадцатая весна пойдёт, она значительно вытянулась и стала видной красавицей. На неё уже засмотрелся молодой шестнадцатилетний Чонин, ставленник Бан Чана, чем чуть не довёл до истерики ревнивого собственника Хонджуна. Он готов был побить мальчонку за один только взгляд, это было даже смешно, они были одного роста, несмотря на разницу в возрасте. Но отдавать свою кровиночку на «любовные шашни» — уму непостижимо! Сонхва к половому созреванию относился более философски, но что-то тоже особо не оценил взгляды на свою девочку. Папами она их не называла, уже была большой для этого, поэтому в их общине возникли «дядя Сонхва» и «дядя Хонджун», что вначале изрядно смешило остальных. Влияние этих двоих закадычных друзей на девчонку хорошо чувствовалось. Она росла такой же чуть странноватой, жадной до знаний и сообразительной. И интересы у неё были не девичьи — ни шитья, ни готовки, уж тем более уборки. Милена всё что-то сооружала, придумывала, строила. На пару с Хонджуном вот придумали новый плуг, что облегчал обработку земли. Сотворили они ещё какое-то загадочное сооружение, что стиркой занималось якобы само. В общем, те ещё затворники. С Хонджуном девчонка была открытая и бесшабашная, Сонхва же она до сих пор немного побаивалась, точнее относилась к нему более уважительно, хотя ни разу он на неё руку не поднял, голоса не повысил. Но их колдун был такой — просто смотрел на тебя не мигая, и от его пристального взгляда мурашки шли по хребту, и ты сам не понимал почему. Что-то было потустороннее в его взгляде, не зря ж — колдун! — Что ты здесь делаешь, дитя? Подслушивать нехорошо, — спокойно сказал Сонхва, разглядывая переминающуюся с ноги на ногу девчонку. — Я помочь пришла! — невозмутимо ответила Милена, вскидывая на него свои большие прекрасные очи. — Я рамы могу сделать к окнам хорошие, резьбу на сундуках и дверях, меня Ёсан научил, помочь много могу. — Вот, кстати, о Ёсане! — Сонхва сложил руки на груди, глядя хмуро на свою воспитанницу, — разве ты не должна была помочь — присмотреть за их детворой? — С ними Жаклин осталась! И её дети рядом! — Жаклин постоянно с ними помогает, помоги и ты ей! — Ну не хочу я за малявками смотреть! Мне это не нравится! — огрызнулась Милена. — Они не мои, я не просила других мне кукол рожать, чтобы с ними сидеть, это их заботы! Не мои! — Потише, юная кровь, — сурово молвил колдун, и девчонка злобно спешилась под его взглядом. — Тут много чего кому не нравится. Но делаем друг для друга. Так устроена наша община — быть опорой, помогать, вместе созидать! — Так я что увиливаю от работы?! — обиженно надулась она. — Я же пришла помогать, я с отделкой столько могу помочь, я умею! А ты не даёшь! Ты предвзят ко мне, только потому, что я девчонка! А раз девчонка — то только сиделка, нянька, да? — чуть ли не плача пропищала она. Её названный родитель нахмурился, Минги присвистнул, Сан и Уён насмешливо подняли брови. — Кто-то переобщался с Хонджуном, узнаю этот норов, — вздохнул Сонхва, смотря на эту упрямую бестию. — Но ведь она права! — усмехнулся Хонджун. — Я в детстве тоже ненавидел, когда родители пытались на меня скинуть младшего брата! Они забирали моё время, хотя сами родили этого малыша, так почему я должен быть страдать? — Хорошее у вас понимание семьи! — фыркнул Уён. — Нормальное! — оскалился ему Джун. Мелкий и субтильный, но никого из Призрачных Сыновей он не боялся, словно был ровня им. — Она ведь помощь и предлагает, только другую! И она из другого теста, сами видите! Не её это стезя — быть хранительницей очага! Она свободная духом и нравом! Её душа тяготеет к науке и труду, и это нормально — быть иным! — Из тебя бы вышла отличная Дева Пепла! — хмыкнул ему Сан. — Ох, всё! Прекратите! — всплеснул рукой Сонхва. — Хочет работать как мы — будет работать наравне! Хонджун, ты тогда отвечаешь за качество её работы и несёшь за это ответственность! Тот невольно скривил губы, но всё же наигранно улыбнулся. — Конечно! — покорно кивнул он. — Ура! Ура! — Милена практически повисла на его шее, чмокая щечку. — Дядя Джун самый лучший! Молодой парень довольно захихикал, и послал Сонхва ехидный взгляд. Мол, смотри, меня она любит больше. Тот в ответ лишь закатил глаза. — Кстати, Милена, — Сонхва потёр переносицу, устав от этих воплей. — Ты Ёсана хотя бы видела? Как он? Как его спина? Он вчера столько брёвен перетаскал на горбу, разогнуться не мог к ночи. — Та он же змей, у него все хрящи гибкие, срастутся, — посмеялся со своего рабочего места Минги, уже разбирая одну кладку. — Тебе бы такие иметь, женушка у тебя ух какая боевая, любит в ежовых рукавицах держать, даже такого увальня! — хохотнул Уён. — А мне может это нравиться? — коварно улыбнулся Минги, зачем-то облизывая губу. По поляне пронесся низкий мужской гогот Призрачных Сыновей, они пошло заулюлюкали на Минги. — Фу! Как вам не стыдно! Не слушай их! — фыркнул Хонджун, прикрывая Милене уши своими ладонями. И чтобы отвлечь быстро спросил: — Так что там с Ёсаном? — Да всё с ним нормально! — буркнула девчонка, закатывая глаза. — Такая же приторная слащавая любовь в том домике! Зашла с утра, там Фиби верещит «паук! паук!» как потерпевшая с малюсенького членистоногого. А Ёсан так романтично перед ней его берёт и сжирает с довольной улыбкой! А она ему с таким умилением «мой спаситель!», и они слащаво целуются! Фу, бе, кошмар! — Милена во всю изображает рыгающие звуки. — Постоянно так, Ёсан все время то паука, то муху, то и сверчка сжирает перед ней, ведь она боится всяких насекомых и букашек! — Он Змей, чего эти пресмыкающиеся только не жрут! — хмыкнул Сан. — Ох, да! — скривился Минги. — Тоже помню, как Ёсан иногда может, нечаянно задумавшись и забывшись, проглотить целиком тушку кролика, запихнув полностью в горло. Как он иногда говорит — лень жевать и раскусывать! Как вспомню, когда этот кролик целиком проходит растягивая ужасно его горло, бр-р-р! Ну и зрелище! — А его близнецы? — поёжился Уён. — Им год, а я видел, как к ним жаба подскочила во вовремя игры в траве. Огромная такая! Так один из малявок схватил её, зашипел по-змеиному и в рот засунул, тут же проглотив целиком! — Ой, ну ты что не помнишь, Ёсан тоже в детстве так жаб жрал, когда мы на болотах игрались! — повернулся к нему Сан. — Просто проглатывал. Они не сразу переваривались, и какое-то время квакали из его живота скопом, а мы смеялись как полоумные! Забавно было! — Фу-у-у! — скривилась Милена. — Не хочу знать! — Ты тут к нам сама припёрлась, влилась в наше общество, так что привыкай к кошмарным разговорам! — ехидно парировал ей Уён. — Так, прекратите за глаза обсуждать нашего соратника! Давайте работать! — осадил их Сонхва, но в его голосе не было и нотки упрёка. Кажется, он еле сдерживал улыбку. А работать предстояло много! Милену таки припахали к общему делу, она только бегло поведала о детях Ёсана. Все побаивались, что змеёныши будут воспринимать как врага старшего усыновленного человеческого сынишку Фиби от какого кочевника. Что попытаются его закусать. Но нет, близнецы наоборот, воспринимали его как младшего брата, а не старшего, всячески вились вокруг мальчишки, усыпали на нём, тепленьком. И шипели по-змеиному поначалу на некоторых женщин, что пытались старшего братишку взять, чтобы понянчиться. Забавно было! — Хватит про детей говорить! Надоело уже! — злилась Милена, которая хотела поговорить про созвездия и формулы, что выучила, да кроме Хонджуна с ней никто не хотел это обсуждать. — Про одних своих пацанов только и хотите говорить! — О да, у нас одни пацаны что-то появились, — хмыкнул Уён. — Я, Чонхо, Ёсан! У Юнхо по предсказанию Сонхва тоже пацан должен быть! Один только Сан вон девчонку выдал! — Ну, ей повезло, столько выбора будет в итоге, — пожал плечами Сонхва. — А вот им придётся побороться за внимание волчицы. — ЭЙ! Какое внимание?! — прокричал Сан с крыши строящегося дома. Он замахал на них со злостью молотком. — Я вас сразу предупреждаю: увижу хоть одного вашего отпрыска возле моей Лилу, даже взгляд хоть косой замечу — не обижайтесь! Всем шею сверну! — А это его дочери только полгода, — тихо присвистнул Хонджун у сторожки, — представляете, что лет через пятнадцать-шестнадцать начнётся? Надо будет построить защиту от Сана. — Я всё слышу! По лагерю раздался развесёлый хохот Призрачных Сыновей, даже девчонка Милена чего-то подхихикивала в ответ, словно в компании бравых друзей. Одному только Сонхва было совсем не смешно. Подустал он от громких соратников.

…

Ренестре вечером нашла Сана в холле, устало разбирающего посуду. Он не услышал её шагов, и она остановилась, глядя на него с нежностью. «Милый мой Сан! Смелое сердце! Непокоренный и такой всё же добрый… Такой большой и широкоплечий… Своими руками мне никогда не обхватить его…» Грудь её вздымалась от нахлынувших чувств. Девушка дышала глубоко и счастливо. Подумать только, а ведь когда-то она его боялась, нервно вздрагивала при виде его идущего! Но проклятый страх отступил далеко и давным-давно. Ренестре вспомнила, как первый год ей всё время хотелось прижать губы к затылку мужчины, а потом развернуть и безумно прильнуть к тёплой широкой груди, прячась от страхов, обступавших её всякий раз, когда в этих диких местах приходила ночь. То были первые неосознанные проявления более глубокого желания, дремавшего в её плоти. И теперь, вечный порыв затрепетал в ней, как птица. Он наполнил её жизнью, и Ренестре хотелось дарить ему ответное чувство каждый божий день. Её руки потянулись к его широким плечам, и Сан ненароком вздрогнул, тут же оборачиваясь. — Я думал, ты сегодня останешься с Харпер и Сарой, как вы любите, эти ваши девчачьи ночевки. — Всё поменялось, — улыбнулась Ренестре. — Они должны мне… за кое-что, но это не важно! — она коварно улыбнулась. — Сегодня за Лилу присмотрят, так что у меня появилось время на тебя! — Ты уверена? — Сан был не против, но это новое чувство, отцовская ревность, не давала ему расслабиться за своё дитя, никому не хотелось её доверять. — Пора перестать быть таким нервным, особенно, когда рядом все проверенные друзья, — глаза Ренестре засияли. Руки её Волка передали ей его тепло, а грубое лицо преобразилось от сильного волнения и растерянности. Взгляд её упал ниже. — Какие же у тебя сочные и красивые губы! — с придыханием молвила она и увидела, как он тут же их лизнул довольно от столь простого комплимента. Его собственная жена практически скрутила его, притягивая к себе, чтобы он позабыл о тревогах. Разумеется, он достаточно силён, чтобы с лёгкостью удержать её на расстоянии. Но Сан уже знал магическую силу женского взгляда. И противиться ему было бессмысленно. Да и не хотелось. Он притянул её к себе в ответ, прижимая к своей широкой груди. — Маленькая моя, — прошептал он в странном благоговении. — Что я без тебя делал раньше, моя хорошая? — И я не знаю, как была без тебя раньше, — отвечала Ренестре, трепеща и смеясь. — Ох, Сан, мы вынесли столько ужасных испытаний! Наверное, это послано нам в утешение… И она прижалась лбом к его груди, чего смутно желала весь изнурительный день. Она пьянела от его силы, от запаха мужского тела, которым позволила себе наслаждаться, нежно прикасаясь к его гладкой, здоровой коже. Никогда ещё Ренестре не знала объятий столь красивого и сильного мужчины. Ей нравилось садиться к нему на колени, сворачиваться калачиком под защитой его крепкого тела. Сильные руки ласкали её, и они долго целовались с закрытыми глазами, в тихом, почти религиозном экстазе. Сан с трудом остановился, и, положив руку на щеку Ренестре, поднял выше к себе её лицо. В тёплом свете кристаллов в стене, она казалась порозовевшей и оживлённой. Её глаза блестели, как звёзды. Волк улыбнулся снисходительно и нежно, не в силах сопротивляться чувствам. — Я люблю тебя, моя Прекрасная Несуразная Ветошь. И не отпущу никогда. — И я люблю тебя, мой Прекрасный Сильный Волк. Не отпускай. И я не отпущу. Это слишком сложно для простой души. Сан рассмеялся старой шутке, и ему страстно захотелось вновь, в который раз, заключить её в объятия и покрыть поцелуями. Что он прямо сейчас и сделал.