21. март. 1912 г.

Все знали, что в начале каждого века город закрывается – на всякий случай, ведь неизвестно как поменяется мир. Пройдет поколение, начнется новое. Множество сменяющих друг друга сообщений, официальных писем и обсуждений, где голос ничего не решает, просто постановка перед фактом. Никто не хотел тревоги, бойни революций, поэтому приходится жертвовать чем-то. Ее Превосходительство написала несколько писем с обращением заранее. В Святыни есть все для вполне комфортной жизни, она с самого основания задумывалась автономной: были поля, что даже не смотря на не урожайность, не оставляли жителей голодать, были и производства – обработка дерева, создание тканей и пошив одежды. И были стены, защищающие и ограждающие от невзгод. Закрыв единственный вход, горожане лишались туристической прибыли от гостиниц, торговли и других форм обмена, которые были важным звеном. Если класть на чашу весов спокойную жизнь и меньшие жертвы – это малое, что можно было сделать. Ее Превосходительство привыкла договариваться, идти на уступки, принимать чужую волю. Новости о восстаниях, множестве жертв сильно били по нервам, принося лишь болезни. Она старалась сидеть за столом, не взирая на все предупреждения о покое. Не сейчас. Со слабостью, чувствуя охватывающий жар, а после озноб. Атэ сидел рядом и держал ее ладонь, обхватив ее обеими своими, с хмуростью во взгляде и беспокойством. Он поправил шаль, накрывающую ее плечи. Тексты писем записывались под диктовку, редактировались, стирая возможный бред. «Божиею милостию, Мы, Николай Вторый, Император и Самодержец Всероссийский, Царь Польский, Великий Князь Финляндский, и прочая, и прочая, и прочая, пишем вам обращение. Исторически сложилось, что Святынь делала все для людей, рода своего грешный Едем, и никогда не перечило Вашему и предка Вашего указу. На руки мои мне приходят сообщения о непростых временах для Империи. Все они требуют Вашей мудрости и терпения, и мы благодарны Вас за Вашу стойкость и силу. Святыни уже много веков, она наблюдала величайшие подъемы и падения, она – наша общая история, хранящаяся в книгах, речах и сердцах людей. В связи с волнениями и революционными настроениями, мы были вынуждены ограничить въезд иногородних в наш город. Это решение продиктовано заботой о безопасности граждан, уменьшением человеческих жертв в ходе конфликтов, которые могут подорвать мир и согласие. Все реформы Ваши и тех, кто будет после Вас, будут учтены, как и совершалось до сих пор. Мы обязуемся выполнить их, но не в столь быстрый срок. Позвольте мне уверить Вас, что мы стремимся к медленному изменению, которое будет опираться на доверие и уважение к нашему народу. Я верю, что лишь через диалог и понимание мы можем прийти к компромиссу. К письму прилагаю документ, переписанный по подобию соглашения от 1813 года с Великим Императором Александром I. По нему Святынь имеет право на сохранение культурного наследия и формы правления с учетом подчинения указам действующего Императора и допущения в них поправок в соответствии с культурными особенностями. В случае ограничения въезда в город Святынь обязуется в любом случае по первому Вашему требованию обеспечить Империю войсками и продовольствием. С уважением и преданностью, Ее Превосходительство Агафья Иоанновна.» — Не стоит... — издается резкий и тяжелый кашель, и Ее Превосходительство кладет ладонь на грудь. — Не стоит держать столь тяготящее окружение. Когда один из Венценосцев только открыл рот, чтобы что-то сказать, она аккуратно подняла руку. — Без возражений. И ей все кивнули, не в силах продолжать спор. Да и не хотелось вовсе, все понимали, что печаль не поможет. Большинство писем было записано, некоторые уже лежали в конвертах с красной сургучной печатью. Одно соглашение может позволить так много вещей... Ее Превосходительство встала из-за стола и аккуратно сложила конверты. Все вместе убрали бумагу, Лин ни без помощи унесла пишущую машинку в кабинет. Все неохотно расходились, повторяя, что Божеству нужен покой. Атэ взял Ее Превосходительство под руку, позволил слегка облокотиться боком на себя, и вывел ее из комнаты. По длинному коридору, мимо прекрасных картин и портретов, они прошли в спальню. Ее Превосходительство падает на кровать, позволяя божественному венку упасть с головы. И закрывает глаза, медленно выдыхая, раскидывая руки. — Отдохните, я буду рядом, коль понадоблюсь. — Благодарю, Атэ. Ты можешь идти. — она мягко и искренне улыбается, хотя уголки ее губ лишь слегка приподнимаются от усталости. Он же кивает, хотя в его взгляде чувствуется напряжение, когда он уходит. Ее Превосходительство проспала весь день и почти полную неспокойную ночь. Несколько поданных, по просьбе Лин и Реи, Первой и Четвертой Венценосцев, сняли платье с горячей кожи Божества и переодели ее в ночнушку. Дни усталости, кашля и жара сменялись редким чувством спокойствия. В такие дни, когда все были заняты делами, не способные доложить о самовольных выходах в свет, Ее Превосходительство, словно непослушный ребенок, пользовалась моментом – надевала шифоновое платье с завышенной талией, открытыми плечами и короткими невесомыми рукавами. Юбка прямая, но не сковывающая всех движений и не скользящая подолом по полу. Образ завершало кружевное фишю, чтобы врачи не читали нотации. Ее Превосходительство быстрым шагом спускалась по лестнице к миру. С легкой улыбкой она поправляла прическу, что путалась в серебре божественного венка из-за теплых ветров. Ее Превосходительство прогуливалась по обоим садам, смотрела за работой людей. С огромным желанием помогла одной женщине донести мешок до телеги. На главной площади она дышала полной грудью, не позволяя кашлю сковать свою грудь. Здесь бушевала жизнь. Дети прыгали по лужам, не давая взрослым догнать себя и отругать, торговцы же продавали товары, обменивались чем есть. Здесь люди назначали свидания, молились, танцевали. Встречали радости и делили невзгоды. Рассветы. Здесь одаривал своей улыбкой и легкими веснушками Димитрий Рубинский. Была их свадьба. Ее Превосходительству нравилось просто пройтись по улицам, кончиками тонких изящных пальцев дотрагиваясь до стен домов, распускающихся листьев. Чувствовать себя частью всего этого. Зайти без особых раздумий в пекарню купить сладких булочек, попрятаться как ребенок от Венценосцев, а после извинятся за их волнение уже во дворце. Ближе к середине дня или вечеру, Ее Превосходительство сидела с дочерью в саду, любя просто ощутить траву под ногами. Они садились вдвоем, обсуждали книги и смеялись, рассуждая о жизни. На равных. Не без помощи поданных ставили небольшой самовар, чтобы сразу на поляне наливать горячий ягодный чай. Последнюю неделю, когда не было дождей, Венценосцы устраивали совместные пикники. Находили время, сидели в кругу, наливали медовухи в бокалы, на блюдцах размещали моченые яблочки. Небольшим укусом оставляли лишь палочку, что откладывали на каемку. Говорят, это поможет от всех болезней. — За здравие! — чокаются все. Девушки смеются, мужчины улыбаюсь в ответ. Каждый делает глоток, позволяя теплой жидкости сладко спускаться по горлу. В конце дня, стоя у окна, облокотившись на подоконник и смотря на то, как темнеет небо, охваченное красными лучами, Ее Превосходительство учила дочь законам. Законам жизни, округи, Империи. Вдыхала запах затухающей от пробегающего ветерка свечи. Сделав еще один глубокий вдох, Ее Превосходительство закашлялась, слегка поморщив лицо. — Тебе лучше прилечь. — Я знаю. — она мягка улыбается, заправляет пряди волос дочери за ее ухо, наклонив голову слегка набок, будто смотрела на бесценное сокровище. — Спокойной тебе ночи. Я тебя люблю. — И я тебя. — девушка смотрит на матерь, накрывая ее ладонь своей, когда та покоится на ее щеке. А после провожает взглядом, когда та уходит. Ночью Атэ тихо заходит в опочивальню Божества, медленно закрывает дверь. Он обводит взглядом накрытый киот, букет сухих кроваво-красных роз, чьи лепестки спадали на ткань. Когда-то подаренные часы стояли на столике и тихо отстукивали ритм. Венценосец подходит к кровати и садится на край, прикладывая тыльную сторону ладони к ее губам. Ни малейшего ветерка, ни одного вдоха. На ели теплой шее не чувствовался пульс. Ушла. В душе будто разбилось множество хрупких стекол, хотя он и знал, что этот день наступит. Но не сейчас. Не сейчас. Голова опустела и наполнилась невиданной тяжестью. Мужчина не мог проронить ни слова, как статуя оставаясь в одной позе. Он несколько раз проморгался, перед тем как медленно провести пальцами по ее напудренной щеке. Будто румянец... Она была одета в розовое платье без рукавов, открывающее ее ключицы, только с воланами цвета ярче розовой долины. У груди ее был символ «Израненного Ангела», подведенного аккуратной волнистой чертой. Свадебный наряд рода ее... Под глазами оставались рубиновые веснушки, на пальце обручальное кольцо и единственный браслет, чьи камни не были вставлены в венок. Мужчина покрестился и печально мягко улыбнулся. Она нашла спокойствие свое. Под светом луны Аграфена омыла ее тело, вместе с Его Святством уложили ее на мягкие подушки в гробу, вокруг головы образовали кроваво-красный венок. На утро Дея с криками расталкивала всех Венценосцев и подданных, рухнув на землю у ее ног. И зарыдала, взяв ее за мраморную холодную руку. — Проснись... Проснись, матушка... — повторяла девушка, переходя на крик, когда ее пытались увести. — Я... Я люблю тебя! Каждый заходил попрощаться, и заказные плакальщицы были не нужны. Шествие прошло без новой Ее Превосходительство, нового Божественного воплощения, что не носила венка, оставаясь в своей комнате, никого не впуская. В кабинете Венценосцы нашли заготовленное траурное письмо, и письма написанные рукою для каждого. «I Рея Оранжерейская. Твои цветы всегда радовали глаз, твой смех и жизнерадостность насыщали жизнью даже в дни, когда не была спокойствия. Запах выпечки стал для нас символом дома. II Ангел Светов. Ты прошел долгий путь, даруя свободу близким своим, став наставником, «дядей» и «отцом» для многих. III Софа Назарьевский. Моя охрана, защита для города. Вся твоя семья – кто знает, сколько бы прожили мы без вас? IV Лин Одинцова. Тихий луч солнца в зимнюю пору. Благодарю за воспитание всех дворцовых детишек, учение не всегда послушной дочери моей. VI Иво Мелешин. Без тебя бы приезжие не знали дороги, другие же не знали культуры здешних мест. V Атэ Мелешин. Мой врач и вторая, конечная любовь. Благодарю тебя за все мои побеги, твои волнения, за тихие ночи, заботу.»