Часть 24

Дни в храме Хуанцзы протекали тихо и размеренно, строго по расписанию, которое составил сам Ци Жун, следовавший укреплению зародыша для будущего золотого ядра. Он никуда не спешил: уединенная часть, куда запрещалось входить большинству учеников и наставников, была идеальным пристанищем, чтобы сосредоточиться на интересах новых возможностей этого тела. Единственное, что ему мешало, — это возраст. Если с духовным восприятием не было проблем — энергия ци текла по меридианам столь спокойно, как ручей, что беспрепятственно течет своей дорогой, — то физические способности, увы, ограничены печатью времени. Это не было затруднительно. Ци Жун старался обеспечить себя всем необходимым, пока тело росло, он мог подготовить его для закаливания. Прежде из-за проклятого У Янъцзы Ци Жун не мог вовремя начать свой путь к совершенствованию. Это приводило к проблемам, которые оставили тёмное пятно на его репутации и подорвало здоровье. Кроме того, из-за своей репутации и отношения в секте Ци Жун испытывал стресс, что в конечном итоге приводило к искажению его ци. Правитель поступил мудро, отправив молодого господина Ци сюда. Мэй Няньцин, глава храма Хуанцзы и учитель Ци Жуна, наблюдал за ним с невозмутимым видом, словно его не беспокоил собственный ученик. Он стоял над князем Сяоцзином, как будто нависал над ним. В его тёмных глазах отражался красивый почерк — маленькая рука держала кисть, а другая придерживала её, чтобы не устать при долгом написании стихотворения одного из древних поэтов. Было видно, что такая долгая нагрузка вредит телу, но князь упрямо продолжал выводить иероглиф, тренируя свой стиль письма. Мэй Няньцин не мог не задержать взгляд, чтобы не восхититься этим маленьким гением. Князь Сяоцзин, внешне похожий на свою мать, был настоящим гением, который рождается раз в тысячу лет. Такие слухи распространились по храму и монастырю, и все хвалили главного монаха, что он смог стать его учителем. Но он знал, что все эти заслуги принадлежат только Ци Жуну. Откуда это взялось? Все люди, которые окружают князя, были специально подобраны и подготовлены для того, чтобы верно служить молодому господину. Несмотря на внешнюю простоту, эти люди поклялись жизнью и жизнями своих семей, что не будут болтать с жителями храма без дела. Он не хотел верить, что в стенах священного места могут быть шпионы бывшего министра. Но слухи говорили об обратном. — Готово, учитель. — отложив кисточку в сторону, князь сложил руки перед собой и слегка поднял голову. Молодой господин был маленьким, худым и, казалось, что такому ребенку не место в павильоне «Почтения», где юные умы просветлялись долгие годы. Но проскальзывающие ещё на детском лице острые черты показывали всю серьезность мальчика к стремлению знаний, и Мэй Няньцин не мог ему отказать. — Это было излишне, — сказал мужчина, внимательно изучая пергамент. Ему захотелось забрать его себе. — Совершенствовать каллиграфию — это хорошо, но для вас это слишком сложно. Ваша рука дрожала, но вы продолжали писать, несмотря на дискомфорт. — Этому есть чему ещё учиться. — Ваша каллиграфия великолепна, поэтому не стоит беспокоиться из-за неправильно написанного талисмана, — произнёс он с мягкой улыбкой. За всё время, что он занимался с этим ребёнком, князь поражал его невероятным талантам. Что бы молодой господин ни делал, у него всегда получалось с первого раза. — Такими темпами мы скоро закончим все теоретические занятия. Ци Жун мог лишь усмехнулся. Вся его жизнь была чередой тяжёлых испытаний, которые он прошёл ради достижения своей цели. Он учился так, будто от этого зависела его судьба: стать тем, кем он был рождён — уличной крысой, или же превратиться в дракона, подобно карпу. У него не было выбора. Была лишь одна цель — найти останки Ци-гэ и достойно похоронить его. Но это было напрасно. В итоге он остался один среди множества высокомерных молодых людей из благородных семей, которые боролись за звание лучшего ученика и будущего лорда пика Цинцзин. Шэнь Цзю учился быть лучшим среди лучших. Он боролся за свою свободу и благополучие, терпел унижения, чтобы в будущем отомстить обидчикам в десятикратном размере. Он делал всё возможное, чтобы никто больше не мог его унижать, как жалкого раба. Теперь, будучи князем Сяоцзином, единственным племянником императорской семьи — Ци Жуном, он использовал все знания и умения, полученные в прошлой жизни, чтобы превзойти самого себя и жить так, как мечтал в далёком прошлом, среди трущоб. Запах чернил и дерева — этот зал был пропитан ею с давних времён. Всюду витал запах благовоний, в особенности от главного монаха. Ци Жун не сомневался, что он сам пах также. От бамбука не осталось и следа. Обыденная жизнь с момента его приезда — разве, что некоторые особо любопытные пытались вторгаться в жилище князя, но всегда терпели неудачи, и таких наказывали: запирали в маленьком помещении со статуей Бога Войны Шэнь У, чтобы виновные замаливали грехи, молясь покровителю. До какого-то момента сам Ци Жун не мог понять почему, а потом со временем привык, наслаждаясь покоем. Ни старшие монахи, ни учитель Мэй не желали, чтобы лишние глаза и уши следили за молодым господином. Возможно, это было лишь временной мерой для защиты князя. Усевшись на скамью, Ци Жун мог наблюдать за своим слугой, который отрабатывал одни и те же движения с копьём: наконечник был направлен вверх и вниз, словно целясь в невидимого противника. Руки крепко сжимали древко, а взгляд был сосредоточен на цели. Сяо Линг был полностью поглощён тренировкой и стремился к совершенству, чтобы извлечь максимум из своего обучения, пока он служит князю. Ведь неизвестно, когда ещё представится такая возможность. Что мог сказать Ци Жун о Сяо Линге? Его слуга обладал потенциалом, и здесь он раскрывал его в полной мере, если, конечно, юношу не заставляли выполнять мелкие поручения, такие как ежедневная уборка. Однако Сяо Линг умел наживать врагов там, где их не должно было быть. Его длинный язык без костей вызывал недовольство у других слуг, и теперь каждый стремился навредить ему. Должен ли Ци Жун осадить своего слугу? Нет, это неинтересно. — Господин, — Сяо Линг поклонился, увидев его. — Неплохо. — Ещё как! С каждым разом всё лучше и лучше! — юноша замахнулся копьём, и на его лице появилась задорная улыбка. Ци Жун испытывал неприязнь к подобному виду оружия, но не ему судить Сяо Линга. Мечи и музыкальные инструменты всегда были и будут в почёте. На сколько знал Ци Жун, Сяо Лингу сейчас одиннадцать лет — идеальный возраст для того, чтобы начать путь совершенствования. Выбрав путь воина, и наконец превосходя, своим статусом, статус своего старшего брата, Сяо Линг, как он недавно обмолвился, его семья смогла пережить кризис и сейчас не страдает, как раньше. Сестра потихоньку учиться грамоте ради хорошего замужества, а мать получила должное лечение, и хотя вылечить бред после ухода мужа и старшего ребенка не является возможной, то по крайней мере женщина больше не пугала окружающих своим сумасшествием. — Не бездельничай! — строго проговорил учитель Сяо Линга, что все это время сидел в позе лотоса в тени дерева. — Раз решил начать тренировки, то будь хоть немного повнимательней. Ты допустил кучу ошибок. И копьё так не держат. Поверни его чуть выше и держи прямо. — Чего его правильно держать? Палка, как палка. — тише проворчал слуга, но Ци Жун его прекрасно услышал. Князю неизвестно, кем является учитель Сяо Линга, да и по правде, он не интересовался этим. Но судя по голосу и довольно обширной наружности, его учитель бывший вояка, что нашел покой в храме. Этакий охранник храма. — Ты бы учителя послушал. И поменьше языком трепал. — Господин! — Как ты умудрился с поваром переругаться? — … . Хорошо. Послушная собачонка, любившая помогать другим, превратилась за год в псину: высокомерного и горделивого мальчишку. И пусть сейчас слуга прячет клыки, придет время и он вцепится ими в кормящую руку. Ци Жун с жизненным опытом видел это в Сяо Линге невооружённым взглядом. Он ещё юн и неопытен, не сталкивался с трудностями взрослого человека и несправедливостью мира. Понаблюдав немного за чужими тренировками, больше напоминающие неуклюжие движения палкой-ковырялкой, Ци Жун покинул слугу, решив заскочить в библиотеку и почитать чего-нибудь ещё на досуге. *** — Взгляните только, госпожа! Этот наряд вам так к лицу! — с восхищением говорила настоятельница, хлопая в ладоши и с восторгом глядя на Куифэн. Куифэн чувствовала себя неловко. Простой наряд служительницы храма, состоящий из белых одеяний с красной отделкой, не впечатлил её. Она отвыкла от роскошных нарядов, даже во дворце сестры не носила их, предпочитая невзрачную тёмную одежду. А этот цвет, который должен был символизировать чистоту, в её глазах казался похоронным. — А другой одежды нет? — с надеждой спросила она у настоятельницы Ли. — Ох, госпожа. Это традиционный наряд в храме, но я поищу что-нибудь ещё, — с этими словами она начала рыться в сундуке, перебирая ткани. Наблюдая за настоятельницей Ли, Куифэн становилась всё мрачнее. Все ткани были светлыми, от нежно-розового до воздушного газового, и ни одной тёмной. Смирившись с тем, что выбор невелик, она всё же оставила белое одеяние и попросила служанку, которая стояла в стороне и не вмешивалась в их разговор, принести перекусить. После осмотра лекаря настоятельница Ли строго следила за питанием своей госпожи. По её словам, «госпожа Куифэн должна поправиться, а то она как тростинка, и ветер её сдует». Лучше самой не забывать поесть, чем это будет упоминать каждый раз, когда её в полуобморочном состоянии поймает старушка. Подойдя к открытому окну, Куифэн закрыла глаза и вдохнула приятный аромат из сада. Она не считала, сколько дней провела на горе Тайцзан, но ощущения в храме были необыкновенными. Возможно, сила, которая питает деревья, способствовала её выздоровлению, но сейчас Куифэн чувствовала себя намного лучше, чем во дворце. Мысль о том, что её ребёнок находится рядом, пусть и по другую сторону храма, приносила ей утешение. В мыслях возник образ мальчика с тёмным гнездом на голове и поджатыми от обиды губами. Жун-эр старался не плакать, пока она обрабатывала мазью кровоточащую рану на колене. После обработки он прижимался к ней, пряча лицо у неё на животе, чтобы она не видела, как ему больно. Он не хотел, чтобы она видела его слабость, и от этого сердце Куифэн сжималось от желания крепко обнять сына. — Я всё же плохая мать, — прошептала она, не обращаясь ни к кому. Куифэн не смогла дать своему сыну всё самое лучшее, а детство Жун-эра прошло в месте, где всё было пропитано ненавистью окружающих. Настоятельница Ли наблюдала за ней, и её лицо исказилось от недовольства. Между бровей появились морщинки, выдавая её возраст и годы переживаний. Что же теперь делать? Бороться с депрессией госпожи Куифэн невозможно, женщина только сильнее уходила в себя и всё больше походила на мертвеца! Она совершенно не заботилась о себе! Только и делает, что страдает! Так не пойдёт! — Настоятельница Ли, еда готова, — сказала служанка, держа в руках поднос с дымящейся едой. — Отнеси на стол и можешь идти. Если понадобится, я тебя позову. И ещё, доложи главе храма, что нужно обратить внимание на госпожу Куифэн и дать ей возможность увидеть молодого господина. — Хорошо, тогда я пойду, — сказала служанка, поставила поднос на стол, поклонилась и вышла, закрыв за собой дверь. — Госпожа Куифэн, хватит смотреть в окно и думать о плохом! Садитесь за стол! Повар сегодня отлично постарался, еда просто великолепна! — Она постучала по столу, привлекая внимание. — Иначе всё остынет и станет невкусным! Куифэн оторвалась от созерцания двора и посмотрела на настоятельницу Ли, которая уже разлила чай по чашкам. Аппетита совсем не было, даже запах жареных кусочков курицы в сладком соусе с зелёным луком не вызывал у неё ничего, кроме желания заставить себя съесть всё это. А ведь когда-то в детстве она любила это блюдо. Обычно она ела мало, и то через силу заставляла себя, чтобы избежать упрёков в голодовке. И сейчас, под пристальным взглядом настоятельницы Ли — полноватой старушки, она с трудом проглотила первый кусочек, ощущая кисло-сладкий вкус на языке и медленно пережёвывая его вместе с куриным мясом. Куифэн чувствовала, как тяжесть в желудке постепенно проходит, и ей хотелось избавиться от этого ощущения. — Вот так, ешьте не спеша, — ободряла её старушка, словно маленького ребёнка. — Вы такая молодая, а такая худая и бледная. Так всю жизнь пропустите. — Вы не знаете мою историю? Не знаете, почему я здесь и что я сделала? — А мне нужно знать, чтобы понять, что вы за человек? Разве из-за этого я не должна заботиться о вас? Настоятельница Ли жалела её, и поэтому Куифэн не принимала заботу старушки так же, как и от царственной сестры. Она считала жалость проявлением слабости, и хотя сама была слабым человеком, ей не нравилось внимание окружающих, и это вызывало у неё только ненависть к себе. Интересно, какой бы она стала, если бы послушалась Ли Лу и осталась в поместье Мин? Вышла бы она замуж за знатного господина? Осталась бы столичной дамой в светском обществе? С такими мыслями Куифэн больше не обращала внимания на настоятельницу, лениво ковыряя палочками в каком-то салате. Разговаривать с ней не хотелось. Старушка могла только смотреть на неё и мысленно жаловаться главе храма, что мужчина не позаботился о комфорте и здоровье госпожи Куифэн в столице, и теперь, когда она ни в чём не нуждается, она вынуждена жить здесь, пока государь не прикажет вернуться во дворец. А когда это произойдёт — неизвестно. Как же ей подойти к ней? Как помочь? Может быть, встреча с сыном что-то изменит?