Легенда о Дочери Пустыни

В давние времена, когда мир был юн, а первые люди ещё познавали его чудеса, в самом сердце Великой пустыни среди барханов родилась девочка по имени Инийят. Мать её была ветром, творящим причудливые дюны, а отец – солнцем, что щедро дарило тепло всему живому. Росла Инийят, смугла была кожа её, как тень барханов пред закатом, светлы волосы, словно белоснежные гребни дюн в знойный полдень, да легки и беспечальны мысли. Верила она речам отца и матери о бескрайности пустыни. Смеясь, гоняла перекати-поле по пескам, играла с ручным скорпионом, бегала наперегонки с пустынными ящерицами. А повзрослев, научилась танцевать днём над раскалёнными песками, радуя взор отца-солнца, и петь ночами вместе с матерью-ветром колыбельные волнам-барханам. Не знала она ни сна, ни горя, ни усталости. Однажды, проводив отца на ночной покой, встретила она в сумерках старого верблюда. Обласкала его добрым словом, выдула в теплом песке удобную лежанку и попросила любимца-скорпиона найти для её гостя верблюжью колючку. Принял старый верблюд угощение, склонил голову, а в благодарность за заботу поведал Инийят о мире за песками, о сочной зелёной траве и прекрасных цветах, рассказал о журчании родников и пении птиц. Затаив дыхание, слушала его Инийят его, пока не сморил её гостя сон. А там и мать-ветер позвала петь барханам. — Спи, старый верблюд, — улыбнулась Инийят. — Спи и слушай колыбельную песков. Половину ночи летала она над пустыней, пела бескрайнему морю песков и всё звучали в её сердце слова старого верблюда, хотелось ей увидеть и цветы, и траву, и птиц дивных. Так задумалась она, что сбилась с мелодии. — Что отвлекло тебя от наших песен, дочь моя? — обратилась к ней мать-ветер. — Что омрачило чело твоё? Поделилась Инийят с матерью своими думами, спросила: — Ты ветер, ты веешь над всем миром, ты слышишь шуршание каждой песчинки и каждый вздох, отчего же ты солгала мне, что бесконечна пустыня? Отчего не рассказала, что есть у пустыни край, а за тем краем чудеса? О красоте цветов? О пении птиц? Вздохнула мать-ветер, пересыпала песок из бархана в бархан и прошелестела: — Чужда тебе будет эта красота, Инийят. Ты дочь пустыни, ты душа её. Оглянись вокруг! Цветы — мгновение пред вечностью песков, а песни птиц — лишь обрывок их дыхания. Забудь пустое, нет жизни, кроме пустыни для тебя, не будет в ней для тебя и смерти. Покорно склонила она голову, и вновь запела. А утром, едва отец-солнце пробудился и благословил новый день явлением своим, шагнула на пески Инийят, повела плечами да качнула златом волос, приветствуя его. Повела свой танец, да споткнулась, задумавшись. — Что случилось, дочь моя? — нахмурился отец-солнце, закрыв тучами сияющий лик свой. — Что помешало тебе услаждать взор мой? Топнула ногой Инийят, взбила пески: — Ты солнце, ты царишь над всем миром и даришь свой свет всем землям. Отчего же ты солгал мне, что бесконечна пустыня? Отчего не рассказал, что есть у пустыни край, а за тем краем чудеса? О красоте цветов? О пении птиц? — Глупости, — полыхнул с небес отец-солнце. — Кто посмел поведать тебе о них? Промолчала в ответ Инийят. — Что ж, сам найду, — ожёг её светом отец-солнце. — Вернись к танцу, Инийят. И запомни: нет для тебя иного мира, кроме песков и нет иной жизни! В сумерках же, когда удалился на покой отец, пришла Инийят к лежбищу старого верблюда да нашла лишь занесённое песками и иссушенное солнцем тело. Первый раз в своей жизни заплакала Инийят. Обида и горечь теснили сердце юное. Напрасно ластился к ней ручной скорпион, напрасно пытался утешить. — Отчего же вы солгали мне, что бесконечна пустыня? Отчего не рассказал, что есть у пустыни край, а за тем краем чудеса? О красоте цветов? О пении птиц? — шептала она. — Почему не позволили даже услышать об иных землях, коли увидеть я их не в силах? Звала её ласково мать-ветер, глядел грозно с небес отец-солнце, а слёзы всё текли из глаз Инийят, пока не разлилось меж барханов озеро. Солоны были воды его. Скрылись под ними желтые пески, скрылось и тело верблюда. Окаменело, солью покрылось, чтобы вечно глядеть из-под вод на губителя своего — солнце в бескрайнем небе. И поныне можно средь песков Великой пустыни найти то озеро, что Озером Утраченной Веры зовётся, и всё так же смотрит из его глубин старый верблюд. Долго сидела Инийят у озера, думы тяжелые словно камни ворочала. Да нет у быстротечной юности времени на грусть. Оставила она отца с матерью и отправилась вместе со своим ручным скорпионом искать край пустыни. Дни и ночи шла Инийят по пескам. Глядела она на пустыню, и глядела в ответ пустыня на неё. То лисой-феньком выглядывала из-за бархана, то парила стервятником над издохшим верблюдом, то проносилась мимо золотистой газелью, то шипела под ногами желтой пустынной змеёй. Так и шла она пока не наткнулась на покинутую ночную стоянку. Коснулась несмело узора циновки брошенной, обошла, любопытная, вокруг. Да вдруг заметила на песке след вдаль уходящий. Как ни заметала его мать-ветер, а всё ж быстрей оказалась Инийят, нагнала незнакомца-путника, опустила смущённо голову, тише шепота песчинок молвила слова приветственные. Только зверям да птицам небесным незримый мир видеть дано. Люди же, отрекшись от природы, владыками её себя возомнили, да в гордыне своей зоркость утратили. Потому не видел Инийят путник, не слышал голоса девичьего. Шёл он вперёд, прижимая к себе бурдюк с водой из овечьей шкуры. Синими, как полночное небо, были одежды его, и тёмными глаза, словно ночная тень барханов. Околдовал незнакомец сердце Инийят, сплела она вместе их дороги, словно ветви саксаула. Вилась над ними мать-ветер, полны укора были вздохи её, но не хотела слушать её Инийят. Ночами охраняла она покой возлюбленного, бродила, очарованная, она по его снам, словно по саду дивному. А днями следовала Инийят за ним, укрывая от яснго взора отца-солнца. Так и шли они, тихо плескалась вода в бурдюке, да всё легче с каждым днём становился он, все печальней возлюбленный, всё медленней шаг его. Вот уж наполовину бурдюк опустел, вот сотня глотков в нём осталась, а всё не кончались пески, дальше горизонта в неизвестность уходя. Но всё шел вперёд возлюбленный, жарким огнём горел взгляд его. Пока не осталось в бурдюке всего три глотка воды живительной. А как заалели пески светом закатным, и того не осталось. Зарыдал тогда путник в отчаянии, пока сном в усталости тяжкой не забылся. Металась над ним Инийят, помочь желая. А как опустилась на пески ночь, послала она своего ручного скорпиона за водой, а сама сон возлюбленного сторожить осталась. Вернулся скорпион на рассвете. Погладила его Инийят, приласкала, и попросила его положить бурдюк принесённый рядом с возлюбленным. В трепете робком ждала она пробуждения, чтоб увидеть, как вспыхнет радость на лице его. И верно, озарился надеждой лик возлюбленного, поднёс он к губам бурдюк, да после глотка малого от себя отбросил. Не знал скорпион иной воды, кроме озера Веры Утраченной, и как ни спешил он, как ни мчался по пустыне, да не жизнь, а смерть принёс. А потому, соль слёз девичьих ощутив, вскричал путник, проклиная в отчаянии небеса и пустыню. Разгневалась на скорпиона Инийят, пески в гневе до неба взвихрила, прогнала его от себя прочь да закружилась в волнении вкруг возлюбленного. Хотела она сама бурдюк поднять, да не под силу душе незримой то оказалось. Тогда решила хоть в ладонях воды принести. Полетела она быстрее матери-ветра, стремительней ярких лучей отца-солнца к краю пустыни. Коснулась она ногой трав зелёных, но не приняли её травы, изрезали ноги словно бритвы, тронула воду в говорливом арыке, но ожгла вода прохладная руки девичьи ровно железо калёное. Ни с чем вернулась Инийят к возлюбленному, не смела она взгляд поднять на него. Но промолчал он, ни слова укора с губ его на судьбу страшную не сорвалось. Лишь рассмеялся, и не было в том смехе веселья иль злости, лишь смирение пред порогом смерти неминуемой. Поднялся и пошёл он сквозь пустыню, уж не в надежде, но в упорстве своём, пока не пал без сил. Три дня и три ночи провела Инийят рядом с возлюбленным, пока не ушёл он в бессветное царство Акиль-Хель. Приняли тело пески безбрежные, дольше вечности хранить его поклявшись. И тогда заплакала Инийят, кошкой барханной свернулась на песке, где лежал возлюбленный, прижала к груди ладони обожжённые. Прилетела в ночи утешить её мать-ветер, касанием невесомым слёзы осушить. Да только прошептала ей Инийят: — Права была ты, прав и отец мой небесный. Нет мне места за краем пустыни. Не для меня те чудеса деялись, не для меня красота цветов и пение птиц. Только память и пески мне осталась. Плача, полетела она вместе с матерью над пустыней. Капали слёзы её светлые на пески, догоняли их капли рубиновые с ног израненных. И где падали они, расцветали средь барханов оазисы с озёрами, водой прозрачной да чистой наполненными. Вырастали по берегам их деревья, тень спасительную в зной дающие, чтобы никто боле в пустыне не погиб. Скорпион же ручной, тварь бессловесная, чёрную злобу затаил на хозяйку свою бывшую, смотрел он на те озера дивные да подлость думал. Оттого появились по воле его средь песков миражи, гибель обманом своим несущие. Только сильнее жизнь морока темного, а потому и поныне лежат оазисы средь пустыни, поныне взывают путники одинокие и караваны многолюдные к милосердной Инийят, моля о мудрости отличить истинное от ложного, о защите и спасении, и слышит она мольбы их. И было так, и будет до скончания времен, покуда живёт любовь в сердце светоликой Дочери Пустыни.