20. декабрь. 1910 г.

Просыпаться в обеденное время, когда солнце стояла уже над головой, было уже чем-то привычным зимой – когда нет полей, а заказы в обувном или ином деле, связанным с ремонтом, уже не приходили. Никто не желал выходить из дома в такой холод. Мальчишка поднимается с кровати, чтобы плотнее закрыть ставни и занавесить окно. Подложить под низ старые тряпки, чтобы не дуло. По телу пробежали мурашки, одеяло не грело. Переборов желание лечь и укутаться посильнее, мальчишка поправляет простыню, складывает одеяло, чтобы выглядело аккуратно, взбивает подушку. На кухне было значительно теплее, только вот в печь не хватало добавить пары дровишек. Мальчишка складывает руки в виде лодочки и медленно дует в них, после чего потирает их друг об друга. Он садится на корточки и тянет одну из заготовленных дощечек, что лежали под столом у печи. Кочергой пропихивает в топку, не желая подходить слишком близко. Не хватало ненароком обжечься. Когда небольшой огонек окутал дощечку, и послышался треск, почувствовался такой родной запах костра. В груди разлилось тепло. Мальчишка закрывает книжку, в которой уже лежало несколько старых газет, за которые ценители бы оторвали руки или предложили бы огромные деньги – «Святынские Вести» 1882 года, те самые, юбилейные апрельские с лепестками «Израненного Ангела» вместо обычных красных или белых роз. И выпуск на финском языке. Оба были провальными, как признавался Куприян. На столько, что он был рад отдать мальчишке по одному экземпляру. Также аккуратно лежали несколько фотографий, с подписью с обратной стороны. Черно-белые, со слегка помятыми углами из-за редкого выпадения из дневника. Кроме этого, между страниц, как закладка, лежало то тонкое перо от Света... Мальчишка постукивает наконечником письменного пера по чернильнице, чтобы убрать лишние капли, и протирает его тряпочкой, перед тем как снять и положить в футляр. Все откладывается в отдельную стопочку на краю стола. Он протирает стол, раскладывает полотенце и ставит кашу, наливает настоявшийся чай. Слышится стук двери, скрип половиц, как они проседают под чужим весом. — Ох, проснулся, Еняш? — доносится голос у входа. Мужчина заходит, встряхивая шапку, скидывая с нее снег. И ногой аккуратно распределяет его в щели между половиц. Подросток быстро смотрит в сторону зашедшего, после чего продолжает молча есть. Мужчина заносит вязанку дров, перекинутую через плечо. Он валит ее на пол, развязывая узелок, и прячет доски под стол. — Ты затопил печь? — мужчина кладет руку на белый камень, слегка похлопывая. — Благодарю, молодец. Отец прислоняется к печи и снимает валенки, по одному. Бьет их друг об друга, ставит сушиться. После своего завтрака, мальчишка убирает посуду в раковину и надевает жилетку, сверху накидывает утепленный фрак, застегивая его на оставшиеся две пуговицы. Со стула в комнате забирает сумку, перекидывая ее через плечо. И кладет свой дневник. Где-то на дне сумки всегда найдется карандаш или кусок уголька. — Хорошего тебе дня. Мальчишка надевает свои валенки и выходит из дома, плотно закрывая дверь. Постукивает носком по низу двери, проверяя, не дует ли. Почти поскальзывается на пороге. Он смотрит на небо – как множество белоснежных хлопьев кружатся, падая на тропинки и образуя сугробы. Некоторые из них оседали в волосах. Холодный ветер проходит по непослушным кудряшкам, сильнее их спутывая. Из-за мокроты снега появлялись узелки. Мальчишка вдыхает морозный воздух, закрывает глаза. И просто стоит какое-то время, пока не начинает шмыгать покрасневшим носом. Поправляет ворот фрака, руками вытряхивая из под шиворота накопившийся снег, колющий открытую шею. Мальчишка проходит по почти пустой улочке, где каждый шаг отдается хрустом в тишине. Единственными спутниками остаются работающие дворники с большими лопатами, дружно раскидывающие снег с основных дорожек на те, что поменьше, да и на небольшие зеленые зоны, сады. Они укутываются в шарфы и шапки, что видны только красные носы или чьи-нибудь пышные брови, усы. И кто-то рискует здоровьем ради этого... Ради чего? Мальчишка вздыхает и разворачивается, глядя на несколько домов, на дым, что вздымается из затопленных печей. Большинство окон закрыты, хотя находились и те, кто проветривал дом. Одна эта картина веяла теплом и домашним уютом, будто бы смехом детей. Но омрачалась видом высоких белокаменных стен вдалеке. Казалось, что они давили, перекрывая кислород. Зачем учиться защищать, если мы защищены давно? Фехтование казалось таким бесполезным, лишь пустой тратой ценного времени. Да и мальчишка, по его признанию, а после и признанию Венценосца, был никудышным защитником. Нет никакого желания пытаться. Мальчишка просто вернулся к своему предыдущему пути, стараясь подавить буйство мыслей. Он подошел к одной из скамей недалеко от торговой площади. С уголка смел образовавшиеся сугробы и сел на обледеневшее дерево. Сегодня солнце светило, но не грело. Сидел в одиночестве, вдыхая свежий воздух, позволяя ветрам отчистить мысли. Из сумки достал свой дневник, обложку которого обтянул кожей с ажурным тиснением, сделал бинты для укрепления переплета. Края обшил, закрепил металлическими вставками, как умел. На страницах почти не было слов – лишь редкие росписи карандаша, выноски разных цитат и моментов из книг, наподобие первого послания к Коринфянам 13:4-8. Мальчишка нашел кусочек угля где-то на дне сумки, снова поднес его к листу и даже не коснувшись его, убрал. Если сложно сказать, то и писать не выйдет. На площади забегали краснощекие дети, что с лучами солнца решили устроить снежный бой. Один из снежков пролетел слишком близко, рассыпавшись о стену дома за спиной. Мальчишка глянул на Церковь, быстро убрал книжку обратно в сумку, закрыв ее поплотнее. И сделал пару шагов на встречу, придерживая замерзшими руками ремешок. Никого же не будет в дубак идти в Церковь помолиться? И не воскресен день для песнопений. Один снежок все же попал за шиворот фрака, когда пришлось идти сквозь поле боя. Подергивая плечами от холода, стараясь не намочить рубашку рассыпчатым снегом, мальчишка со всеми почестями входит в здание. Тепло и треск свечного огня. Чувствуется привычный запах ладана. Звук каблука разносится эхом по залу, когда мальчишка замечает Его Святство, пополняющего запасы освещенных церковных свечей в ящиках. — Здравия вам... — И вам здравия. — мужчина поворачивается, кладя последнюю свечу. — Если вам нужно, вот огни. Не так много людей по зимам приходит... — Хотел бы я... — а чего он хотел? Зачем зашел, зная, что нет слов. — Успокоить душу свою. «Придите ко Мне все труждающиеся и обремененные, и Я успокою вас», не так ли говорится? Брови мужчины слегка сблизились на переносице, всего на секунду, и он кивнул. — Пройдем. Он открывает дверь, противоположную той, что вела в кельи. И мальчишка второй раз в жизни спустился к Его Святству. Здесь было теплее, чем во всем здании – находилась топка печи. — Хочешь ли чаю? — Откажусь. — говорит мальчишка со временем, не уверенный ни в чем. Он садится, когда ему предлагают сесть. Расстегивает пуговицы фрака и проводит рукой по шее, убирая накопившийся снег. Волосы уже мокрые от воды. Они просидели с минуту в тишине. — Не знаю я, с чего начать. — Просто говори. — Я... Я не герой, далеко не защитник. Большинство говорит, что это не так. И я не осмелюсь опровергнуть то, во что они верят. Каждый же верит в то, что хочет, верно? — мальчишка смотрит на свои руки, пальцы проводят по затвердевшим подушечкам. На мгновение он затихает, перед тем как задать свой вопрос. — В чем смысл? Мужчина сидит напротив, почти соприкасаясь колено к колену в маленькой комнатушке, и слушает мальчишку, тихо и смиренно, ничего не говоря. Этого и не нужно было. — Смысл всего этого. — он поднимает голову, смотря на небольшую люстру с керосиновыми свечами – еще одна фальшь. И снова смотрит на Его Святство. — Неужели нам дано столько лет, чтобы быть здесь? В этой белокаменной клетке поношенных стен, домике с фальшивым небом? Смотря на купола мы даже не видим серости облаков. — мальчишка резко поднимается с места, не зная себе места. — Всю жизнь работать, не зная ничего другого? И кто-то рад звать это призванием? Он смотрит на сидевшего Его Святство, после чего быстро садится на место и делает глубокий вдох, отводя взгляд и поправляя свой фрак. — Извините. Не знаю с чего я начать... Отец... Нам даже не удалось поговорить тогда. — мальчишка проводит руками по бокам прически, пальцами расправляя все узелки. Расчесывая спутанные кудри по низу, распуская волосы, чтобы они почти касались плеч. — Я знаю, что он заботится обо мне. Я забочусь о нем. Но... какой диалог может идти, когда мы вдвоем только и делаем, что работаем или учимся? Пустые реплики, впустую затраченное время. Я даже не смог получать затреклятый аттестат – какую-то бумажку, что даже душе не нужна. Это не призвание – садить культуры, чтобы все ели, чинить вещи, чтобы никто не остался ни с чем... В моменте мальчишка затих, задумавшись. Для всех... Его Святство ждет ровно столько, сколько достаточно было бы для успокоения и не превращения момента в неуютную и душащую тишину. Он берет кочергу и подцепляет ставни окна, открывая его и позволяя зайти в комнату свежему воздуху. — Чего бы тебе хотелось? Просто подумай, не произноси. Задумывался ли ты, что ты чувствуешь? — Я думал. — Как прошел твой день? Мальчишка смотрит с непониманием, из-за чего нарастает внутренний дискомфорт. Кто хочет видеть добрые дни, тот удержит язык свой от зла и уста свои от лукавых речей... — Я... Я не знаю, не хочу лгать. Лишь предположу, что ужасно, раз я оказался здесь. — Что бы ты изменил в сей день, чтобы не был он столько ужасен? У мальчишки был опущен взгляд, задумчивое лицо. — Поблагодарил. Поблагодарил отца за старания, за дрова, несмотря на его уставший и замерзший, промокший до нитки вид. Мужчина кивает. — Какой был лучший комплимент, который тебе когда-либо говорили? Мальчишка задумался, а после уголки его губ слегка приподнялись, и он отвел взгляд. — Реликвия. Это было что-то личное и светлое, из-за чего мужчина выждал мгновение, перед тем как спросить: — Стало ли лучше? — Его Святство не смотрит в глаза, хотя казалось, что он говорил с тем, что было внутри. — Я не советчик, ты сам это знаешь. Поговори с отцом, вам обоим есть что друг другу сказать. Когда будет город открыт для выхода, попрощайтесь с нею, вдвоем. Не хватило того прощания. И прощения. Мальчишка вздыхает и кивает. Мужчина встает, аккуратно проходит мимо Еаня к одному из шкафов. Достает сложенную одежду, стряхивает с нее пыль. — Просто подумай. Он передает мальчишке форму, и тот какое-то время смотрит на нее, будто не осознавая, что ему делать. И медленно берет ее. Мальчишка ничего не теряет, кроме бесчисленного количества времени, что тратил до этого до сих пор. Он смотрит на книги, что стояли в углу. — Возьмите иго Мое на себя? — И научитесь от Меня, ибо Я кроток и смирен сердцем, и найдете покой душам вашим; ибо иго Мое благо, и бремя Мое легко. Он подумает, перечитает все, найдет те ответы, что не видел до этого. — Не думал ли ты, что ты не защитник, ты глас? Не сражение, а донесение мысли и воли. Когда трудно кому-то ты слушал, но хранил молчанье. Когда чья-то душа угасала в страданьи, ты напоил вином и направил. — У меня нет голоса. — Ему и не нужны слова. — мужчина смотрит на два футляра, для флейты и скрипки, что лежали с краю кровати, ближе к стене. Мальчишка тоже обратил на них внимание, но был не уверен. Он провел рукой по ремешку, перед тем как опомниться и сложить форму на еще один раз, перед тем как убрать ее в сумку. — Я подумаю. Его Святству было достаточно этого ответа, когда мальчишка засобирался, извинился и ушел. Он вышел на улицу и сел на ледяные замерзшие ступени, которые напоминали скорее каток. Подол достаточно быстро прилип, приковывая к одну месту. Мальчишка делает глубокий прерывистый вдох и сгибается, пряча лицо в ладонях, коленях, взлохмачивая пальцами волосы. Это были первые слезы, что потекли по щекам, и он быстро вытер их рукавом, не оставляя возможности морозным дорожкам осесть на лице. Мальчишка быстро встал и быстрым шагом последовал домой. Зашел и плотно закрыл дверь. И посмотрел на отца, что готовил обед. — Извини. — говорит мальчишка, но не решает сделать шаг и обнять. — Ничего страшного. — мужчина мягко улыбается из под своих усов, раскрывает объятья. Мальчишка почти сразу подходит и утыкается в грудь к отцу, не желая отпускать. Он несколько раз просил прощения, перед тем как уйти в комнату и положить форму на кровать. «Въ день рожденія Крессентіи, на 18 февраля, впервые я явился въ Церковь въ формѣ. Отецъ ​все понялъ. Поддержалъ. Діалогъ и вправду можно ​вести​ и безъ словъ.»