13. сентябрь. 1867 г.

Множество голосов разносились по округе, создавая свой невидимый вакуум из тепла и света. Из веры. Он забирал каждый кирпичик Церкви, не оставляя холодного воздуха, что мог нарушить хрупкую грань гармонии. Дети смиренно стояли, лишь слегка приоткрывая губы в исполнении невидимого танца души. Некоторые из них закрыли глаза, отдавая себя своим мыслям, другие же нашли одну точку, которой пытались донести все. Изредка гармония ломалась, как ломался бы хрусталь. Его Святство тихо вздыхал, пройдя пару шагов, устремлял взгляд вначале на витражный купол, что скрывал за собою серое небо, а после на лик двух влюбленных. Он набирал как можно больше воздуха в легкие, прикрывал глаза и поворачивался к детям, продолжая мелодию. Потоки таких разных голосов становились едины, лишь изредка отходя друг от друга. Еань же считал, что не подходит всему этому. Как он мог донести до небес то, что не отражалось у него на душе? Как бы ребенок не пытался, свой голос он считал чужим. В едином потоке находил его и отдалял от других. В один миг он встретился взглядом с Его Святством и вышел из толпы, смотря в пол. Это был первый урок, после которого его глаза стали мокрыми. Красный след на костяшках пальцев саднил, а редкие дорожки пробежали по щекам только когда он вышел на улицу. Когда еще теплый ветерок прошел совсем рядом. В тот же вечер он стал мельком проходить по чужим рукам. Чаще всего он встречал руки, что были темнее, чем его собственные. С черными от грязи ногтями и пальцами – они всегда были теплее. Чуть реже шли руки в маленьких бытовых ссадинах или трещинках, с состарившейся кожей, что бросалась в глаза, когда обладательницы этих рук были еще молоды, без явных морщин на лице. Совсем редкими были бледные, будто их изваяли из мрамора. Ребенок видел их всего пару раз. Сильнее всего стали бросаться в глаза ссадины на костяшках, небольшие рубцы где-то рядом, которые подмечал он у взрослых. Или, возможно, лишь красные следы. То, как специально заматывают и прячут в рукавах ладони ребята, скорее походило на игру или спор. Они не испытывали боли, продолжали смеяться, играть в догонялки, работать. Будто ничего и не было. Ребенок вернулся домой, кусая губу, наскоро вымыл руки и лицо. Он посмотрел на отца взглядом самого виноватого человека, когда брал полотенце, что ему подали. — Сложности учебы? — спросил мужчина, забирая полотенце и вешая его на крючок. Мальчишка молчал, но и ответа не требовалось. Отец мягко посмотрел на сына, поставил на стол тарелку с супом и отломил кусочек свежего хлеба. Хруст и запах свежей буханки быстро заполнил весь дом. Ребенок сел за стол, пододвинул поближе стул. Тот издал короткий скрип. — Ошибки случаются. — попытался продолжить отец. Мальчишка почти незаметно кивнул, все еще погруженный в свои мысли. И стал есть. Вскоре напротив сел мужчина. Их тишину нарушали только редкие постукивания ложек о стенки тарелок. — Благодарю. — говорит Еань, поднимаясь из-за стола с пустой тарелкой. Ставит ее у печи, полотенцем протирает свою часть стола. Протягивает руку, когда видит, что отец доел. — Я понимаю. — проговаривает он и берет тарелку, отходит к печи. Достает из нее небольшой таз с горячей водой, за секунду отдергивая руки. Отец подходит незамедлительно, берет сына за руки, крутит ладони – проверяет, нет ли ожогов. — Не нужно, я сам помою. Мужчина отодвигает таз ближе к стене. Ребенок же отходит и тихо смотрит, как отец складывает всю посуду в обжигающую воду. Он ворошит его непослушные волосы и мягко улыбается, перед тем как уйти на улицу. Еань еще некоторое время задерживает свой взгляд на двери, после чего уходит к себе в комнату. Аккуратно снимает кафтан и рубашку, переодеваясь в ту одежду, что считал повседневной. Красивые брюки сменились портами. Ребенок стряхивает всю одежду, поправляет штанины брюк, складывая их четко по швам. У кафтана и рубахи проверяет все пуговицы. Серебряных стало меньше, но новые держались уверенно. После он подошел к материнскому будуару. Ребром ладони легко стряхнул пыль, подставил рядом стул. Список книг на полках давно изменился – первоначальную библиотеку он прочел с такой скоростью, с какой только мог в начале своего научения, когда слоги превратились в слова. Часть книг он отнес в Церковь, еще парочку, из-за красивого названия, ребенок отдал знакомым в училище, и даже замечал их обложки в кельях. Сейчас эти полки были заполнены всеми возможными посланиями, Священной Историей, Катехизисом, полным, хотя полное содержание не было нужным. Большинство книг было поношено, некоторые страницы были помяты от частого держания в руках. Ребенок взял одну из книг и спустился. Передвинул стул, попросил вернувшегося отца зажечь свечу. Разместив ее в подсвечник, мальчишка аккуратно сел за стол – соблюдая осанку – и начал читать. Иногда, между своих дел, мужчина подходил к сыну и слушал. Поправлял его пряди волос, убирая их за уши, и также тихо уходил. Еань много читал и писал, хоть и медленно. За весь вечер он мог прочесть не более восьмидесяти страниц. Его Святство не стремился особо выделять учеников. Опираясь на чужие рассказы, случайно услышанные истории взрослых – его терпение было достойным. Еань читал все заранее. Если не мог найти книгу, он просил старших ему рассказать. Учеба способствовала его чуть большей разговорчивости, так как это было для него единственным выходом, чтобы не оказаться на дне. Как он думал. Со временем, наиболее общительные ребята просто спрашивали тему и в спокойном темпе рассказывали, рассуждали. Ребенок же ловил каждое слово, каждую мысль. Сложнее всего было с чтением вслух – медлительность не уходила, легче было пересказать своими словами. Но ему не позволяли. Его Святство лишь мерно ждал – Еань не совершал ошибок. Сложив книгу, потушив свечу, мальчишка встал из-за стола. Войдя на кухню, он тихо прикрыл за собой дверь. Отец готовился ко сну. Мужчина мягко посмотрел на сына, пожелал тому прекрасной ночи и залез на печь. Мальчишка почти незаметно улыбнулся, пожелал спокойной ночи. Взял со стола тусклую, почти потухшую свечу, аккуратно прошел к себе в комнату, где на подоконнике та потухла. К утру он решил, что попробует петь звездам.