16. август. 1882 г.

Слабые лучи солнца время от времени пробивались через покрывало облаков. Редкие капли дождя были почти незаметны – не резали глаза, а намек на их существование давали лишь мелкие лужицы по пути. Не чувствовался какой-то жар или чрезмерный холод – лишь комфорт и легкая свежесть, что пробегала по коже, создавая мурашки. Ребенок поправил на несколько раз перешитый кафтан, по привычке провел по лицу, убирая невидимые лезущие пряди. Хотя они уже давно не мешают. Длинные кудрявые волосы теперь убраны в хвост – все-таки работать удобнее, когда нет никаких помех. Мальчишка прошелся взглядом по изящным мраморным колоннам, перед тем как подняться по ступеням. Он перекрестился три раза, слегка поклонился и произнес несколько фраз. Теперь мальчишка запомнит их на всю жизнь: «Боже, будь милостив мне, грешному. Боже, очисти грехи моя и помилуй мя. Без числа согреших, Господи, прости мя». Даже если грехов никаких не имел, эти фразы всегда теперь неслись в голове. Ребенок заходит в Церковь, вдыхает запах ладана и редких благовоний. Проходит чуть дальше и видит несколько знакомых лиц. Для других бы он сам являлся знакомым, прекрасным слушателем, помощником или даже другом. — Доброго утра! — говорит одна из девчонок, проходя метлой по каждой трещинке пола. — И вам всем доброго. — отвечает мальчишка. Аккуратно проходит вглубь Церкви, открывает массивную дверь в кельи. Здесь всегда почти не было света – единственные окна всегда занавешены, чтобы не нарушать царивший покой. Несколько небольших кроватей с белыми простынями, подушкой и легким одеялом. И над головой всегда висит Оберег Первоистории. Приезжие бы назвали это иконой или ангелом хранителем, но это лишь труды предков в виде лика Света в ее пышном, греческоподобном одеянии. Казалось чем-то удивительным, насколько точно и объемно вырезаны даже самые мельчайшие детали. Ее поднятые к древу руки и крылья, и полумесяц в ее ногах, что своими краями устремляется к кроне. Несколько лучей объединяли вид солнца и луны. — Задумались? Мальчишка моргает и отрывает взгляд от стены. Смотрит на мужскую фигуру и кивает. — Его Святство, здравия вам и извинения, что ранее вас не заметил. — Ничего страшного не случилось. — спокойно отвечает мужчина, принимая его слова. — Пройдете? — спрашивает он, легкой рукой указывая на другую дверь, как и в прошлые разы, когда мальчишка заходил в кельи. Он всегда был готов к отказу, но не переставал предлагать. Ребенок смотрит на дверь, не решаясь зайти. — Его Святство, все знаю я книги. Письму обучен, да счету. Мужчина кивает. С ровной спиной держит руки в замке, стараясь выглядеть собрано. — Видел я как ты приходишь, на службах некоторых был... — он отводит взгляд на Оберег. — Церковь не только чистое творение. Все пришедшие могут найти здесь утешение, надежду и направление. Кто-то находит здесь дом. Мы учимся состраданию, любви, поддержке... Вера есть наш помощник в познании себя и других. — Бог сотворил человека для общения. Бог общался с человеком и был рядом с ним. Бог дал человеку работу. Бог дал человеку власть над землей... Божество спускалась к нам, сеяла поля и также их собирала. Устраивала празднества, восхваляла цветы... Ее рубиновые слезы – единственные слезы, что должны быть на нашей земле... И.. тогда мы все будем чисты? Мальчишка смотрит на Его Святство, будто ищет в его глазах ответ. ответ. — Тогда все будут чисты. — отвечает он, поворачиваясь к Еаню. — Такие как ты наследуют землю. Можешь не быть на занятиях ты по чтению и писанию... выбирай путь свой сам. Его Святство подходит к двери и тянет за ручку. Дверь медленно, небольшими шажками, приоткрывается, настойчиво упираясь в деревянный пол. Луч света заходит в кельи, из-за чего мужчина с мальчишкой хмурят брови, щурясь. Его Святство поддерживает дверь, приглашает зайти одним жестом – лишь указанием руки. И мальчишка аккуратно заходит. — Я могу предложить разного рода занятья... — мужчина встает у стола и достает тонкую тетрадь и перо. Вставляет металлический наконечник, проверяет, насколько хорошо он держится, перед тем как аккуратно набрать чернила, не замарав рукава. Делает несколько засечек на странице, когда смотрит на севшего за парту мальчишку. — Фехтование, пение хоровое, езда на лошадях, приобщение к искусству высокому... Он продолжал писать, иногда набирая новые чернила. — Знать интересуется языками – французский иль немецкий, но в Церкви всем достаточно знать то, что идет в обиход. Мальчишка кивает и берет в руки листок. — Лишь мысль заложи, а Солнце укажет весь путь. — Благодарю, я подумаю. Мужчина также кивает, и уголки его губ слегка приподнимаются в легкой улыбке. — До встречи, Еань. — Хорошего служения, Его Святство. Он выходит из Церкви и садится на одну из ступеней, вытирая рукавом кафтана влагу на мраморе. Медленно читает прописанное, редко останавливаясь на сложных словах. Пение не особо влекло – мальчишка свыкся со своим голосом и единственном округи, с донесением мысли... а потом на полях рассказали, что голос может измениться со временем. И голос отца был в детстве не таким уж бас-баритоном. Лошадей приходилось видеть всего пару раз, когда прибывал кто-нибудь из приезжих и хотел разместиться с большим багажом. Некоторые пребывали сразу с несколькими каретами, и один из Венценосцев вел их через весь город. Понятие высокого искусства не давало покоя... Но «высокое», должно быть, нужно лишь знати. Оставалось одно – фехтование. Вспоминались отточенные движения, спокойствие, умение держаться позиции. И Крессентия знала, что делать. Мальчишка встает, складывает листок в небольшой квадрат, который бережно помещает в карман. Редкие капли уже не тревожили отражения луж. Ветер усилился. Несколько прядей выле-зают из хвоста, портя прическу и закрывая обзор. Приходится развязать ленту и заново собрать их, хоть и более небрежно. Еань проходит вдоль площади, мимо небольших ухоженных садов. Подолы брюк с легкостью намокают, прилипая к ногам и собирая уличную пыль. Некоторые цветы уже отцвели, их лепестки опали, став перегноем и основой для новой травы. Пройдя вглубь, можно заметить небольшую тропу, что отделяет сад от полей. Большая часть урожая уже собрана, рабочие собирают последние пожитки. Несколько человек формируют аккуратные стога, когда находится парочка тех, кто втихушку распихивают остатки по карманам. Мужчины, склонившись к земле, перекинули большие мешки через спину – несли мешки полные муки. Они ставят их у одной из телег, что накрыта от лишних лучей и дождя. Вздымается пыль, оседая на одежды, крася их в белый. Рабочие спокойно оттряхивают руки и смеются, большими пальцами вытирая муку с лица. Мальчишка подходит к ним, когда дело окончено. — День добрый. — О, Рэйский сынишка. Доброе, Ень. — говорит один из мужчин и пожимает ему руку. — Мы закончили уж почти. Отец твой на поле другом помогает управиться. — Будет к ночи? — Да кто его знает. Коль работы меньше, то дома будет уж к ужину. Мальчишка кивает и смотрит в небо, прикрывая глаза ребром ладони, прячась от яркого света, что выглядывает из-за туч. — Ветры такие, думается, что пойдет дождь. — И не маленький, коль уж знать. — Давайте хоть отобедаем. Мужчины достаточно быстро соглашаются с идеей, подзывают таких же работяг. Небольшая компания заходит на мельницу, где стоит запах сена, муки и сушенных трав. Женщины убирают со стола, стряхивают пыль и накидывают несколько полотенец. Кто-то достает с полок горячий хлеб, рвет буханку руками, раздавая куски любому желающему. Мальчишка берет один из них и откусывает, подставляя руку, чтобы крошки не упали на пол. — У вас здесь перерыв, я погляжу. — говорит мальчишка, заходя на мельницу. На его плечах висел небрежно накинутый темный кафтан, с левого бока свисала черная кожаная сумка, с которой торчали слегка мятые по углам газетные выпуски. Слегка завитые на кончиках волосы, зачесанные на бок, были закрыты фуражкой. — И тебе доброе. — ухмыляется одна из женщин, отряхивая руки. — За товаром пришел? Садись, подождешь. Мальчишка проходит мимо Еаня и останавливается у стола недалеко от него, положив локоть на накрытую столешницу. — Знакомьтесь вы. — добавляет один из мужчин, передавая кусок хлеба. — Я принесу пока что нужно. Мужчины и женщины продолжают свои беседы. В небольшой группе разражается смех. Кто-то в шутку толкает друг друга, что со скрипом приводят в движение стол. С другой стороны мальчишки стояли в неловком молчании, что только нововошедший тихо постукивал ногой. — Лебедев Куприян. — протягивает руку он, перед этим оттряхнув ее от крошек. — Чабров-Наузницкий Еань. — отвечает тем же, пожимая руку. Новый знакомый обводит его взглядом, замечая его легкий загар и убранные волосы, после – его школьную форму, слегка потрепанную и на несколько раз перешитую по новым меркам. — Не думал я, что у холодных сапожников и сенокосцев фамилии знатные. Да и что учения ведут вот в Церкви. — Фамилии не имеют значение. Мальчишка в фуражке ухмыляется уголком губ. — Обычно имеют. Без повода улица зваться не будет. — он проводит по ремню своей сумки, стараясь продолжать беседу. — Так что, год учебный начался? — Я не учусь. — Уверен? По тебе и не скажешь. — рука аккуратно обрамляет всю фигуру мальчишки, будто демонстрируя ему его же внешний вид. Еань будто впервые разглядывает свою одежду, поправляет рукава и запонки. Не поднимает свой взгляд. — День сегодня был первый... но я не учился. Мне не зачем. Мальчишка убирает руку в карман и чувствует маленькую сложенную бумажку между своими пальцами. Он слегка трет ее большим пальцем, перед тем как вытащить и развернуть. — Узнаю почерк Его Святства. — быстро говорит Куприян, прочитав все написанное без особого труда. — Так что же, дополнительные занятья тебе милей? Мальчишка же значительно медленнее проходит глазами по тексту, пальцем все еще делая пометки на слогах. Текст ему уже был знаком, но привычки остались. — Не знаю. — он качает головой, неуверенно потирая записку большими пальцами. — Еще с отцом переговорю. В моменте к ним подходит женщина с небольшим мешочком, перевязанным веревкой, как обычно делают с мукой, и передает его мальчишке. Они обмениваются взглядами, когда тот открывает и видит несколько сушенных роз. И легко кивает. Женщина снимает его фуражку и взъерошивает его аккуратно уложенные волосы, что те превращаются в небрежное гнездо. Она мягко смеется и надевает фуражку обратно, мальчишка ее быстро поправляет. — Сразу уж выпуск Вестей за копейку продай за наш труд. Мальчишка берет монеты и кладет их себе в сумку, отдавая выпуск газеты. — Ты уж сам думай, Еань, что хочешь. Я вот в хоре пою по дням воскресным. — говорит он, снова завязывая содержимое, и подходит к выходу из мельницы. Тогда среди шума отдыхающих рабочих слышится гул капель дождя. Он точно усилился, и нельзя было точно сказать, когда. Небольшая мелодия отбивалась по крыше, следуя такту. — Заходите в печать на Центральной. И вечера доброго вам. И он уходит. Холодный ветерок заходит внутрь, что взрослые сразу берутся за ручку двери и тянут на себя, со скрипом поплотнее ее закрывая. К моменту, когда солнце стало уходить за белокаменные стены, компания успела перекусить и убрать со столов. Лишние крошки были скинуты под половицы, оставляя возможности для здешних мышей на перекус. Полотенца встряхнули и бережно сложили, убрав обратно на полки к имеющимся мешкам и орудиям труда. — Что ж, время вечернее, по домам уж пора. — мужчина отряхивает руки и смотрит в сторону красных отблесков закатных лучей. — По домам – по домам, а отмываться-то придется. — женщина приоткрывает дверь. — Вон гляньте на погоду. Она быстро указывает рукой, и ударяет стоящего по ту сторону. Мужчина смеется, мокрой рукой прикрывая рот. — Вот не думал я о гостеприимстве таком. Светлые волосы приобрели более темный оттенок, пряди прилипали к лицу. Вся одежда вымокла почти что до нитки, только плотность тканей спасала от прилипания к телу и волн возможного холода. Хотя вошедший слегка вздрагивал. Его быстро пустили внутрь, но он лишь отмахнулся. — Забрать я пришел своего, да домой быстрым шагом мы двинем. К подолам штанин прилипали мокрые травинки, зерна пшеницы и грязь от дорог. Мальчишку пропускают в дом первым. Он снимает обувь, оставляя ее у входа, вешает кафтан на крючок. Мужчина делает тоже самое, стряхивая всю грязь при входе. Когда будет теплее, придется пройтись метлой. Они переоделись, закинув высыхать мокрые ткани на печь. В нее саму закинули несколько дров. Под треск огня, свет одинокой свечи, чье пламя убегало от ветра из окна, уснула вся семья.