2.

Голос умершего.

      Боков бросил трубку на рычаги так, что телефон жалобно звякнул и чуть не свалился со стола.       — Блядь!       Он сидел неподвижно, глядя в одну точку на стене. Потом медленно провел ладонями по лицу — пальцы ледяные, будто только что из сугроба.       — Уже третий… уже третий, сука!       — Ну как же так-то, Жень? — горестно простонал Козырев, раскачиваясь всем телом. — Мы же поймали его… — он уселся рядом с Боковым, виновато опустил голову и принялся заламывать пальцы, пока Евгений одаривал его быстрым и безразличным взглядом. — Не могу поверить, что мы тогда ошиблись…       — Я наоборот в этом никогда не сомневался, даже на минуту, — тихо сказал мужчина, продолжая смотреть на своего собеседника, словно вместо него было пустое место. — не могу только поверить, шо он так долго сидел в засаде…       Его дыхание заметно участилось, лёгкие стали сильнее распирать грудную клетку. Негодованию не было предела. Захотелось кричать, впервые захотелось кричать, но в глотке возникали тихие рычащие звуки.       — Вы просто подвели всё под свою ебанутую статистику, — буквально выплюнул Боков, презрительно оскалившись. — У вас нет ни хера совести.       — Прекрати, — молил его Козырев. — возьми меня в группу, я всю ночь не спал…       — Всю ночь, — повторил Боков, нервно усмехнувшись. — Я шесть лет не спал, поэтому ты проиграл… — поднявшись и отряхнув штаны, он издевательски похлопал его по плечу и направился к выходу.       — Жень…       — Занимайся дальше ребячеством, Валер, — сказал тот, даже не обернувшись.       Боков вышел в коридор и с силой хлопнул дверью. Молодой милицейский, дежуривший у входа, вздрогнул и вжал голову плечи. Он был здесь всего третий месяц, но уже прекрасно усвоил: когда начальство в таком состоянии, то не смей дышать, смотреть, существовать.       Евгений Афанасьевич прошел мимо, даже не взглянув.       Все так же потирая руки, Боков ускорил шаг. На улицу. На воздух. Он шёл, и его искаженное, уродливое отражение следовало за ним, перескакивая от одной серой стенки на другую. Потоком нахлынули воспоминания. Трупы. Трупы детей. С перерезанным горлом, разрубленными головами, разрезанными животами, вырезанными половыми органами. Или такие, которые тянули свои ручки и как будто умоляли спасти, хотя спасать уже было некого. Нечего. Незачем. Нескончаемые крики матерей, которые падали на грязный пол, бились в истерике прямо рядом с обезглавленными телами. Ложились на кушетки, обнимали холодные ноги, целовали щеки. Умоляли Бога, чтобы это был сон. Поднимали бунт, расклеивали по дворам бумажки с лозунгами:

«Прячьте своих детей! Не пускайте их на улицу! Держите на привязи, но не допустите смерти! Не дайте Фишеру добраться до них!»

      Крики отцов, требующих, чтобы нашли маньяка и отдали им на растерзание, на самосуд, на медленную, мучительную смерть.       — Кто посмеет требовать правосудия для такого убийцы? — говорили они. — Отдайте его нам! Дайте!       Это однозначно он. Женя чувствовал это всем своим телом. Этот ублюдок снова начал вести свою страшную игру.       Неумолимая, как прилив, ненависть подступала всё ближе, грозя взорвать ему мозг.       Ему срочно надо наружу, под ночное небо.       Улица пустовала. Замедляя шаг, Женя достал из кармана пачку сигарет и прикурил. Всё вокруг казалось синим. Земля и небо окрасились в лунные цвета. Почва под ногами моментально серела, словно усыпанная пеплом. Изо рта у него вырвались облачка дыма, смешиваясь с моросью испарений. Мелкие камешки скрипели у него под кожаными туфлями. Он не помнил, как дошел до автомобиля. Просто вдруг оказался рядом, открыл дверцу, сел. Опустил все окна, чтобы хоть немного остудить салон. Чтобы ветер выдул из головы голоса, крики, лица.       И поехал по адресу, который продиктовала Орлова. В голове проносились обрывки разговора.       — Простите за поздний звонок».       Боков даже отодвинул от себя телефон и недоумённо уставился на облупившуюся трубку. Из динамика продолжал литься ее голос, и это было дико, так нереально, что он на секунду зажмурился. Она, Сашка Орлова которая когда-то орала на него матом и обещала закопать так глубоко, что черти доставать устанут.       — Чтоб я еще раз работала с таким, как ты! — кричала она тогда, швыряя в него папкой с документами. — Чтоб ты провалился, Боков!       А теперь: «Жень, я боюсь…»       Мужчина усмехнулся. Надо же. Дожили.       Он свернул во дворы, нашел нужный дом, припарковался. Вышел, хлопнул дверцей, посмотрел наверх. На темные окна, на редкие огни, на звезды которые начинали мерцать в вышине. Старая многоэтажка. Обшарпанная, с облупившейся краской и ржавыми балконами. В таких домах жили обычные люди — те, кому не хватило на кооператив, кто въехал еще давным-давно, кто менял квартиру на меньшую после развода.       Как Орлова.       Боков глубоко затянулся, бросил окурок под ноги, растер подошвой.       — Ох, блядь, — выдохнул он в пустоту и зашел в подъезд.       Запахло кошками, кислыми щами и еще чем-то неуловимо тоскливым. Так пахнул подъезды где живут те, кому уже ничего не светит. Он начал подниматься по лестнице. Где-то за дверью орали матом, где-то плакал ребенок, где-то тихо и монотонно бубнил телевизор. Обычная ночь. Обычный дом. Обычные люди, которые даже не подозревают, что в их городе снова охотится ублюдок.       Боков остановился на третьем этаже, перевел дух и нажал на кнопку звонка.