3.

      

Остывший ужин.

      Александра Викторовна не любила центр Москвы. Там слишком шумно, модно и, главное, все всегда куда-то спешат. Поэтому, когда выпала возможность переехать в тихий уголок, женщина без промедлений начала собирать вещи. Первое время ей казалось, что она выбрала какую-то развалюху. Но Саша заблуждалась. Ужасно сильно. Ее новое место жительства располагалось недалеко от больницы, где та стала работать врачом. Без всякого ужаса. Без морга. Без трупов, которые снились по ночам. Без запаха формалина, который, казалось, въелся в кожу навсегда. Теперь она просто лечила людей. Живых. Которые дышали, жаловались, кряхтели из-за открытых окон, благодарили, иногда умирали, но это была другая смерть. Спокойная. Почти домашняя. Правда, зарплата низкая, условия труда не комфортные и коллектив совсем не ее.              Она поняла это в первый же день.       В ординаторской сидели трое. Рая — лет сорока пяти, крашеная блондинка с начесом, который не брала никакая погода, — рассматривала себя в маленьком зеркальце, поворачивая голову то так, то эдак.              — Ну как тебе кофточка? — спросила она у соседки, не оборачиваясь. — Вчера на рынке взяла. Думала, дороговато, но Светка сказала, что сидит отлично.              — Сидит, — кивнула соседка, полная женщина с усталым лицом и вечным запахом валерьянки. — Только вырез глубокий. Не для больницы.              — Ой, да брось! — Рая махнула рукой. — Кому какое дело? Главное, чтобы мужики смотрели. А они еще как смотрят, я тебе скажу!              Она засмеялась. Томно, с придыхом, явно репетируя этот смех дома перед зеркалом. Третья женщина, пожилая, с седым пучком на затылке, сидела в углу и читала «Работницу». На Раю даже не смотрела, только поджала губы.              Орлова вошла, поздоровалась. И почувствовала это сразу. Тишину. Три пары глаз, уставившихся на нее с тем особым выражением, какое бывает у баб на рынке, которые смотрят на чужой товар.              — Вы новенькая? — спросила Рая, откладывая зеркальце. Голос сладкий, но глаза холодные, сканирующие.              — Орлова Александра Викторовна, — представилась Саша. — Врач.              — Врач, — протянула Райка. — А мы тут все врачи. Только выглядим по-разному.       Она окинула Сашу взглядом — от стоптанных туфель до скромной блузки, купленной еще года три назад. Задержалась на лице. На глазах. На волосах, собранных в простой хвост. А потом миловидно улыбнулась, и похлопала по свободному стулу:              — Садитесь, Александра, не стесняйтесь. Чай будете?              Орлова села. Чай пить не хотелось. Но она осталась. Потому что надо. Потому что бежать некуда. Потому что так теперь живут.              Через неделю она знала о них все. Знала, что Рая ненавидит ее за возраст и молчание. Знала, что Зинаиде просто надо выговориться. Знала, что пожилая — Анна Михайловна — видит ее насквозь. И знала главное: здесь она чужая. Навсегда.              Но сейчас, сидя на кухне в тишине, она думала не о них. Она думала о сыне. О том, как они сюда переезжали. Как Артем упирался, не хотел бросать друзей. Как она обещала ему, что все будет хорошо.              Все будет хорошо…              А потом голову пришло холодное, острое, как скальпель:              А если он не вернется? Если я его больше никогда не увижу? Если последнее, что он обо мне запомнит — это утро? Обычное утро, каких были сотни. Она собиралась на работу, он копался в тарелке. Саша сказала:              — Доедай быстрее, опоздаешь же.              Не грубо. Просто устало. Буднично.              А он хотел что-то рассказать. Она помнила, как мальчик открыл рот, хотел сказать, а Саша перебила:              — Потом, Тем, я опаздываю.              Потом не наступило.              Саша зажмурилась, но картина не исчезла. Его глаза. Обиженные? Нет, он не обижался. Просто… погасли на секунду. А женщина не заметила. Она всегда не замечала.              Сколько раз я отмахивалась от него? Сколько раз говорила «подожди», «не сейчас», «я устала»?              Она считала, что все успеет. Что впереди еще много времени. Что он маленький, пока ничего еще не понимает, простит, не запомнит.              А если запомнил? Если последнее, что он унес с собой в этот день это усталое лицо матери и ее слова «потом»?              Господи, вернись. Вернись, пожалуйста. Я исправлюсь. Буду слушать. Сколько угодно. Только вернись.              В голове было пусто и одновременно слишком много всего. Тишина давила на уши. А потом в этой тишине ей померещился звонок в дверь. Орлова укрылась белым халатом, обула истертые, но любимые тапочки и побежала в коридор открывать ночному гостю. Сердце колотилось где-то в горле и все старалось вырваться на волю то ли через темечко, то ли через ухо. Но обращать внимание на это было некогда. Она даже не посмотрела в глазок и тут же открыла дверь незнакомцу.              — Опасно, товарищ Орлова, — голос Бокова прозвучал приглушенно, — в такое время людям открывать, не спросив «Хто там?»              Попытка шутки сорвалась. Это был не тот его фирменный подковыр. Не тот, что прежде доводил ее до белого каления. Улыбка получилась какая-то потухшая, через силу. Саша машинально ответила тем же — губы дрогнули, но глаза остались пустыми.              — Не должно быть никаких визитов в ночное время! — добавил он уже строже. В голосе проскользнули нотки привычного начальственного задора, но звучали они глухо, будто из-под спуда.              — И тебе привет.              Они замерли в дверном проеме. Она уловила его знакомый запах — табак, дешевый одеколон и что-то еще… лечебное. Боков между тем отмечал про себя: внешне Сашка почти не изменилась, но внутри совсем другая. Это читалось в каждом движении, в интонациях, во взгляде, утратившем былую голубизну. Оба вдруг осознали. Они больше не те люди. Она — не та язвительная патологоанатом, ставившая на место любого. Он — не тот всесильный следователь, перед которым трепетали матерые опера. Теперь они были призраками. Тенями прежних себя, связанными лишь клочьями кошмарных воспоминаний.              — Впустишь или так и будем тут куковать?

***

      Внутри дома обстановка совсем не отличалась оригинальностью. Длинная прохожая, крохотная гостиная, стандартная кухня и ванная, две спальни (одна явно детская). Те же белые оштукатуренные стены, те же деревянные двери. Единственное, что выделяло это жилье — полное отсутствие растений. Да и коробки с вещами, так и оставшиеся не распакованными, служили своеобразным декором. Боков мысленно назвал квартиру «буржуйской», но в ней не чувствовалось уюта. Только мрак, тишина и раздражающее тиканье старых часов с кукушкой.       — Где тут руки помыть? — спросил Женя, снимая кожаную куртку и вешая ее на крючок. Поднял ворот рубашки, пытаясь защититься от внезапного пронизывающего холода.              «Прямо как герой старого советского детектива, — мелькнуло у него в голове.       Одинокий следователь в поисках истины.       — По коридору направо. Я принесу полотенце, — ответила Орлова.       Он лишь кивнул и направился в ванную, а Саша проводила его взглядом. И вдруг поймала себя на том, что смотрит и не узнает. Тот Боков, которого она помнила, был другим. Широкоплечий, наглый, невыносимый, с вечной усмешкой в уголке рта. Он входил в кабинет и занимал собой все пространство, даже когда молчал. Этот был меньше, будто из него выкачали половину. Куртка висела на плечах мешком, рубашка болталась на осунувшемся теле. Скулы торчали так остро, что, казалось, что вот-вот прорежут. А глаза… когда-то яркие, с хитринкой… теперь смотрели тускло, как старые лампочки, которые вот-вот перегорят.              «Когда он успел? — задала мысленно вопрос женщина.              Саша поняла: он тоже сломался. Просто по-другому, чем она. И от этого почему-то стало еще страшнее.              Взяв свежее полотенце, Орлова подошла к ванной и постучала. Услышав «заходи», она приоткрыла дверь, передала полотенце, но внутрь не вошла.              — Ты голоден? — спросила она, облокотившись о дверной косяк. — Могу что-нибудь приготовить.              — Погоди со жратвой, — буркнул Боков, снова плеснув себе в лицо холодной воды. Вытерся и посмотрел на нее уже совершенно другим взглядом, в котором не осталось и намека на прежнюю иронию, только сосредоточенность и решимость. — Показывай комнату.

***

      Евгений Афанасьевич стоял в детской комнате и держал перед собой фотографию.       Какой-то мужчина и совсем молодая Орлова улыбаются в камеру, сблизив головы, почти касаясь друг друга. У обоих присутствуют обручальные кольца. Рядом с ними, в самом центре, стоит их чудесный ребёнок и радуется всем тёплым лучам солнца. Его пышные светлые волосы напоминают комок сахарной ваты. Черты лица у него правильные и гармоничные, глаза голубые, весь в мать. Все они по-настоящему счастливы. Все они наслаждаются этим моментом и горят желанием двигаться дальше.       Следователь хрипло хмыкнул.       — Женечка, миленький мой, — горько плакала мать Бокова, вцепившись в мокрый от дождя рукав мужчины. Но его это никак не волновало. Они стояли рядом с одной из могил, находившейся недалеко от густого леса, возвышавшегося за оградой. Не двигаясь и мерно вздыхая, мужчина не отрываясь смотрел на надгробие. Точнее, на фотографию молодой улыбающейся женщины, имя и время жизни которой были выбиты на плите. — Пойдём, прошу тебя, пойдём отсюда…       Женя не хотел идти.       Не мог.       Как же так получилось? Ведь все же было хорошо. Он все сделал правильно. Выбил квоту — три недели обивал пороги, ночевал в приемных, унижался перед чиновниками. Нашел специалиста. Того самого, профессора, к которому запись на год вперед, а он прорвался, упросил, заплатил. Даже палату зарезервировал. Отдельную, светлую, без мышей и тараканов, как в других больницах. Маруся только улыбнулась, когда увидела: «Женечка, ты как ребенок, главное же не палата». Она уже знала. Наверное, уже тогда знала. Но Боков думал, если все предусмотреть, если ничего не упустить, то можно победить. Можно выторговать у смерти еще немного времени.       А смерть торговаться не умеет.       — Опусти ты её, — молила мать. Она боялась за него. Боялась, что он сопьётся или сделает что-то с собой. — Отпусти…       Со смерти жены прошло довольно много времени, он уже почти забыл, что такое семейная жизнь. Сердце было убито: там на время затихла жизнь. Пытаясь хоть как-то заглушить горе, Боков стал работать. Ужасно много работать. Он не хотел погружаться в сон, боясь, что увидит лицо. Её лицо… Услышит её голос. Такой нежный и родной.       — Счастья тебе. Ничего не бойся…       — Разве так бывает?       — Нет. Но ты всё равно не бойся.       Но когда его организм требовал хотя бы ненадолго погрузиться в царство Морфея, Женя закрывал глаза, всё погружалось в мрак. Ум его тонул в безобразных, неясных мыслях; они неслись, как облака в небе, без цели и без связи, — он не ловил ни одной.       — Ты не виноват, такое бывает… Тебе (нам) просто не повезло в этой жизни.       Зато зарплату стали выплачивать хорошую (так говорил Козырев, а Добровольская Валеру всячески поддерживала. Спелись голубки). И с годовой премией проблем не возникало. Криминальная обстановка в городе тоже стала вполне умиротворённой. Конечно, были какие-то бандюганы, но они постарались по мере возможности легализоваться и держали братву в узде похлеще, чем прокуроры.       Но разве эти обстоятельства могли заменить ему Марусю? Его любимую Марусю…       Он окончательно перестал верить в бога. Перестал верить (доверять) ему или на что-то надеяться…       ведь он забрал самое дорогое, что у него было.       Случайный наблюдатель не обратил бы никакого внимания — обычная фотография! — но Боков заметил мелкие детали. У мужчины пустой взгляд, и улыбается он лишь плотно сжатыми губами — так улыбаются врагам. А у Орловой лицо невинное, даже наивное. Она ничего не понимает. Совсем ещё зелёная…       — Муж куда девался? — задал вопрос Женя, переводя взгляд на женщину, которая с ненавистью прожигала фотографию. — Сбежал?       — Бывший, — поправила Орлова, кривясь в презрении. — Развелись года три назад… Он к родителям вроде переехал, не знаю… Надо выкинуть эту фотографию.       Она потянулась к снимку. Женя отдернул руку. Саша дернулась следом, но Боков уже убрал фото за спину. Быстро, как фокусник. Орлова схватила воздух. Замерла. Подняла глаза и вопросительно посмотрела. Боков стоял, спокойный, как удав. Рука за спиной. Лицо невозмутимое.       — Нет уж, милая моя, — сказал он. — Фотка пускай у меня останется, а ты давай про мужа мне всё изложи. Всё.       Она фыркнула, нос дёрнулся к верху, развернулась и пошла к столу.       — Сядь, — сказал он ей в спину.       Саша замерла. Медленно обернулась. Глаза злые, челюсть сжата.       — Я и так собиралась.       — Вот и сядь.       Орлова смотрела на него. Секунду. Две. Потом резко села, рванула лист, схватила ручку и заскрипела. Она не просто писала, а вдавливала слова в бумагу с такой силой, будто хотела прорыть ими стол, пробить пол, уйти в землю.       Боков подошел, встал за спиной. Она чувствовала его взгляд между лопаток. Тяжелый. Немигающий. Кожу на затылке начало покалывать. Шею жгло. Так смотрят, когда ждут. Когда не отступят.       — А потом напишешь заявление, — добавил Боков, переводя взгляд на комнату. На стенах были рисунки и плакаты — они окружали его, точно пауки. Удивительно, что практически на всех картинах изображены лошади — грациозные и умные животные. — Творческий у тебя пацан. Лошадок любит?       — Раньше у матери в деревне была одна, — сказала она ровно, будто диктуя протокол. Ручка продолжала двигаться по бумаге. — Потом мы узнали про конезавод в Москве. Он туда отпрашивался. С мальчишками. Говорил, знакомый там. — Саша замолчала, ручка остановилась. — Дядей Сережей звали.       Следователь оживился, и это оживление показалось женщине нездоровым.       — Ты лично с ним была знакома? — спросил ровным голосом мужчина.       — Конечно, — ответила она сухо. — На шесть лет младше. Обычный. Замкнутый. На «вы» ко мне обращался. Особо не разговаривал, да и говорить было не о чем.       Орлова отодвинула лист, ручку. Медленно, с расстановкой. Потом резко развернулась на стуле — лицом к нему.       — Хватит уже сверлить! — рявкнула та, глядя в упор.       Он молчал. Смотрел. Не моргал. Руки в карманах. Плечи расслаблены. Даже дыхание не сбилось. Она ждала. Крика? Очередной несуразной фразы? Хотя бы вздоха? Ничего. Боков просто смотрел. Как на допросе. Как на труп. Как на пустое место. Саша не выдержала первой. Отвела взгляд.       — Как давно вы были на этом конезаводе? — спросил мужчина, будто ничего не было.       — Года четыре назад, — тихо ответила женщина, ощущая, как голос заметно сел.       Следователь задумчиво почесал гладко выбритый подбородок, а потом посмотрел в окно, где под порывами ветра качались ветки берёз.       — Адрес помнишь?       — Помню, — ответила Саша, не поднимая головы. — Написать?       — Пиши-пиши, — мрачно пробурчал Евгений.       Пока она чиркала на бумажке нужный адрес, Боков не сводил взгляд с картины, на которой было изображено непарнокопытное. Его мозг стал усиленно работать, сопоставляя факты холодно и без каких-либо эмоций. Несмотря на несколько важных зацепок, с этим делом он продолжал биться об лёд. И связано ли это с тем, которое было пару лет назад? Точно связано. Он сократил список возможных подозреваемых до трёх человек, но никаких доказательств не было. Пока не было.       — У мужа была судимость?       — В смысле?       — Орлова, хорош тупить, — огрызнулся мужчина, но потом, похоже, пожалел об этом. Женщина дёрнулась от неожиданности и странно уставилась на него. Женя почувствовал, что у него снова начинает болеть голова, а тело стало ныть от усталости. Но приходить в себя ему не давали вдалбливающие теории. — Срок мотал или нет?       — Нет, вроде…       Следователь помрачнел ещё больше, завертел головой — и сипло выдохнул сквозь стиснутые зубы, точно хотел ругнуться, да сдержался.       Итого: он располагал одним преступником, одним невиновным, пидором, который вновь вышел на охоту, и самим собой, находившимся в тупике. Боков закрыл глаза и попытался очистить разум от всего, кроме нужных размышлений, но настойчивый взгляд голубых глаз мужчина прекрасно чувствовал. Даже с закрытыми глазами он знал, что Орлова делает. Для проверки слегка приоткрыл левый и вновь неожиданно, даже бодро для Саши произнёс:       — Шо там со жратвою? Накладывай.

***

      Саша стояла на кухне и наливала полную тарелку борща. Потом она плюхнула ложку жирной сметаны и накрошила сверху свежей душистой зелени. Развернулась и направилась к столу, за которым сидел Боков, продолжая записывать что-то в блокноте. Когда мужчина его закрыл и отодвинул в сторону, он машинально посмотрел на Орлову. Глаза у него стали хмурыми, даже настороженными. Её слегка покачивало, и следователя не отпускало чувство, что Александра обязательно свалится с ног. Он прикрыл глаза и услышал тихое шмыганье носом. Нервы просто не выдерживали, стресс давал о себе знать. По-другому её поведение никак нельзя было объяснить. Он видел это, понимал.       Боков тяжело вздохнул, потёр ладонью шею и не своим голосом сказал:       — Ты как вообще? А то шо-то притихла.       — Нормально, — промолвила Орлова и продолжила резать овощи для салата.       — Где мой ребёнок? Зачем я пришла сюда? — неожиданно раскричалась женщина.       — Екатерина, пожалуйста, успокойтесь, — тихо произнесла Орлова, слегка приподнимая руки, дабы утихомирить разбушевавшуюся мамашу. От громкого звука у Саши больно запульсировало в правом виске. Она прерывисто вздохнула, пытаясь подобрать нужные слова. — Дождитесь, пожалуйста, следователей.       — Зачем? Ничего найти не могут, а им за это премию платят! — не унималась женщина. Кричала и кричала. И в этом крике было столько ненависти и злобы, сколько не могло быть в голосе ни одного человека на Земле. — Где мой ребёнок?! Где он?!       — Пожалуйста, успокойтесь.       — Да что ты заладила? — завопила Екатерина. От нахлынувших чувств, она стала широко размахивать руками, то и дело, задевая столы. — Ты ничего не понимаешь! У меня сын пропал! Его искать не хотят! Им просто нет до этого никакого дела!       — Немедленно прекратите, иначе я вызову охрану! — протараторила девушка и начала отходить к двери.       — Где мой Ванечка, что с ним случилось?! — остатки рассудка Екатерины разорвались как гитарные струны. Подлетев к Орловой, женщина вцепилась в белоснежный халат и как следует встряхнула её, хотя, правда, мечтала расцарапать своими красными ногтями Саше лицо. По её пухлым щекам текли слёзы и капали с подбородка. — Его убил Фишер, да?! — женщина настойчиво взглянула в голубые глаза девушки. На искажённом лице читалась ярость, непонимание и страх за своего любимого сына. Александра сжала губы и нахмурилась. Было видно, что она прикладывает колоссальные усилия, чтобы не сказать лишнее. — Да почему же ты молчишь, сука?!       — Орлова? — следователь встревожено поднялся с места. — Ты меня слышишь?!       — Нет-нет-нет-нет! — Екатерина отскочила от трупа ребёнка, как будто он ужалил её, схватилась за волосы и сползла по стенке на пол, отказываясь принимать происходящее. — Это не он! Не мой Ванечка!       Часть присутствующих переглянулась между собой. Козырев опустил голову, пряча взгляд, и забормотал что-то неразборчивое: «Примите наши соболезнования.» Екатерина в свою очередь стала повторять какие-то заученные слова, которые больше походили на молитву. Потом женщина зарыдала от безысходности и уже в отчаянии начала бить кулаками об кафельный пол. Для неё моментально светлый и теплый мир покрылся тьмой. Черной и едкой. Сжигающей воздух. Добровольская подошла к женщине и уже было хотела опустить свою руку на плечо, но Екатерина тут же неприязненно сбросила её.       — Вы, — она подняла голову и гневно посмотрела на Наталью. Добровольская не шелохнулась, никакие эмоции не отразились на её лице. — Это вы виноваты! Вы навлекли на нас этот ужас! О-о! — вскричала Екатерина. Её глаза заволокла пелена. Она подняла руки, давая понять, что никого слушать не будет. — О-о-о-о! Что он с ним сделал! Мой маленький милый мальчик!       — Сашка?! — сказал Боков более громко. Рванул ее за плечо, развернул к себе. Встряхнул. — Эу, хорош сопли пускать!       — Да что б все вы сдохли, твари!       — Мне страшно, — прошептала и вцепилась в его руках мертвой хваткой. Мужчина замер. Смотрел на ее побелевшие пальцы. Дышать стало тяжело. — Если… если он…       Он перевел взгляд на ее лицо. Мокрое, уставшее. Как у затравленного зверя.       — Всё. С ним. Будет. Хорошо. — медленно, по слогам, будто вбивал в гвозди. — Я же обещал, шо найду его?       Саша смотрела на него. Молча. Дышала часто, сбивчиво. Пальцы все еще впивались в рукав.       — Будешь так стоять и смотреть — ничего не найдем, — буркнул он. — Отпусти. Есть хочу.

***

      — Уже уходишь? — спросила Орлова, ещё сильнее укутываясь в халат.       Она посмотрела на часы, уже половина одиннадцатого.       — Да, а то поздновато уже, — попытался отшутиться Боков, накидывая куртку. — Спасибо за ужин.       Самый поздний ужин, который когда-либо у него был.       — Может останешься? — скромно произнесла Викторовна. Она интуитивно опустила свои глаза на правую руку, где виднелось обручальное кольцо. Осеклась. — Извини.       — Она умерла три года назад, — промолвил Боков. Его рука прошлась по волосам, ужасно захотелось курить.       «Время лечит, надо лишь подождать, — сказал ему однажды кто-то.       Оно не лечит. Дураки это придумали. Время — это когда учишься не думать. Когда забываешь, как пахли ее волосы. Когда перестаешь ловить себя на том, что хочешь рассказать ей что-то смешное. Вот это называется «лечит». А на самом деле — просто привыкаешь.       — Мне жаль, — искренне сказала Орлова.       Поняв, что душещипательные беседы — не его конек, он перешел к делу и спросил у Саши: — Выпить есть?

***

      Тёмное помещение, похожее на старый чулан, где обычно хранились заготовки на зиму, картофель и прочие овощи, не внушало положительных эмоций. На стенах были странные силуэты и иероглифы. Ему стало неуютно, захотелось уйти, но ноги не слушались.       — Узнаёшь меня? — произнёс тёмный силуэт. Тьма ночного помещения скрывала его лицо. Как бы он не приглядывался, разглядеть незнакомца никак не получалось.       — Где я?!       Загадочная пауза охватила их разговор.       — Давай не будем раскрывать всё раньше времени, — похохотал незнакомец.       Запах ударил сразу, даже не в нос, а под дых. Сладковатый, приторный, с кислой гнильцой. Так пахнет, когда мясо долго лежит на солнце. И еще что-то поверх. Металлическое. Ржавое. Человек скорчил лицо и начал оглядываться.       — Ты чувствуешь это?       После этой фразы человек остолбенел от ужаса. В правом углу лежало изглоданное, истерзанное тело мальчика. Повсюду были разбросаны куски стухшего человеческого мяса, перемешавшееся со всеми частями органов, превратив комнату в обеденную зону оголодавшего смертельно-больного маньяка, который в порыве ярости раскидал все части заранее расчленённого тела. По спине человека пробежали мурашки и кто-то резко положил руку на левое плечо. Он ощутил чье-то прерывистое дыхание. Глаза человека расширились. Руки. Связаны. От неожиданности он вздрогнул и сразу же повернул голову в другую сторону. Там лежала старая детская ванночка, которая была наполнена какой-то жидкостью чуть ли не до краёв. Он начал вертеть головой, словно отгоняя надоедливое видение, а незнакомец продолжал стоять с улыбкой на лице.       — Раз, два, три, четыре, пять, — пролепетал незнакомец, заставляя человека повернуться на его голос. — Время поиграть.