Пять минут, не больше. Часть 23

      Холодная сталь ручки обожгла ладонь Сакуры. Она толкнула дверь.       Комната была крошечной, бетонной, без окон. Единственным источником света была тусклая лампочка под потолком. В центре стоял металлический стул. На нем, привязанная к спинке и подлокотникам скотчем, сидела Эрико. Ее одежда была помятой, одна щека красная от удара, губа рассечена. Но зеленые глаза горели странной смесью страха, вызова и апатии. Увидев Сакуру, она не обрадовалась и не закричала о помощи. Лишь сузила взгляд.       — Сури? — голос Эрико был хриплым, но удивительно спокойным. — Пришла прощаться? Или... сдать окончательно?       Сакура не сдержалась. Волна эмоций, сдерживаемая все это время — страх за Риндо, ужас перед Раном, горечь предательства и теперь этот беспомощный вид подруги. Всё обрушилось на нее. Она бросилась вперед, к ногам Эрико, ударив в отчаянии кулаком по холодному полу.       — Почему?! — ее крик разорвал тишину, эхом отразившись от стен. Она повернулась к Эрико, лицо искажено рыданиями, слезы текли ручьями, смешиваясь со слезами отчаяния. — Эрико, почему ты это сделала?! Ты же знала! Знала, что я с ними! Знала, что это их убьёт! Риндо... он чуть не умер сегодня! Из-за тебя!        Она задохнулась, согнувшись пополам, обхватила себя руками, будто пытаясь удержаться от падения. Истерика трясла тело, делая слова прерывистыми, хриплыми.       Эрико смотрела на нее без тени раскаяния. Только усталость.       — Потому что они заслужили, Сури. Все они. «Бонтен» сломал отца. Сделал его калекой, а потом добил, как собаку, когда он стал не нужен. А Хайтани? — ее губы искривились в подобии улыбки. — Они позволили этому случиться. Ран Хайтани... он знал о долгах отца. Знал, что на него давят. И ничего не сделал! Потому что отец был никем! Они разрушили все, что у меня было! Я ненавижу их, Сакура!       Сакура выпрямилась, вытирая лицо рукавом, но новые слезы тут же заливали щеки.       — Но я... Я же доверяла тебе! — она снова закричала, голос сорвался на визг. — Я пришла к тебе, когда у меня не было никого! Когда маму убили, а они... они исчезли! Ты была моим спасением! А ты... ты ИСПОЛЬЗОВАЛА меня! Ты знала, что я украду эту карту? Да? Знала!?       Она подошла вплотную к стулу, глядя Эрико в глаза, ища хоть каплю стыда.       — Знала, — подтвердила Эрико. — Ты была моей надеждой на то, что они получат по заслугам! Они же и тебя предали! Ты носилась с этой картой, как со спасением, боялась, что тебя обвинят в убийстве матери. Я видела твой страх. Видела, как ты сжимаешь ее в кармане. И подумала... почему бы нет?        Ее голос стал жестче.       — Ты была рядом с ними. У тебя был доступ. К машине Рана, к его вещам, даже к нему самому. Ты могла найти что-то еще. Что-то, что могло бы помочь мне отомстить.        Она посмотрела на Сакуру без тени сожаления.       — Ты была инструментом, Сури. Удобным и незаметным.        Слова ударили Сакуру, как нож. Она отшатнулась.       — Инструмент... — прошептала она, и в ее глазах мелькнуло что-то дикое. — Я ЛЮБИЛА ТЕБЯ! — она снова закричала, сжимая голову руками. — Я верила тебе! А ты... ты хотела, чтобы я помогла тебе убить человека, которого...       Она не договорила, про Риндо. Сказать это вслух было невозможно. Вместо этого она ухватилась за последнюю соломинку.        — Но твой отец... Эрико, вспомни его! Вспомни, каким он был ДО! Добрым! Сильным! Он учил тебя кататься на велосипеде! Помнишь? Помнишь, что ты рассказывала, как он смеялся? Голос Сакуры дрожал, она пыталась достучаться до той Эрико, которая плакала по ночам.        — Он бы НЕ ХОТЕЛ ЭТОГО! Не хотел бы, чтобы его дочь стала... стала такой! Чтобы она мстила, предавала, убивала! Он бы хотел, чтобы ты ЖИЛА! Счастливо! Не в крови и страхе!       На миг в глазах Эрико что-то дрогнуло. Мелькнула боль, тоска по отцу, по тому времени. Но тут же всё погасло.        — Он бы хотел СПРАВЕДЛИВОСТИ! — выкрикнула она в ответ, ее голос тоже сорвался. — А ее нет! Ее можно только ВЗЯТЬ! Мой отец недавно совершил самоубийство, он не смог так жить!       Она замолчала, глотая воздух.        Ее взгляд упал на дверь, за которой ждал Санзу. Страх, чистый, животный страх, наконец проступил сквозь ненависть. Она побледнела, губы задрожали.       — Они... они пришли за мной? Тот... тот сумасшедший?       Сакура увидела этот испуг. И ее собственная истерика на миг сменилась ледяным ужасом. Она бросилась к стулу, начала лихорадочно дергать скотч, пытаясь освободить её, хотя знала, что это бесполезно. Охрана снаружи. Санзу ждёт.        — Я помогу тебе! Я вытащу тебя! Я поговорю с Раном еще! Умолю! — она бормотала, рыдая, пальцы не могли зацепиться за скользкие ленты. — Он должен понять! Должен! Мы найдем другой выход! Вернем видео! Эрико, ПОЖАЛУЙСТА! ПРОСТИ МЕНЯ, ЧТО ПРИВЕЛА ИХ! Я НЕ ЗНАЛА! НЕ ЗНАЛА!       Она вцепилась в плечи подруги, трясла ее, глядя в глаза, и умоляла. Просила не о прощении для себя, а о шансе для Эрико. О проблеске раскаяния, который мог бы хоть как-то смягчить Рана. Но в глазах Эрико она видела только страх смерти и непоколебимую решимость. Раскаяния не было.       — Поздно, Сури, — прошептала Эрико, и в ее голосе впервые прозвучала настоящая, не наигранная слабость. Она закрыла глаза. — Слишком поздно для всего. Иди. Пока не пришел он.        Она открыла глаза. Взгляд был пустым.        — Прости. Не за них. За то, что использовала тебя. Ты... ты была самой лучшей подругой.        Сакура замерла. Ее руки бессильно упали с плеч Эрико. Рыдания снова затрясли ее тело, но теперь это были тихие, безнадежные всхлипы. Она поняла, что ничего не изменить. Она не может спасти подругу. Не может искупить свою невольную вину. Она пришла прощаться, а Эрико уже простилась с ней и с жизнью.        — Я прощаю тебя... — выдохнула Сакура, едва слышно, хотя слова «за то, что использовала» жгли горло. — ...за все. Даже за это.       Она посмотрела на Эрико в последний раз, пытаясь запечатлеть черты той, другой подруги, которая смеялась и плакала с ней. Но видела только тень, обреченную на страшную смерть.       — Прощай, Эрико.       Она повернулась и пошла к двери. Шаги были тяжелыми, будто ноги были из свинца. Она не оглядывалась. За ее спиной Эрико сидела, стиснув зубы, чтобы не закричать от ужаса, глядя ей вслед. Она не жалела о содеянном. Жалела только, что не успела насладиться падением «Бонтен». И безумно боялась того, кто ждёт её за дверью.       Сакура вышла в коридор. Дверь закрылась за ней с глухим стуком. Она постаралась отойти как можно дальше от той комнаты и прислонилась к холодной стене, затем сползла на пол и сжалась в комок.        Истерика вырвалась наружу. Она беззвучная, разрывающая, сотрясающая все тело. Сури прощалась не только с Эрико. Она прощалась с последними остатками своей невинности, веры и мира, где дружба значила больше мести. Где-то в конце коридора раздался дикий, радостный визг Санзу.        Резкий, отчаянный крик о помощи Эрико раздался где-то в глубине коридора и пробился сквозь бетонные стены, как ледяной нож в спину Сакуре. Она сжалась на холодном полу еще сильнее, вынуждено прятала лицо в колени, пытаясь заглушить собственные рыдания и этот ужасающий звук. Мир сузился до точки боли в груди, до ощущения предательств — своего и Эрико. До понимания, что ад для ее подруги уже начался, а Сакура лишь закрыла за собой дверь.       Шаги. Тяжелые, мерные, без тени спешки. Они приближались по коридору. Сакура знала, чьи это шаги. Она сжалась еще сильнее, желая провалиться сквозь пол, исчезнуть.       Тень легла на нее. Она почувствовала его присутствие — холодное, неумолимое, как скала. Он не сказал ни слова, просто стоял. Это молчание, полное ожидания и чего-то еще, чего она не могла понять.       Сакура резко вскинула голову. Лицо было искажено гримасой боли, гнева и отчаяния, залито слезами и соплями. Глаза, красные и опухшие, горели ненавистью.       — Доволен?! — ее крик сорвался, хриплый и раздирающий. Она вскочила, пошатываясь, тыча пальцем в его неподвижную грудь. — Доволен, что отдал ее этому УРОДУ?! Этому ЖИВОТНОМУ?!        Каждое слово Сакура вбиавала кулаками в грудь Рана.        — Она умрет в МУКАХ! СЛЫШИШЬ?! В МУКАХ! И ты ЭТО разрешил! ТЫ ПРИКАЗАЛ!       Ран не отступил, не уклонился. Он смотрел на нее. Его лицо было усталым, но не раскаявшимся. В глазах была всё та же ледяная и неумолимая ясность.       — Она сделала выбор, Амори, — его голос прозвучал тихо, но перекрыл ее истерику, как сталь перерубает веревку. — Не я привел ее к «Нурарихён. Не я вложил ей в руку флешку. Она сама пошла на сделку, зная цену.       — ЦЕНУ?! — Сакура завыла, снова пытаясь его толкнуть, но он был непоколебим. — Ты мог ее просто убить! Быстро! Это же я просила! Это было бы... ЧЕЛОВЕЧНО!       — Человечно? — Ран усмехнулся, но в усмешке не было ни капли веселья. — Человечно — это позволить ей спрятать оригинал видео, пока «Нурарихён» разносят нас в клочья по городу? Человечно дать им время найти его и обнародовать все?       Он шагнул вперед, заставив ее инстинктивно отступить к стене. Его голос стал жестче, каждое слово словно гвоздь в крышку гроба.          — Ты видела Риндо? Слышала, как он дышит? Каждая его минута на счету. Каждая МИНУТА, которую мы теряем, пока она молчит, приближает его к смерти. И не только его. Если видео всплыло — «Нурарихён» объявят войну открыто. Погибнут десятки наших людей. Невиновных. Просто потому, что они наши люди. Ты готова взять их смерти на свою совесть ради человечности к предательнице, которая подписала для нас всех смертный приговор?       Сакура замерла, его слова били не в бровь, а в глаз. Она видела Риндо. Слышала его хриплое дыхание. Чувствовала его жар. Логика Рана была безжалостной, как скальпель, и так же неоспоримой. Одна жизнь — пусть и мучительная смерть Эрико — против десятков жизней их людей, против шанса спасти Риндо. Против шанса остановить бойню.        Она хотела кричать, что это неправильно, что есть другой путь, но... какой? Умолять «Нурарихён»? Убеждать Эрико добровольно отдать оригинал? Это было смешно. Жестоко, цинично, нечеловечно... но логично.       — Она боялась... — прошептала Сакура, голос ее сломался, истерика сменилась глухой, безнадежной пустотой. Слезы текли беззвучно. — Она так боялась умирать... а ты отдал ее ему...       Ран смотрел на нее. На эту маленькую, сломленную фигуру, прислонившуюся к стене. На ее трясущиеся плечи и беззвучные рыдания. В его глазах, на долю секунды, мелькнуло нечто, похожее на тяжесть. Не сожаление о решении, но тяжесть от того, что именно ей пришлось это увидеть и понять. Он ненавидел слабость. Но эту слабость он отчасти создал.       Он не сказал «успокойся». Не попытался обнять. Это было бы фальшью, оскорблением. Вместо этого он сделал нечто совершенно неожиданное.       Ран расстегнул свой черный, безупречно сидящий пиджак. Быстрым, точным движением он достал из кобуры на поясе компактный, матово-черный пистолет. Не Глок, что-то более элитное, смертоносное и личное. Он взвел его, проверил предохранитель одним щелчком, который гулко отозвался в тишине коридора.       Сакура замерла, глядя на оружие со смесью страха и непонимания. Что он собирается делать? Пристрелить ее здесь же, чтобы не мешала?       Но Ран не направил пистолет на нее. Он протянул его ей. Рукояткой вперед. Тяжелый, холодный кусок металла лег в ее неожиданно подставленные, дрожащие ладони.       — Держи, — сказал он просто, его голос был низким, но отчетливым. — Пока я там.        Он кивнул в сторону комнаты, где был Риндо и врач.       Сакура смотрела на пистолет в своих руках. Он был невероятно тяжелым. Холодным. Реальным. Это был не жест утешения. Это был жест доверия. Жест передачи ответственности. Жест, говорящий: «Ты здесь не жертва. И ты должна быть готова». И еще, возможно: «Я доверяю тебе не выстрелить мне в спину, пока я не вижу».       Она сжала рукоятку. Холод металла проник сквозь кожу, странным образом отрезвляя. Слезы не остановились, но истерический ком в горле немного ослаб. Ей не стало хорошо. Но стало яснее. Тяжелее, ответственнее, страшнее, но яснее. Она была здесь. Она была вовлечена. И у нее в руках была не иллюзия контроля, а его холодная, смертоносная реальность. Пусть лишь на время. Пусть лишь как символ.       Ран не ждал благодарности или понимания. Он лишь посмотрел на нее еще раз, убедившись, что она не уронит оружие и не направит его куда не надо, затем резко развернулся и пошел обратно к двери, за которой боролся за жизнь его брат. Его шаги были такими же твердыми и неумолимыми.       Сакура осталась одна в полумраке коридора, прижавшись спиной к холодной стене, сжимая в дрожащих руках пистолет Рана Хайтани. Крик Санзу из глубины коридора прозвучал снова, но теперь он не заставил ее сжаться в комок. Она лишь крепче сжала холодную рукоятку, чувствуя ее вес, и закрыла глаза, пытаясь заглушить и этот звук, и вой собственного сердца. Легче не стало. Но появилась точка опоры. Твердая, холодная и страшная.        Ран уже сделал шаг к двери. Его спина, непроницаемая стена решимости. Но тихий голос остановил его, как невидимая нить:       — Ран...       Он замер, не оборачиваясь.         — Поступил бы ты так... со мной?       Вопрос повис в воздухе, острый и обнаженный. Не обвинение. Не истерика. Страшная, ледяная ясность отчаяния.        — Если бы я предала... Если бы стала угрозой Риндо и тебе?.. Отдал бы меня Санзу?       Ран медленно повернулся. Его лицо было маской, но в глазах, таких же темных, как у брата, но лишенных показной теплоты, бушевала буря. Он видел ее — сжавшую его пистолет, как якорь, бледную, с заплаканным лицом, но смотрящую на него прямо. Ждущую правды. Только правды.       Он подошел. Не близко. Но достаточно, чтобы она видела каждую микроскопическую работу мышц на его лице.       — Да.       Слово упало, как гильза на бетон. Тяжелое, окончательное.         — Если бы ты сделала то, что сделала она. Если бы поставила под удар Риндо.«Бонтен». Если бы твои действия несли смерть десяткам... Да.        Его голос был низким, ровным.         — Я бы отдал приказ. Без колебаний. Но я бы жалел.        Сакура ждала именно этих слов. В глазах ее не ненависть, а пустота. Принятие самой страшной правды ее нового мира.         Но Ран не отошел. Он сделал шаг ближе. Его взгляд приковал ее, не позволяя отвернуться.         — Но ты не сделала. И не сделаешь.         Это не было комплиментом. Не было верой в ее добродетель. Это был холодный анализ. Констатация факта, основанного на знании.       — Ты слабая. Наивная. Глупая иногда, — его слова резали, но в них не было злобы. Была усталая, раздраженная, но... знакомая правда. — Но ты не предатель. Твоя слабость — в страхе, в сантиментах, в неумении выбирать жестокость. Не в расчете. Не в жажде наживы или разрушения. Ты не способна на это. Он кивнул в сторону, откуда доносились приглушенные, нечеловеческие звуки — начало работы Санзу. — Ты ломаешься. Рыдаешь. Бьешь кулаками о стену. Но не продашь.       Он посмотрел на пистолет в ее руках.         — Ты держишь это не потому, что хочешь стрелять. А потому, что не знаешь, куда деть руки. Потому что ищешь хоть какую-то опору в мире.       Еще один шаг. Теперь он был совсем близко. Не на расстояние прикосновения, но на расстояние, где она чувствовала его дыхание и неумолимую силу воли.         — Поэтому, — его голос стал чуть тише, но не мягче, — пока ты не переступишь эту черту, пока твоя глупость не станет злым умыслом... ты под моей защитой. Не из сантиментов, Амори. — Он резко отрезал, предвосхищая возможную мысль. — Из расчета. Ты...       Он запнулся, впервые подбирая слово, которое не было «инструмент» или «проблема».        — Ты моя. И своих не бросают. Не отдают на растерзание.       Это был максимум, на что он был способен. Ни любви. Ни нежности. Ни обещаний вечной преданности. Лишь холодное признание ее места в его жестокой иерархии: «своей». Со всеми вытекающими правами на защиту и беспощадностью, если она эти права предаст.       Он не ждал ответа. Не ждал благодарности. Он сказал то, что считал нужным сказать. Правду. Страшную, но структурирующую ее хаос.         Он стоял к ней спиной, дверь в палату Риндо в двух шагах. Но застыл. Как статуя. Напряжение висело в воздухе густым, едким дымом.       — Почему тогда ревнуешь меня?       Слова вырвались тихо, сорванно. Не обвинение. Не истерика. Страшная, простая констатация чего-то, что она вдруг поняла.       Ран развернулся. Медленно. Очень медленно. Он смотрел на нее не сквозь, а внутрь,будто пытаясь понять, как она посмела, как она догадалась.        Он сделал шаг. Потом еще. Приблизился так близко, что она почувствовала холод его дыхания, напряжение в каждом мускуле. Его обычная, ледяная уверенность дала трещину.       — Ревность? — Его голос был низким, хриплым, почти шепотом, но каждое слово било как молоток. — Это не ревность. Это...       Он замолчал. Искал слово. Не находил. Говорил сквозь зубы:        — Ты рядом с ним. С Риндо. Или с кем-то. И я... не могу сосредоточиться.       Сакура не отвечала. Просто смотрела в его темные, бурлящие глаза. Пистолет в ее руке казался вдруг нелепо тяжелым.       — Когда ты там... — он резко кивнул в сторону двери, за которой боролся за жизнь его брат, — я думаю о тебе. О том, что он говорит тебе. Что ты ему говоришь. Это... отвлекает.       Он выдохнул, и в выдохе была вся его ярость на себя.        — В такие минуты отвлекаться нельзя. Ни на что. Ни на кого. Его голос стал жестче, возвращая себе контроль:        — Особенно на тебя. Ты... слишком много места занимаешь.       Он посмотрел на пистолет в ее руках. На ее заплаканное лицо. Что-то дрогнуло в его взгляде. Стало проще. Грубее. Честнее.       — Ты моя проблема, Амори. — Просто. Без метафор. — Моя ответственность. Моя... головная боль.       Пауза. Тяжелая.        — Моя.       Он произнес это последнее слово с каким-то странным, почти звериным ударением. Как констатацию неоспоримого, раздражающего факта.        — И я не делю то, что мое. Ни с кем. Даже с ним.       Он больше не пытался объяснить. Не пытался прятаться за словами о «слабом звене» или «риске». Это было признание. Голое. Неудобное. Ее присутствие в его жизни стало фактом. Раздражающим, неконтролируемым, но — его. И мысль о том, что ее внимание, ее доверие, ее время может принадлежать кому-то еще — даже его брату — была невыносима. Не из-за романтики. Из-за собственности. Из-за непонятной, но всепоглощающей потребности знать, что она здесь, на его территории, под его условной защитой, а не отвлекается на кого-то другого.       Он резко отвернулся, разрывая этот невыносимо откровенный контакт. Его плечи были по-прежнему напряжены до предела.       — Держи пистолет, — бросил он через плечо, голос снова став командным, но без прежней абсолютной твердости. — И... работай.       Он не сказал «не мешай». Сказал «работай». Как будто ее задача — просто быть здесь, с его оружием в руках, напоминанием о ее месте. В его поле зрения. В его проблемах.        Он шагнул к двери. Открыл ее. Исчез в проеме, не оглядываясь. Шаги за дверью были быстрыми, деловитыми. Он спешил к брату. Но несколько секунд назад он стоял здесь, разбитый ее вопросом.       Сакура осталась сидеть на холодном полу. Пистолет Рана все так же тяжело лежал в ее ладонях. Крики Эрико где-то вдалеке сливались в нечленораздельный ужас. Но в ее голове стояла тишина. Она поняла. Не про любовь. Не про нежность. Про связь.        Жесткую, неудобную, болезненную. Как колючая проволока. Он впустил ее в свой ад, и теперь она была его частью. Его проблемой. Его собственностью. Его раздражающей, но неотъемлемой головной болью. И он не собирался ни с кем ею делиться. Ни при каких обстоятельствах.       Она прижала холодный металл пистолета ко лбу. Не для выстрела. Для ощущения реальности. Его реальности. Их реальности. Сложной, страшной, но их. Она ничего не сказала вслух. Не нужно было. Молчание говорило громче любых слов.