Часть 22

      Шаги за дверью резко оборвались. Вместо распахивающейся створки раздался условный стук — два коротких, один длинный. Риндо выдохнул, напряжение чуть спало, но тело оставалось готовым к бою.       — Санзу, — прохрипел он Сакуре, отступая на шаг, но не выпуская ее из-за спины полностью.        Дверь открылась, а на пороге стояли трое крепких мужчин в черном, без опознавательных знаков. Их лица были каменными. Впереди сам Санзу. Высокий с неестественно блестящими ярко-зелеными, почти сумасшедшими, глазами и мелкими, нервными подергиваниями уголка рта. Он источал странную смесь опасности и нестабильности.       — Время вышло, Риндо-кун, — голос Санзу был неестественно высоким и резким, как скрежет металла. Его взгляд скользнул по Сакуре с отстраненным любопытством, будто рассматривал незнакомый предмет. — Машины внизу. Черный ход.        Эвакуация была молниеносной и жестокой в своей эффективности. Риндо, стиснув зубы, двигался сам, отталкивая попытки помочь, но его шаги были неровными, лицо покрылось испариной от боли. Сакура шла рядом, готовая подхватить. Её сумка с жалкими пожитками казалась смешной в этой ситуации.        Санзу шел впереди, его движения были резкими, порывистыми, он постоянно что-то бормотал себе под нос, а пальцы нервно перебирали воображаемые предметы. Его люди действовали четко и без эмоций.       Поездка прошла в гнетущем молчании. Риндо сидел, откинув голову на подголовник, глаза закрыты, дыхание прерывистое и учащенное. Сакура видела, как он сжимает кулаки, пытаясь подавить стоны. Она осторожно положила руку ему на лоб — он горел. Инфекция? Кровотечение? Ухудшение от стресса и движения? Страх за него пересилил ее собственную дрожь.       «Дельта» оказалась маленьким домом, расположенным за старым складом на окраине. Стерильная белизна, запах антисептика и лекарств. Присутствующий врач (тоже с закрытым лицом и без имен) тут же осмотрел Риндо. Диагноз был мрачен: внутреннее кровотечение возобновилось из-за перенапряжения, начинался сепсис от недолеченной раны. Нужна была срочная операция, но в полевых условиях.       — Держись, — шептала Сакура, помогая врачу перевязывать сочащиеся от крови бинты на животе Риндо.        Ее пальцы, еще недавно дрожащие, теперь действовали с вымученной точностью. Она подавала инструменты, прижимала ваты, стирала пот с его лба под руководством врача. Риндо не стонал, только глухо кряхтел, впиваясь взглядом в потолок. Его рука вдруг нащупала ее запястье и сжала.       — Не... ной... — выдавил он сквозь стиснутые зубы. Его забота выражалась в том, чтобы не дать ей разрыдаться от беспомощности. — Все... норм...       В этот момент вошел Ран. Он был безупречен, как всегда, но в его глазах бушевал ледяной шторм. Он бросил на стол перед Санзу маленькую флешку и смартфон Эрико.       — Пусто, — его голос был тише обычного, от этого еще страшнее. — Оригинала нет. Она не успела. Передала место «Нурарихён» час назад. В обмен на деньги и гарантии исчезновения. Они уже не могут слить фрагмент в сеть, как «доказательство» нашей причастности к убийствам.       Риндо резко повернул голову, игнорируя боль. В его глазах мелькнуло нечто большее, чем гнев — разочарование, граничащее с яростью. Но говорить он не мог.       — Где она? — спросила Сакура тихо, уже зная ответ.       — В «комнате для гостей», — ответил Ран, его взгляд был устремлен не на нее, а куда-то в пустоту. — Говорит, что оригинал спрятан. Ждет своего «исчезновения». — Он медленно повернулся к Санзу. — Убедись, что она исчезнет. Тихо. Навсегда. И узнай, где оригинал. Платить ей не будем. Ничем. Кроме того, что она заслужила. Мы должны успеть найти её раньше.         Санзу, до этого нервно раскачивавшийся на стуле и грызя ноготь, вдруг замер. Его блестящие глаза расширились, на губах появилась странная, нездоровая улыбка. Он вскочил, его движения стали еще более резкими, порывистыми.       — Тихо? Навсегда? — он захихикал, звук был неприятным, визгливым. — О, Хайтани-сан... Я знаю, как сделать так, чтобы она пела! Песенку про флешечку! Громко и с чувством!— Он потянулся внутрь куртки, доставая не шприц, а странный, самодельного вида стилет с зазубренным лезвием, и начал им вертеть с пугающей ловкостью. — Я возьму Клыка и Шипящего. Мы найдем её игрушку... и поиграем с ней сами! Весело! Очень весело! Без твоих людей. Он…       Ран смотрел на него без тени удивления, лишь с холодным расчетом. Санзу был оружием безумным, непредсказуемым, но смертоносным. Иногда его безумие было единственным, что пробивало броню врага.       — Два часа, Санзу, — произнес Ран ледяным тоном. — Не больше. И если «веселье» помешает найти оригинал, то ты следующий.       — Два часа! — Санзу щелкнул каблуками в пародии на воинское приветствие, его безумная улыбка стала еще шире. — Уложимся! С кайфом!        Он выкрутился на пятках и выскочил из комнаты, его хихиканье еще долго эхом висело в коридоре.       Сакура почувствовала, как ее тошнит. Она понимала предательство Эрико, но мысль о том, что ее отдадут на растерзание этому чудовищу в лице Санзу, поедала изнутри.        Риндо снова сжал ее запястье, привлекая внимание. Его взгляд, полный боли и усталости, все же пытался донести что-то важное. Не одобрение и не протест, а понимание. И молчаливый приказ ей «держаться». Не смотреть туда, куда только что ушел Санзу. Сосредоточиться на нем. На его боли. На их выживании. Пока еще было возможно.       Ран подошел к столу с картой города, его профиль был резок и непроницаем. А в комнате пахло кровью, лекарствами и страхом. Риндо закрыл глаза, его дыхание стало хриплым и прерывистым. Битва за его жизнь и их будущее только начиналась на двух фронтах сразу.          Хихиканье Санзу затихло в конце коридора. В доме воцарилась тяжелая, гнетущая тишина, нарушаемая только хриплым дыханием Риндо и тиканьем какого-то прибора у койки врача.        Сакура стояла, вцепившись в край стола, костяшки пальцев белели. Весть о предательстве Эрико, о слитом фрагменте, о том, что ее отдали Санзу обрушилась на нее новой волной ужаса. Но сильнее страха было чувство абсолютной беспомощности и отчаянная потребность что-то сделать.       Она резко обернулась к Рану. Он стоял у карты, его спина была напряжена, профиль вырезан из льда. Но Сакура увидела не бездушного руководителя, а человека, который только что получил смертельный удар по своей репутации и власти, человека, чей брат умирал на койке рядом.       — Ран! — ее голос сорвался, громче, чем она планировала, дрожащий, но полный мольбы. Она шагнула к нему, преграждая путь между ним и картой. — Пожалуйста... Нет. Не отдавай ее Санзу. Не надо... так.       Ран медленно поднял на нее глаза. В их темной глубине не было ни тени сомнения, лишь холодная, неумолимая ясность. Но Сакура уловила что-то еще — мимолетную усталость, тяжесть в веках, которую он тут же подавил.       — «Не надо так»? — он повторил ее слова, и они прозвучали как приговор. — Как надо, Амори? Подарить ей цветы за то, что она продала нас нашим конкурентам? За то, что из-за нее Риндо сейчас лежит там? — Он кивнул в сторону брата, не глядя. — За то, что весь город теперь может видеть меня убийцей? За то, что «Нурарихён» получили оружие против нас? Ты понимаешь, сколько жизней это уже стоит? Сколько еще будет стоить?       — Она... она испугалась! — выпалила Сакура, чувствуя, как ее аргументы тают под его ледяной логикой. — Ей угрожали «Бонтен»! Она была в отчаянии! Она не думала...       — Она думала, Амори, — Ран перебил ее, его голос стал тише, но от этого еще опаснее. — Она холодно рассчитала. Выбрала врага посильнее. Продала нас за деньги и шанс сбежать. Она знала, на что идет. Знала, что подписывает нам приговор.       Страх не оправдание предательства. Он лишь объяснение. Но не прощение. Не отмена последствий.       Сакура почувствовала, как слезы наворачиваются на глаза, но она сжала губы, пытаясь удержать их. Она видела правду в его словах. Ужасную, неудобную правду. Эрико предала не только братьев, но и ее, Сакуру, доверие которой использовала. Но мысль о том, что с ней сделает безумный Санзу...       — Тогда... тогда просто убейте ее, — прошептала она, и сама ужаснулась своим словам. — Быстро. Без... без мучений. Пожалуйста, Ран. Не отдавай ее Санзу. Не дай ему... — Она не смогла договорить, представив то нечеловеческое веселье в глазах наркомана.       Ран смотрел на нее. Долго. В его взгляде мелькнуло что-то сложное — не жалость, но тяжесть выбора. Он понимал ее боль. Понимал ее связь с Эрико. Но понимал и другое.       — Быстро? — Он усмехнулся, но в усмешке не было радости. — Она спрятала оригинал. Санзу — единственный, кто может выбить из нее правду достаточно быстро, пока «Нурарихён» не нашли его или не решили, что она им больше не нужна. Время — это кровь, Амори. Кровь Риндо. Моя кровь. Кровь наших людей. Я не могу позволить себе роскошь милосердия к предателю, когда на кону выживание «Бонтен». Санзу эффективен. Жестоко эффективен. Он получит информацию. То, что она будет страдать... — Ран сделал едва заметную паузу, его взгляд на мгновение скользнул по страдающему лицу брата, — это цена ее выбора. Цена, которую она заплатит за свои тридцать сребреников.       Сакура поняла. Она поняла окончательно. Никакие мольбы, никакие слезы не сломят эту ледяную стену необходимости. Рана двигала не жажда мести, а холодный, жестокий расчет на выживание. Он ненавидел происходящее, но принимал это как неизбежную данность войны, которую развязала Эрико. Его отказ был не из жестокости, а из последней надежды спасти то, что еще можно.       Отчаяние сменилось ледяной пустотой и горечью. Она опустила голову.       — Тогда... — ее голос был еле слышен, прерывист, — позволь мне с ней попрощаться. Хотя бы... скажи ему не начинать, пока я не поговорю с ней. Пять минут. Только пять минут.       Ран смотрел на нее. Он видел, как она сжимает руки, как дрожит. Видел ту боль и принятие в ее глазах. Это была не просьба о пощаде для Эрико, это была просьба о пощаде для себя самой. Шанс закрыть дверь в прошлое. Сказать прости. Или проклясть. Но попрощаться.       Он медленно кивнул, один раз. Жест был скупым, но значимым.       — Пять минут, — его голос был лишен эмоций. Он достал телефон, набрал номер. — Санзу. — Пауза. Было так тихо, что Сакура услышала дикий, восторженный визг в трубке. — У тебя есть пять минут на подготовку. Не трогай ее, пока не придет Амори. Пять минут на разговор. Потом — твоя воля. — Он отключился, не слушая, вероятно, бредовых возражений. — Иди. Комната в конце коридора справа. Охрана пропустит. Пять минут, Амори. Не больше.       Сакура кивнула, не в силах вымолвить ни слова. Она бросила последний взгляд на Риндо. Он смотрел на нее сквозь пелену боли и жара, его губы шевельнулись, но звука не было. В его глазах читалось понимание и что-то вроде скорби. За нее. За все это.       Она вышла в коридор. Холодный бетон, тусклый свет. Шаги отдавались гулко. Из комнаты в конце справа не доносилось звуков. Тишина была страшнее криков. Охранник у двери молча отступил.       Сакура взялась за холодную ручку. Ей предстояло посмотреть в глаза подруге, которую она предала, передав ее палачу. Подруге, которая предала их всех. Сказать последние слова перед тем, как дверь за ней закроется, и начнется ад, устроенный безумцем. Она глубоко вдохнула, чувствуя, как ненависть, жалость, горечь и невероятная усталость борются внутри. Пять минут. Чтобы попрощаться с Эрико. И с частью себя самой. Она толкнула дверь.       За спиной Сакуры, в бункере, Ран подошел к койке Риндо. Врач что-то колол, готовя к рискованной процедуре. Ран положил руку на плечо брата. Не для утешения.        — Держись, — сказал он тихо, но твердо.        Его отказ Сакуре стоил ему сил, но другого пути не было. Теперь нужно было выжить. Ради брата. Ради того, чтобы жертва Эрико и мучения, которым ее подвергнет Санзу, не были напрасными. Он смотрел на вход, ожидая возвращения Сакуры, зная, что она вернется уже другой. Более жестокой. Более понимающей. Более похожей на них. Мир наивности для нее кончился за этой дверью.       Дверь за Сакурой закрылась с тихим, но окончательным щелчком. Гулкое эхо шагов по коридору быстро затихло. В подвале, где и находились все, остались только Ран, Риндо и врач, методично готовивший инструменты к рискованной операции, и тишина, нарушаемая теперь лишь хриплым, прерывистым дыханием Риндо.       Ран не сразу отошел от двери. Он стоял, спиной к брату, его плечи под черной рубашкой были неестественно прямыми, почти одеревеневшими. Решение об Эрико, отказ Сакуре — все это висело в воздухе тяжелым грузом. Он чувствовал взгляд Риндо на спине. Не осуждающий, но знающий.       Он медленно повернулся. Врач, понимая, что происходит что-то за пределами его компетенции, намеренно сосредоточился на ампулах и шприцах, отойдя к своему столику подальше.       Ран подошел к койке. Шаги были бесшумными по бетонному полу. Он остановился рядом, не садясь, его тень легла на Риндо. Младший брат лежал, запрокинув голову, глаза полуприкрыты, но Ран знал, что он в сознании. Каждая линия его тела говорила о нечеловеческом напряжении, о борьбе с болью и жаром.       Ран не спрашивал «Как ты?». Это было бы глупо. Вместо этого его взгляд, острый и аналитический, скользнул по лихорадочному лицу Риндо, по бинтам, где уже проступало алое пятно, по капельнице, по монитору, показывающему учащенный пульс.       Риндо, в свою очередь, не открывал глаз, но его рука, лежавшая поверх тонкого одеяла, сжималась от резких болей. Он знал: пока Ран здесь, ситуация под контролем. Даже если контроль этот был иллюзорным.       — Санзу... — хрипло выдохнул наконец Риндо. Это было не имя, а целый вопрос, полный мрачного предчувствия.       — Он добьется своего, — ответил Ран тихо, голосом, лишенным колебаний, но и лишенным злорадства.       Это был констатация факта. Они оба знали Санзу. Знали его безумие и его эффективность. Знали цену, которую заплатит Эрико. И принимали эту цену как неизбежную плату.       — У нас два часа. Найти оригинал. Перехватить инициативу.       Риндо кивнул, едва заметно. Движение далось ему дорогой ценой — он сжал зубы, подавив стон. Ран видел это. Его рука, лежавшая на холодном металле поручня койки, непроизвольно сжалась. Это был единственный видимый знак его собственного напряжения, его тревоги за человека на койке.       — Она... — Риндо с трудом открыл глаза, мутные от жара, но пытающиеся сфокусироваться на брате. — ...Сильная. Для... такой. — Он имел в виду Сакуру. Ее уход к Эрико, ее попытку выпросить пощаду, ее готовность встретиться с предательством лицом к лицу.       — Наивная, — поправил Ран, но в его тоне не было прежней резкости. Была усталая констатация факта, смешанная со странным уважением к этой наивности, которая сейчас проходила жестокое крещение. Ран давно лишился подобного, но иногда думал, как же просто ему жилось с такой проблемой. — Но учится быстро. Слишком быстро.       Они снова замолчали. Врач осторожно подошел с обезболивающим. Риндо кивнул, разрешая. Укол был быстрым. Ран наблюдал, как напряжение немного спадает с лица брата, но боль в его собственных глазах не утихала. Он знал, что это лишь временная передышка перед мучительной процедурой.       — Если... не найдут... — прошептал Риндо, уже под действием препарата, но все еще цепляясь за сознание.        Его взгляд искал взгляд брата, требовал ответа. Они оба понимали: без оригинала видео их положение катастрофично.       Ран наклонился чуть ближе, опустив голос так, что его слышал только Риндо:       — Тогда будет «План Б». Более грязный. Более кровавый. — Он не уточнил, что это за план. Риндо не нужно было уточнений. Он знал, что значит «грязный и кровавый» в исполнении Рана. Взгляд Риндо стал еще тяжелее, но в нем не было протеста. Было принятие. Они были в одной лодке до самого конца. — Но Санзу найдет. Он безумен, но он охотник. И у него есть мотивация.        Мотивация поиграть, — добавил Ран про себя с ледяной горечью.       Риндо слабо хмыкнул, звук больше похожий на стон. Этот хмык был их общим, горьким пониманием абсурда и ужаса ситуации: их судьба висела на волоске, завися от успеха наркомана-садиста. Но это был их мир. Их правила.       Ран выпрямился. Его рука легла на предплечье Риндо — не на плечо, не на руку, а именно на предплечье. Крепко, по-братски, по-деловому. Не «держись», а «я здесь, я контролирую».       — Сосредоточься на том, чтобы выжить, — приказал Ран, его голос снова обрел привычную стальную твердость, но адресована она была не только Риндо, но и ему самому. — Остальное  моя забота. Всегда было. Всегда будет.       Риндо закрыл глаза. Его дыхание стало чуть глубже, чуть ровнее под действием препарата и под тяжестью той немой поддержки, что исходила от брата. Они не говорили о любви или братской привязанности, не обменивались сентиментальными фразами.        Ран оставался у койки, его фигура была непоколебимым столпом в полумраке комнаты, пока за дверями коридора разыгрывалась одна драма, а в этой комнате — другая, не менее страшная.