Легенда о Возрождённом

Жил-был царь. И было у него семь сыновей: Первак старшего звали, Вторак — второго, Третьяк — третьего, а седьмого Яровитом нарекли. Тяжко быть младшим. И третьему сыну иной раз ничего в наследство не остаëтся, а седьмому и подавно. Да только не привык Яровит приживалом быть, решил он своего счастья по миру искать. Взял посох крепкий, мечом вострым отцовским опоясался да и отправился в путь-дорогу. Шëл он семь лет и семь дней, в семи сраженьях побывал, семь мечей иступил, семь посохов сломал да семь пар сапог стоптал, прежде чем дошëл до тëмного бора непролазного, лишь тонкая тропинка-стежка уходила в него, в глубине скрывалась. Долго плутал Яровит в том бору да вышел к замку белоснежному. Стеной высокой тот замок обнесëн, а близ стены избушка махонькая притулилась. Постучался Яровит в избушку, поклонился низко старухе-хозяйке и молвил: — Здравия тебе, почтенная старица, да долгих лет. Дозволь узнать, что это за место дивное? Усмехнулась старуха, сверкнула глазами тёмными. — Лета мои и так за грань вечности уходят. Аджи мне имя. Но коли ты ко мне с добрым словом пришёл, то и я тебя уважу. Проходи, добрый молодец, отужинай чем нынче судьба одарила да переночуй, а утром и в замок отправимся. До света поутру подняла его старуха, отворила врата замка скрипучие да повела его по коридорам да переходам. Сверкающие драгоценными камнями залы увидел Яровит да статуи с картинами, краше которых на свете нет, роскошные спальни, прихотливо шелками расшитые, лестницы каменные да перила кованые, ажурными лепестками изукрашенные, сад с растениями дивными да зал с тысячами и тысячами книг, что и сотне людей за всю жизнь не прочесть. Красотами полнился замок да не было в нём ни единой живой души, лишь шаги самого Яровита гулко гуляли по коридорам. — Отчего ж тут так пустынно, мудрая Аджи? Где же все люди? — обратился он к своей провожатой. — Горе здесь случилось великое, юный Яровит. Богато некогда было это королевство, был в нём мудрый правитель и была у него дочь-любимица, краше которой на земле не было. Знала она это да гордилась шибко. Вот и воскликнула однажды на празднике всенародном, отказавшись почитать Извечных: Жизнь и Смерть: «Я ль не прекрасней самой Жизни? Я ль не белее самой Смерти? Не буду им кланяться, пусть сами на поклон идут! А я тут ждать буду». Тотчас завыли-закружились над ней ветра да тучи, а в сам замок молния жгучая ударила да появились в небесах письмена огненные: «Быть сему месту проклятым. Не будет в нём ни жизни, ни смерти, ни времени, пока жизнь на крыльях птичьих не прилетит да смерть не полюбит». Так за разговором добрались они до самой высокой башни. А там, в тиши спальни, на вышитых затейливым узором подушках лежала девушка. Прекрасным и спокойным был лик еë, а чëрные аки вороново крыло волосы рассыпались по шелковым простыням, укрывая свою хозяйку. Вздохнула старуха, провела морщинистой рукой по щеке еë бледной. — Почитай, век уже спит, глупая, за слова свои неосторожные. Прокляла еë злодейка Беспробудница, унесла душу светлую к себе в Царство, томится она там и мается, сердешная, ждëт избавителя. Батюшка еë обещал тому герою славному передать земли свои и корону до тех времëн, пока замок этот стоять будет, да не нашлось ещё воина храброго и бесстрашного. Молод был Яровит и горяч, да и царство целое на дороге не валяется. Воскликнул он: — Спасу я королевну спящую, освобожу еë от проклятья страшного, только поведай мне, где искать душу еë? Вздохнула старая Аджи да начала сказывать: — Далеко-далеко на западе, за краем земли лежит Царство снов, где три сестры могущественные обитают. Младшая Дрëма, что Сонным озером правит, средняя Сонница, что лугами Забвения повелевает и старшая Беспробудница, хозяйка Покойных гор, чьи владения вечным туманом скрыты. Там душа птички моей в клетке златой заперта, а ключ у старшей сестры, грозной да страшной Беспробудницы на груди хранится. Вход во владения каждой из сестëр вратами отмечен. Коли сдюжишь да назад вернëшься, выпусти из врат сестрицы-Дрëмы душу-птицу малую, сама она дорогу найдëт сюда. Тотчас царевна очи откроет и ждать тебя будет, покуда Время своë не возьмëт. Долго Яровит добирался. И на кораблях он плыл, и верхом скакал, и пешком шëл, но достиг всё же края земли да остановился на берегу бескрайнего озера. Окинул он его взором, не зная как дальше быть. Вдруг глядь — на закате врата высокие посреди озера возникли, из света сотканные. Прыгнул он в воду, захотел до них вплавь добраться, да не держит вода, на дно тянет. Вновь и вновь пытался он до врат доплыть, силы все порастерял, умаялся. А там и солнце село, да и исчезли врата как не бывало. Наутро стал Яровит плот мастерить, брëвен притащил, травами лесными длинными связал, из ветви широкой весло ножом выстругал да прилëг отдохнуть. Вновь на закате пытался он до врат доплыть. Гребëт изо всех сил, а всë одно недалеко только отплыть смог. Опять он до темноты пытался да из сил выбился, пока врата не истаяли. Стал он думу думать, да снова ночь не спать, а поутру встал, вздохнул поглубже да шагнул в озеро. Вот вода колени ему, по пояс, а следом и по самое горлышко. А там и вовсе весь под водой скрылся. И не дышать нельзя, да и вдохнуть боязно. Не выдержал всë же. Да только первый раз вдохнул, осветилась вода вокруг него, замелькали вокруг рыбки чудные, а невдалеке замок возник, тонкий да лëгкий, словно из грëз сотканный, а на пороге хозяйка его стоит, ладная да воздушная, улыбается приветливо. — Ой, — говорит, — здравствуй, добрый молодец, давненько у меня гостей не было, проходи, расскажи, что в мире верхнем деется. — И тебе здравия да удачи, красавица. Яровитом меня кличут. А как твоё имя? — поклонился он ей. — Хойлем моë имя, да люди всë Дрëмой зовут. Отдохновение и мечты я всякой твари земной и подлунной посылаю. А ты кем будешь и куда путь держишь? Только поведал Яровит о цели своей, как опечалилась Хойлем, затуманился грустью лик еë. — Не ходи, — молвила она тихо. — Грозна сестра моя старшая и могущественна. Останься в водах моих, любую грëзу тебе сотворю я, и замок прекрасный, и коня ретивого, и воином великим сделаю. Не ходи! Заупрямился он, да только махнула рукой Хойлем и скрылась в замке, обронив напоследок: — Твоя воля, ешь, пей, в моëм замке вволю, любуйся красотами моего озера, да только сам думай, как до врат добраться, не жди от меня в сëм помощи. Долго из-под вод озëрных глядел на врата Яровит, всë дно обошëл, со Хойлем беседы вëл мудрые, весь замок изучил, ан нет, не получается у него к солнцу закатному добраться. Вдруг видит — вдалеке конëк дивный плывëт. Морда у него дудочкой, плавники по бокам тонкие да хвост спиралью вьëтся. Поймал коня, взнуздал его, а Дрёма-Хойлем уже тут как тут, котомку ему протягивает. — Вижу, догадался ты, Яровит. Что ж, чинить тебе препон не буду. Дальше средняя моя сестра живëт. Хочешь, спи у неë, хочешь, ешь, да только не пей ни полкапли, иначе навеки гостевать у нее будешь. Поклонился ей Яровит по пояс благодарственно, принял дар да и вскочил на конька. Взвился тот, и понëс его наверх стремительно, ровно к самому солнцу доскакать решил. Взлетел он над водой да как взбрыкнëт! Кубарем Яровит во врата закатился да в разнотравье луговое лицом рухнул. Встал-отряхнулся, да пошëл вперëд. Идëт себе, песенку насвистывает. Вдруг видит, словно из ниоткуда навстречу ему девушки гурьбой высыпали. Хохочут, хороводы вокруг водят. Ластятся да глазками озорно стреляют. — Ай, добрый молодец, давай с нами в пляс! Красив ты да пригож, утешь, повесели душеньку девичью. Не выдержал Яровит, закружился с ними в танце, каждой слово ласковое сказал, а те и рады. — Пойдëм с нами, притомился ты, добрый молодец, устал! Так и утянули его к своему становищу. Огромно оно, от края до края шатры виднеются, а меж ними люди ходят. Только девы и не думают останавливаться, к самому центру ведут, откуда музыка задорная доносится да на коврах кушанья расставлены. Усадили его девы, блюда ему предлагают. И сыр козий, и рыбу заморскую из бочек, и солонину, и шарики белые из кобыльего молока, вкусное всë да солëноë. А другие ему уже и питьë несут разное. Улыбнулся Яровит, да даже и крошки не попробовал. Сидит, котомку свою к себе прижав, да других девиц-молодцев разглядывает. Видит, вышла из одного из шатров старуха, худая да прямая, ровно посох, что в руках держит. В волосы седые, распущенные монеты да перья чудные вплетены, а на посохе череп глазами светит. Кланяются ей молодцы да девицы, а она знай себе идëт и ровнëхонько на него смотрит. Склонил почтительно голову и Яровит, как та к нему приблизилась. — Всë ль тебе у нас нравится, гость нежданный? — проскрипела она, опершись на посох свой узловатый. — Всë нравится, старейшая! Прекрасна земля ваша и люди в ней. Радуется моë сердце на них глядючи. — А отчего ж не ешь? — Солоно слишком здесь всë. — Так пей вволю, всякое мы питьë тебе, гостю дорогому найдем, что только пожелаешь. А девицы вновь вокруг вьются, предлагают то одно, то другое. Только не смотрит на них Яровит, вновь кланяется. — Благодарю, старейшая, да не хочется мне пить. — Учëный, значит, — окинула старейшая его острым взглядом да как стукнет посохом. — А ну брысь, свиристелки! А ты, молодец, пойдëм в шатëр мой. Душно в шатре да дымно от благовоний. Указала старейшая на подушки мягкие у очага, закурила трубку длинную да улыбнулась хитро. — Что ж, — говорит, — я Друм-Боэк, людьми Сонницей именуемая. И луга мои — место меж жизнью и смертью, для тех, кто разум али сознанье потерял да кто в бреду горячечном лежит. Редко кто сюда по воле своей приходит. Сказывай, юный воин, как имя твоë, и что во владениях моих ищешь. Вздохнул Яровит, поведал всë без утайки да взмолился, чтоб открыла ему мудрейшая Друм-Боэк, как добраться до обиталища еë сестры Беспробудницы. — Нелëгкое ты дело задумал, трудное. Нужно ль оно тебе, юный воин? Оставайся на моих лугах, испей водицы сонной. Будет тебе и кров, и жизнь здесь. Девы-сновидения будут взор твой и слух услаждать песнями да танцами, воинов сильных ты найдëшь себе в друзья-соперники. Будешь ты скакать на длинногривых кобылицах по моей земле, ковыль тревожить, будешь мясо жирное у ночных костров есть да кумыс холодный пить. — Нет, почтенная Друм-Боэк, знаю я, что если каплю малую выпью, то не будет мне назад дороги. Не нужно мне ни дев, ни кобылиц. Покажи мне путь к сестре своей. Но только покачала та головой: — Нет, юный Яровит. Гуляй, ешь, спи на лугах моих вволю. А захочешь, так и к младшей сестре моей Хойлем назад выведу по первому твоему слову. Но не жди от меня в помощи в нужде твоей. К сестре моей каждый сам свой путь ищет. Закручинился было Яровит, повесил голову. Да девицы-сницы тут как тут, скучать не дают, кружатся рядом, голову туманят. Увлекли Яровита звоном монист да плавными изгибами стана тонкого, околдовали косами длинными да голосами нежными. Танцует с ними он, удаль свою показывает. Глянул на небо мельком, луна там светит яркая, глянул другой раз — полумесяц ему сияет, глянул третий — а там и вовсе тонкий серп рожки показывает. Вырвался Яровит из хоровода, бросился в ночь. Охолонул свежий ветер голову, успокоил сердце. Долго он меж трав душистых бродил, морем ковыля серебристого любовался. Долго на небо, звездами усыпанное глядел, так до следующего полнолуния время и скоротал. Вдруг смотрит, как луна полнëхонькой стала, затуманился горизонт, тьмой непроглядной да беспамятной залился. А поверх этой тьмы врата высокие возникли и из света мост к ним потянулся. Да не ступить на него ноге человеческой, тоньше волоса он да острей луча солнечного, только души бестелесные по нему легко на тот край переходили. Каждую ночь врата сияли, пока луна на убыль не пошла. Каждую ночь Яровит добраться до них пытался, руки себе в кровь изрезал, да только и двух шажочков по мосту не прошёл. Вновь вернулся он в становище да стал думать, с обитателями разговаривать да наблюдать. Увидел он, как заполночь, в самый тёмный час вышла Друм-Боэк из шатра своего, выплела из пряди трость-дудочку тонкую и подула в неё. Понеслась над травами луговыми мелодия звонкая, тронула росу хрустальную да и взлетела к небесам. Тенью огромной вдруг накрыло становище, и упал небес перед ней ястреб гордый — лунь степной. Заклекотал, сверкнул глазом золотым да склонил голову. Погладила его старейшая по перьям, кусок мяса бараньего дала, потом взвилась ястребу на шею, да и устремилась на нём к горизонту. Ещё крепче задумался Яровит, как дудочку заветную ему добыть, из волос седых выпростать. Да так за луну и не придумалось ничего. Дождался тогда он, когда старейшая вновь птицу призовёт, да обратно на ней возвернётся, и едва взлететь та успела, разбежался он, и как схватится за лапы птичьи. Заклекотала птица, крылами махнула да в небеса кинулась. А внизу Друм-Боэк хохочет, становище тревожит. — Удачи, — кричит, — тебе, юный воин, гостевать у сестры моей! Да смотри, навечно не загостись! Ох, покатал лунь степной Яровита по небу, клюнул больно, руку искровил, а всё одно, держится тот за лапы, не отпускает. Перед самым рассветом до моста и тьмы беспросветной они долетели да за два взмаха крыльев её перемахнули. Влетел Яровит в врата да о камни чёрные с другой их стороны грянулся. Как очнулся, увидел что в долине горной находится, вокруг скалы неприступные, а вершины их туманом овеяны. Долину посерёдке стена делит. Гладки у неё камни, ровно хрусталь — не забраться. А у стены замок стоит мрачный. Вошёл он в замок, а там на троне жутком сама Смерть сидит, скелет в балахоне чёрном, косу вместо скипетра держит, а глазницы, ровно свечи покойничьи, синим огнём горят. — Кто ты, человече, и что тебе надобно во владениях моих? Склонил голову Яровит да поклон поясной отвесил. — Ищу я душу девичью, что у тебя томится, за слова свои безрассудные мается. Долгий срок уже тем страданьям. Отпусти её со мной, справедливейшая госпожа, сделай милость. — Не ведаешь ты о чëм просишь. Знаешь ли ты кто перед тобой, смертный? — Знаю, госпожа. Дозволь же выкупить её у тебя али службу какую сослужить. — Службу, говоришь? Что ж, воля твоя. Год и один день ты у меня будешь. Сдюжишь — отдам тебе птицу-королевну, а нет — пеняй на себя, до конца вечности в подвалах моих страдать будешь. Согласен? — Согласен, госпожа. Подлетел тотчас к нему череп собачий, щёлкнул пастью да повёл в каморку, где год Яровиту жить ныне предстояло. Стал он службу нести, самую тяжёлую да чёрную работу делать. А Смерть и не показывается, лишь поутру череп присылает с новым заданием. И грехи он людские тяжёлые ворочал, и слёзы солёные из бездонной бочки переливал, и проклятья шипящие в печке жёг. А уж сколько чёрных душ в щёлоке едучем отмывал и вовсе не счесть. Трудится он да замечает, что ни есть, ни пить не хочется. Лишь изредка вечером из котомки, что Хойлем-Дрёма ему дала махонький кусок хлеба отломит да полглотка из фляжки с водой сделает, и снова седмицу сыт. А после работы полюбил он в саду мрачном отдыхать, что к самой стене примыкал, всё птицу обещанную высматривал. Вдруг видит, как в стене, плющом увитой, дверь открылась, девушка из неё вышла, а в руках у неё поднос, пиалами с бусинами разноцветными заставленный. Заторопилась она по дорожке, да только тут Яровита и увидела, поднос из рук бледных упустила. — Не бойся меня, красавица, не хотел я тебя пугать, — улыбнулся ей Яровит да поднял поднос уроненный. — А тебя как зовут? — Нирита, — помедлив, ответила девушка. — Я служанка госпожи Смерти. — А я Яровит. — Я знаю кто ты, духи шептались о тебе, — кивнула Нирита. — А теперь прости, пойду я. Надо разобрать то, что ты рассыпал-перепутал. — Так давай я тебе помогу, вдвоём и дело скучное милей становится. Уселись они в беседке за столом каменным и давай бусины по цветам разбирать. — Никак госпоже твоей ожерелье новое захотелось? — рассмеялся негромко Яровит. — Судьбы это человеческие, — вскинула на него глаза синие Нирита да нахмурилась. — Кому лёгкая да светлая, чтоб отдых душе усталой дать, кому яркая, как звезда падающая, кому огненная да кипучая, а кому и тёмная да тяжелая, чтоб в страданиях очистился. — Вот оно как, — покачал он головой, — неужто Смерти решать как кому жить? — И Жизни, и Смерти. Связаны они меж собой, Яровит, едины, как две стороны монеты. Да что-то заболталась я с тобой, пора уж мне. Подхватила она судьбы-бусины и исчезла за дверью. Отправился к себе и Яровит. А утром и новое дело да забота навалились: очистить на заднем дворе яму зловонную от мыслей грязных да слов худых. Ох, и умаялся он тогда! Да только не мог он Нириту забыть, стал с ней вечерами встречи искать. То у двери запретной подстережёт, то в акациевом саду невзначай повстречает. Зато днями, трудясь, Яровит нет-нет, да и увидит балахон чёрный да горящие синим огни глазниц. Наблюдала за ним Смерть, да близко не подходила, лишь на косу свою чёрную опиралась. А ещё стал он замечать, что работу ему нынче поручают не такую тяжёлую, да и справляется он с ней быстрее, а там и Нирита его в саду ждёт, косы ивам заплетает. — Что ж ты делать будешь, Яровит, как этот замок покинешь? — спросила как-то Нирита. — О чём тебе мечтается? — О мечте блескучем да ратных подвигах мечтал я. О королевстве своём. А нынче, видишь, камни ворочаю да грязь убираю, как иной крестьянин. А ты о чём мечтаешь? — О счастье, — тихонько вздохнула она в ответ. Так и повелось, днем работа, а вечером разговоры до самой ночи. И не нужны уже стали Яровиту ни замок с королевством, ни спящая красавица, ни победы ратные, лишь Нирита его мысли занимала. — Как служба моя у Смерти закончится, Поехали со мной, Ниритушка, — в один из вечеров предложил он. — Не могу я, Яровит, — печально вздохнула та. — Долго мне ещё в здешних стенах быть. — Так давай я тебя выкуплю! А то и просто сбежим, вдруг получится! — Многие пробовали от смерти сбежать, да вышло ли? А уж откупиться от неё и вовсе дело гиблое. Разве что ты здесь по воле своей останешься. — А и останусь, — топнул ногой Яровит. — Только, чтоб ты со мной была. Доверилась ему Нирита, рассказала и про конюшню со скакунами крылатыми, и про дверь тёмную, железом обитую, где мор да болезни до поры хранились. Сказала и как найти птицу-королевну, что в клетке сидела. Неказиста та птица оказалась, сера да встрёпана, на замок позолоченный заперта. О многом поведала ему Нирита, только про дверь запретную и словечка не молвила, лишь улыбалась, да цепочку серебряную на груди белой теребила. Так и минул незаметно год и один день, вызвала его к себе Смерть-Беспробудница, сверкнула огнями синими глаз да щёлкнула челюстью. — Ну что, Яровит, вот и закончился срок твоей службы. Забирай обещанное, — повела она костлявой рукой влево, где на постаменте лежал ключ. Или, если хочешь, — повела она другой рукой вправо, где на таком же постаменте стоял простой железный кубок, — можешь вместо этого попросить дозволения испить водицы мёртвой и остаться с Ниритой, коль дорога она тебе. Задумался Яровит. То на ключ взгляд метнёт, в цепочку вдетый, то вновь глаза долу опустит. И остаться с любимой хочется, и обещание данное к земле тянет. А цепочка знай себе лежит, цветом серебристым хитро переливается, и знаком ему неуловимо это блеск. Улыбнулся озорно Яровит, вскинул голову. — Обещание дороже золота, госпожа Смерть, выберу я ключ. Дозволь тебя до поры покинуть. — Что ж, уходи, человече, — молвила Смерть. — Чтоб духу твоего через час здесь не было! Кинулся прочь Яровит, схватил птицу-королевну, сунул в мешок холщовый и помчался в конюшни. Там вскочил на коня тенегривого да и пустил по небу в галоп. Вот скалы внизу чёрные промелькнули, вот пропасть мрачная пронеслась, вот сверкнули зеленью луга Забвения, а там закатное солнце мира человечьего сквозь врата заглядывает. Сунул он в мешок руку, схватил королевну да и кинул со всей силы. Комком перьев та из врат вылетела и как дала со всех крыльев стрекача! Высоко полетела, всё к замку своему спешила, да увязался за ней сокол гордый. Впорхнула в оконце башни да и ринулась в грудь телу спящему. А сокол на подоконник отдохнуть уселся. Сам же Яровит и шагу за врата не ступил, понял, что через врата смерти живому не выйти, лишь улыбнулся солнышку на прощание, развернул коня да быстрее ветра обратно помчался. По-прежнему недвижимо сидела на троне своём Смерть, да кубок с мёртвой водой всё также стоял рядом. — Что ещё тебе надобно, человек? — посмотрела на него Смерть. — Али сгинуть хочешь? Статуей каменной обращу, тенью бессловесной беспамятной сделаю. — Не гневайся, госпожа моя. Дал я слово крепкое королевну из твоего полона вызволить. А коли выполнил обещанное, так к тебе возвернулся. Поднял он кубок железный, выпил одним махом до дна да и шагнул к Смерти, поцеловал руку её костлявую. Чувствует, потеплели пальцы холодные, смягчились, ровно не длань костяная, а рука девичья в его ладони лежит. — Люблю я тебя, Нирита моя, в любом облике люблю. Поднял глаза, а на троне чёрном уж не Смерть ужасная сидит, а возлюбленная его улыбается нежно. — Дозволишь ли мне подле тебя остаться? — Дозволю, Яровитушка. Я ведь тоже тебя полюбила. А в далёком замке тотчас открыла королевна глаза да первый вдох сделала, от проклятья избавившись. Да только не можно телу человечьему столь долго нетронутым быть, как не можно и творениям людским нерушимыми стоять без сроку. А потому Время, что под личиной старой Аджи скрывалось, немедля своë взяло. Поседели чëрные волосы королевны, покрылось морщинами лицо еë ясное, иссохла грудь да выпали зубы белые. Не юная прелестница уж на мир глянула, а старуха древняя. А через мгновенье рухнул на истлевшие подушки скелет еë. Почернело покрывало шелковое, да сгнило изголовье резное. Ржа покрыла перила кованые, трещины — лестницы и залы белокаменные. Трухою стали картины дивные, пылью книги рассыпались. Рухнули ворота, развалились стены крепкие, а вскоре поросли лесом развалины. И ни памяти о том замке осталось, ни следа малого. А Нирита всё смотрела на Яровита да наглядеться не могла. — Вечность ведь ты со мной будешь. Не побоишься? — Не побоюсь, — обнял её Яровит. Повела тогда его Нирита за дверь запретную, и открылась ему тайна великая: обиталище жизни за дверью той скрывалось, да и сама Нирита и Жизнью, и Смертью была. Открыла она ему чудеса разные, сад жизни прекрасный показала, где на Мать-дереве души нерождённые до срока зрели, родник с живой водой, коней солнечных да ретивых. Хорошо Яровиту живётся, да покойно слишком. Затосковал он по солнышку ясному по лугам да травам мира человечьего. Да и сама Нирита сиё заметила, печальной ходит, думу думает. — Яровит, — обратилась к нему в один из дней она. — Есть у меня к тебе просьба да дело. Война скоро грядёт великая, помощь будет нужна душам в смелости ко мне прийти. Должно тебе в мир человеческий отправиться, возглавить войско людское. Невозможно родиться, не умерев, да сгинуть до рождения. Так раз за разом рождается Яровит на земле нашей да вершит дела праведные и справедливые, чтобы с честью вернуться к своей возлюбленной, светлоликой Нерите-Беспробуднице. А быть может, и ныне он ходит меж нами великий Возрождëнный.