6. май. 1831 г.

Тихое, будто призрачное звучание, похожее на молодой ручей, разносилось по коридорам, заходя в отдельные комнаты и заполняя собой всю округу. Мелодия изливала душу играющего, преобразуясь в некий рассказ – щебетание птиц, шелест листьев, которые ласкает по-детски играющий ветерок, некий расцвет ностальгии. После же идут более яркие, громкие ноты – младой ручей переходит в стук капель дождя, а те – в наступающую грозу, пока не раздастся гром. Вскоре девушка встает, поправляя подол платья и закрывая за собой клап фортепиано. Издается характерный скрип и тихий стук дерева по клавишам. Девушка поворачивается и легко, непринужденно улыбается своей матери. Та улыбается ей в ответ, зовет присесть за обеденный стол. Рядом сидящий мужчина поправляет свой удлиненный, цвета болгарской розы, жилет и передвигает одну из тарелок ближе к женщине. Она лишь кивает ему, давая неизвестный знак. Дочь садится, кладет себе на колени вдвое сложенную салфетку. На столе множество яств, и девушка берет тарелку свежего щи с кусочком хлеба. Мужчина кладет четыре кубика рафинада в кружку чая и аккуратно передает ее в руки недавно присевшей. Ложка несколько раз звенит, ударяясь о стенки. В бокалах взрослых налито вино. Ее Превосходительство лишь смачивает губы, передавая фужер Венценосцу. Они едят в молчании, но музыка, что играла недавно, будто все еще заключена в стенах. После щи всегда шли мясные соусы, и если матушка с некой искрой в глазах отрезала кусочек жареного цыпленка, то дочь тихо ела кашу из лепестков розы. В какой-то момент однообразные звуки улицы приобретают новые краски, скрывая за собой уединенные воспоминания стен, и мужчина встает, кланяется и отходит к окну. Постояв всего пару секунд, он вздыхает и подходит к столу. — Вас что-то беспокоит, Софа? — Вы знаете-с, Ее Превосходительство, что уже довольно длительное время у нас процветает воровство. Крадут еду, ничего более – все драгоценности целы. Мы усилили охрану по городу, но этого, похоже, недостаточно. Люди готовы на самосуд невиновных. Женщина отвела взгляд от лица Венценосца, задумалась. Их тишину нарушил голос девушки. — Если голодает кто-то, то почему нельзя обеспечить всех едой? Без платы, чтобы всем досталось на равных. Краж бы не было более. — Дея, наши поля не безграничны, как и сила рабочих. Даже если выйдет у нас обеспечить каждого нуждающегося, всегда найдутся те, кому будет этого мало. Девушка принимает слова матери, доедает кусочек хлеба и, убирая салфетку с колен, кланяется перед уходом. Мужчина смотрит, как Божество с легкой улыбкой кивает, отпуская свою дочь. Она медленно идет по коридору, касаясь кончиками пальцев белых стен и проходя ими по каждой трещинке. Теплый ветерок невзначай забегает в дом, переплетает волосы девушки и будто зовет за собой. Она подходит к подоконнику, где стоит потухшая свеча, аккуратно залезает на него, свесив ноги на улицу. Открывался вид на бушующий городок – люди, размером с муравьев, копошатся на главной площади, где-то бегают или играют в прятки дети. Из труб некоторых домов шел дым – похоже, семьи только начинают обедать. Шум города отличался от той атмосферы, в которой она привыкла находиться. Мелодии фортепиано, тихие шаги, что подкреплялись стуком от каблука, или просто гробовая тишина. Люди внизу хаотичны, а безмолвие – отрада ночи. Девушка проходит взглядом вдоль белокаменных стен. В какой-то момент в тихом коридоре послышались шаги, но Дея не обратила на это внимания, оставаясь в своем внутреннем мирке, протягивала руку, ловя ветер. Шаги утихли, а рядом с ней, на подоконнике, появилась тень. подоконнике, появилась тень. — Здравия-с, у вас все в порядке? Девушка дергается от неожиданности и чуть ли не падает из окна, успев ухватиться за стену. — О Боже, извините! — Все в порядке, Лин. — она спокойно улыбается, будто ничего не произошло. Лицо не выражало беспокойства. — Вы же чуть не упали... Дея, простите-с, вы часто сидите здесь, но совсем не выходите на улицу... — Почему вы так думаете? Иль вы не видите меня во дворе? Девушку приглашают присесть. Она мешкается, но вскоре аккуратно садится рядом, взяв в руки свечу и поправляя подол платья. В шум улицы тихо вплетается звучание флейты, но через мгновение оно берет ведущую роль, проникая во все переулки. В такие моменты все затихало, а люди будто переставали дышать. Когда Церковные двери закрывались, улицы уже были пусты. — Когда Свет создавала Святыню, она не думала о том, что здесь будет процветать кровопролитие. Воровство – самое слабое, что есть в городе, но почему-то только его замечают. Маленькую пылинку, иголку в стоге сена. — Это часть нашей жизни. Ее Превосходительство знает, что делать. Если бы все, на чем мы держимся, было неправильным – не было б нас. Дея саркастически смеется. — Матушка молвит многое, но верить в полной мере никому нельзя, как делает это она. Некоторые ее решения выглядят как ужасно исполненная прелюдия. Но слова – это совсем другое. — Вы... извините-с, вы перечите Ее Превосходительству, своей матери? Девушка была ошарашена, что казалось, что она сейчас уйдет, отречется от сего диалога. Ответ ей не дали. После долгого молчания, Дея извинилась за свои слова, стремясь не встретиться взглядом с собеседницей, встала и направилась в свою комнату. Та была в полумраке и не придавала жизни тем стопкам книг, что долгое время пылятся на полках шкафа. На них же стояла ваза с букетом свежих белых роз. Девушка подходит, берет одну из книг, аккуратно поддерживая остальные, чтобы те не упали. Французская «Красное и Черное» Стендаля. Дея берет розу из вазы, кладет книгу на выпирающую часть киота, нежно проходит кончиками пальцев по лепесткам. Ее взор окутывает очертания портрета, останавливаясь на знакомых глазах. Девушка улыбается со скрытой печалью, кладет розу на киот, забирая книгу, и покидает комнату. Она проходит по коридору, прикрывая отвыкшие от яркого света глаза. В какой-то момент поворачивает, выходя на небольшой зеленый сад посреди дворца. Девушка садится на мягкую траву, поправляя подол платья и снимая каблуки. Дея перечитывала страницу за страницей, дивясь сюжету и красочностью французского языка. Со временем она перестала вдаваться в подробности, а после уснула. Трава стала ей материнской колыбелью.