4.

Приход.

Лето 1992 года, Москва.

      Сегодня утром Александра Орлова впервые почувствовала боль.       Она лежала на спине, а широко открытые глаза неподвижно смотрели в потолок. От неудобной позы и слишком короткого сна все тело ломило, а ноги ужасно ныли. Голова гудела, словно от колокольного звона. На мгновение женщина успела пожалеть о том, что выпила. Ужасно много.       «Ну ты и пьянь, Александра! — слышался в голове негодующий тон матери.       Саша со вздохом поднялась с кровати и недовольно скривила губы от мерзкого звука скрипящих пружин.       Дошла до кухни.       Терпкий запах кофе разнёсся по комнате, заполняя собой всё свободное пространство.       Знакомый силуэт стоял у окна и рассматривал окрестный пейзаж.       Он остался. Мысль пришла откуда-то со стороны, чужая, удивленная. Орлова привыкла, что мужики уходят. Муж уходил. Другие уходили. А этот стоял у окна, пил кофе и смотрел на город. Будто так и надо.       Светало, и его взору начинали открываться подробности, которых вчера, ночью, он не смог бы заметить. Никаких гнетущих покачивающихся деревьев, никакого тусклого света от фонаря, надоедливого рёва от машин или крика наркоманов. Их сменили пения птиц, пустые извилистые дороги и приятный летний ветерок, который так и норовил приласкать лицо.       Орлову невольно передёрнуло от внезапно накатившего запаха табака — резкого, въедливого. Она недовольно нахмурилась и уставилась на мужчину.       — Ай, ай, ай, — цокнул Боков, развернулся и беззаботно посмотрел на женщину. Женя прихлёбывал из кружки дымящийся напиток, а другой рукой потушил окурок. — Долго спите, товарищ Орлова.       Саша продолжала недоуменно пялиться на него. А он уже плюхнулся на стул и стал поедать яичницу. Наглость — второе имя. Рядом стояла вторая тарелка. Для нее.       «Когда в последний раз кто-то готовил ей завтрак? — подумала она. И не вспомнила.       — Садись давай, нам ехать скоро, — громче сказал Женя.       — Куда? — рассеянно промолвила Орлова, потирая лицо. Голова до сих пор разрывалась, ужасно хотелось пить. — Ты вообще что тут делаешь? — виски прострелило болью и на мгновение изображение в глазах поплыло. Но лишь на мгновение. — Вообще ничего не помню…       — В отделение, — уже без ребячества произнес Боков. — Давай-давай, наводи марафет и в путь дорогу.       — Ты…       — Орлова, давай, — протараторил мужчина, щёлкнув кнопкой пульта от телевизора. — Вперёд и с песней!       Вперед и с песней. У нее сын пропал, а он — «с песней».       Ей захотелось сказать что-то злое. Очень злое. Чтобы дошло. Чтобы понял, как сейчас это звучит.       Но Саша лишь тяжело вздохнула и направилась в ванную, пока янтарные глаза с неким беспокойством провожали удаляющуюся фигуру.       Телевизор бормотал, кажется, что-то о погоде. Боков переключил канал и какая-то женщина стала рекламировать шоколадки, пряники, конфеты и прочие вкусности. Еще один клик и телеведущий начал говорить об организационных неудачах местных властей, жителях, которые подверглись недавним жестоким событиями (пыткам). Показали какой-то дом с полуобвалившимся, словно снесенным чудовищным ударом углом. Его окружали пожарные машины, спасатели в белых комбинезонах, милицейские. Потом промелькнуло профессиональное соболезнующее лицо, едва не вгрызающееся в микрофон.       — Семеро погибших, включая одного ребёнка, трое пострадавших, доставленных в больницу, — вот итог этого трагического…       Следователь раздражённо выключил телевизор.       — Упырь, — с ненавистью сказал Боков. — Лишь бы языками чесать. «Трагического», блядь…       — … и как-то так я оказалась тут, — промолвила Орлова слегка покачиваясь, как лодочка по волнам. Мужчина смотрел сквозь нее. Взгляд пустой, остановившийся. Будто он не здесь. Будто его вообще нет. — Без мужа, без денег, но с огромным багажом проблем. Пиздец какой-то… — осушив стопку водки залпом, она немного успокоилась. — А у тебя там что? — Боков поднял взгляд и увидел голубые палящие глаза. — Я слышала, что Козырев с Добровольской… — Саша начала щелкать тонкими пальцами, дабы вспомнить слово, но на разбавленный алкоголем ум ничего не приходило. — Ну, в общем, ты понял…       — Я в душе не ебу, шо там у них, — пробурчал Боков, заедая свое негодование помидором. — Может шо-то у этих лодырей и было, хер его знает. — мужчина скрестил руки и с сердитым выражением лица продолжил высказывать свою точку зрения. — Но ничего б у них не вышло.       — Почему? — задала вопрос Орлова, получая недовольный вздох.       Чувствуя, что проклятая рубашка душит горло, Боков пытался расстегнуть пуговицу. Его пальцы слегка дрожали — то ли от алкоголя, то ли от раздражения. Наконец, с глухим щелчком, ворот растегнулся, обнажив резко очерченные ключицы и впадину у основания шеи. Орлова невольно задержала взгляд. Там, где раньше была мощная шея, крепко державшая голову с привычной уверенностью, теперь проступали резкие тени между костями. Между ключицами образовалась глубокая ложбинка, в которой дрожала капля пота — словно даже его тело не могло скрыть напряжения.       «Будто выгорел изнутри, — пронеслось у нее в голове, и это было точнее любого медицинского диагноза.       Не просто похудел из-за стресса. Именно выгорел — медленно, неотвратимо, день за днем теряя частичку себя.       Он заметил ее взгляд и резко откинулся на спинку стула, словно пытаясь скрыть эту немую исповедь тела. Но было поздно — в этом случайно обнаженном фрагменте тела читалась вся правда последних лет — пустые бутылки вместо ужина, пепельницы, заваленные окурками, бесконечные часы за документами при тусклом свете настольной лампы.       Его рука снова потянулась к стакану — движение привычное, почти механическое. Пальцы обхватили стекло с такой силой, будто это был якорь, единственное, что удерживало его в этом мире.       — Потому шо поступил как последний мудак, — выдохнул Боков.       — Ну, знаешь, — промолвила Орлова, отгоняя гнетущие мысли. — Добровольская… тоже не святая.       — Все они не святые, — пробормотал мужчина, вытирая ладонью подбородок. — И все бегают по кругу, как бешеные псы.       Саша задумчиво покрутила стопку в руках, наблюдая, как свет преломляется в прозрачной жидкости.       — Никто не святой.       Глаза Саши предательски пощипывало. Где-то в глубине души женщина почувствовала, как её тянула какая-то чёрная бездна. Каждый последующий вздох стал даваться все сложнее, и в какой-то момент Орлова ощутила ужасную тошноту. Причем её не просто тошнило, а буквально начало выворачивать наизнанку.       — Раз, два, три, четыре, пять, — говорила сама себе Саша, безрезультатно пытаясь унять дико бьющееся сердце. Она ополоснула лицо. Ничего не менялось. — шесть, семь, восемь, девять, десять.       Она ушла в себя. Погрузилась на дно собственной души. Собственной боли. Орлова уперлась руками о край раковины. Потом застыла, увидев свое отражение. В голове начала назойливо биться одна мысль. Мне не справится… Теперь дрожь передалась и ногам. Саша стояла и сотрясалась всем телом. В тоже время она чувствовала себя словно окаменевшей. Ужас обдавал ее своим ледяным дыханием и держал в тесном футляре, не давая вырваться.       Стук в дверь вырвал ее из оцепенения. Она выплюнула волосы. Мокрые, спутанные, они висели паклей, царапали лицо. Саша провела по ним рукой. Пальцы застряли в колтунах. Расческа выскользнула, стукнулась о кафель. Она нагнулась — помада покатилась под раковину. Схватила одну вещь — уронила другую. Руки тряслись, не слушались, жили своей жизнью.       — Ты там живая? — громко спросил Боков по ту сторону комнаты.       — Живая-живая, — раздраженно ответила Орлова.       — Точно?       — Сказала же — да! — крикнула женщина и, не рассчитав силу, распахнула дверь, отчего та с грохотом стукнулась о стенку.       Она уставилась на следователя. Сначала яростно, даже свирепо. Не говоря ни слова и тяжело дыша.       Она почувствовала, что ее терпение достигло предельной грани. Боков не пошевелился. Поднял глаза, в которых не мелькнуло не тени удивления. Не человек, а ожившая мумия. Опять. Орлова шагнула через порог и встала вплотную. Зачем — самане знала. Может, хотела пробить эту стену. Может, просто не могла остановиться.       — Могу я в собственном доме побыть наедине? Хотя бы минуту?       Боков молча смотрел на нее. Потом сжал губы, коротко кивнул сам себе, будто принял какое-то решение, и, не сказав не слова, накинул куртку.       — Я жду тебя в машине.       Орлова опустила голову, чувствуя, как её губы начинают дрожать. Потом она услышала неприятный хлопок входной двери, отчего рефлекторно дёрнулась. Она громко сглотнула и сжала зубы, прислонившись затылком к холодной стене. Закрыв глаза, Орлова начала судорожно считать от одного до ста. Когда открыла, то увидела перед собой Артёма. От неожиданности вздрогнула и судорожно стала хватать воздух ртом. Зажмурилась. Снова открыла глаза — никого. Саша схватилась за голову и тихо прошептала:       — Я схожу с ума.

***

      После «лёгкого» завтрака Орлова быстро оделась в прихожей, отряхнула щеткой светлый плащ, схватила сумку и вышла с квартиры. Она спускалась по лестнице столь стремительно, что с грохотом распахнула дверь подъезда, невольно врезавшись в неё плечом. Саша выругнулась. Сидевшие на скамейке старушки с укоризной посмотрели на неё и одарили гневными репликами:       — Недавно ремонт только сделали! — крикнула одна бабулька. Самая вредная, противная и упитанная из всех сорок. Вечно недовольная жизнью. — Совести у тебя нет, Александра!       — И вам доброе утро, Лариса Петровна, — Орлова кивнула в знак приветствия и с трудом натянула улыбку. — Клавдия Михайловна, Анна Сергеевна.       — Вот-вот! Вам бы что сломать! — дакнула вторая, не обращая внимания на Сашу и продолжая щелкать семечками. Орлова глубоко вздохнула, прежде чем поддаться очередным нотациям. — И не надо делать такое лицо, милочка. — старуха недовольно цокнула. — Горе ты луковое!       — Ну что ж вы на девчонку накинулись-то? — одёрнула их Анна Сергеевна. — Михална, вспомни себя в её возрасте, как ты разгуливала по дискотекам? В короткой юбке, вот с такущими губами. — пенсионерка изобразила подругу, отчего Клавдия фыркнула и отвернулась. Саша, вопреки себе, коротко хмыкнула. Уголки губ дрогнули. Всего на секунду, но этого хватило, чтобы она почувствовала себя почти человеком. — Сколько тебе лет-то, золотце?       — Тридцать два мне, — пробормотала Орлова и рефлекторно посмотрела на наручные часы. Десять утра.       «Двадцать один час, — стукнуло в голове. — Двадцать один час, как я его не видела.»       Она зажмурилась на секунду. Открыла глаза.       «Сейчас еще от одного нотации получу. Просто замечательно.»       Но мысли были не о Бокове. Мысли были о стрелках, которые неумолимо ползли вперед.       — Ох-ох, — наигранно схватилась за голову Анна. — А как же ж ты… До сих пор одна-одинёшенька… А Артёмка… Без отца-то. — вспомнив про мальчишку, старуха заметно воодушевилась. — Как он там? Давно его что-то не видела…       — Он, — Саша осеклась в поисках нужных слов, но, так и не подобрав, махнула рукой: — нормально с ним всё. У мамы моей гостит.       — О как, — протянула Анна, наблюдая за последующей реакцией.       — Я пойду, пожалуй, дела.       — Ой, да какие у тебя дела? — насмешливо спросила Клавдия.       — У одинокой бабы на уме только работа, работа и ещё раз работа! — ответила ей подруга.       Саша закатила глаза.       «Старая жаба, — подумала та. — Сама с алкашом живет, от которого за версту перегаром несет. Пропойца, вечно у магазина трется, а вечером в карты режется с такими же. А она еще учит меня жизни. Прекрасно.»       Неожиданно раздался гудок машины, припаркованной совсем рядом. Орлова повернулась на источник звука и увидела раздраженного Бокова в черных очках и с сигаретой в зубах. Мужчина, не обращая внимания на удивленные взгляды вредных и неугомонных бабулек, красноречиво постучал по часам знакомым жестом. Саша кивнула головой в его сторону и снова обернулась к старухам:       — Меня ждут. Всего доброго!              Орлова села в машину, до сих пор чувствуя на себе взгляд всех троих пожилых людей.       — Нет, ну ты видала, Михална? — зазывала её подруга. Клавдия же начала раздражённо рассматривать незваного гостя.       Мужчина задумчиво затянулся сигаретой, глядя куда-то сквозь них. Сквозь лавочку, сквозь многоэтажку, сквозь это утро, которое явно началось не так, как он планировал. Бабки переглянулись. Под его взглядом стало как-то не по себе, хотя он, казалось, вообще их не видел. Потом Женя задержал дыхание. Секунду. Две. Медленно, с явным удовольствием, выпустил дым в их сторону. Серые струйки поползли к скамейке, растеклись в воздухе, словно издевательский ответ на все любопытство разом.       Клавдия аж поперхнулась воздухом.       — Пойдёмте ко мне домой! — проголосила та, зачем-то смахивая руками несуществующее облако перед глазами. — У меня как раз настойка новая, недавно приготовила! Пошлите!       И умчалась самая первая.       — Мужчина, не курите здесь, — брезгливо сказала Лариса Петровна, укутываясь в шаль, словно дым был радиоактивным. — Дышать нечем! Фу!       Боков даже не повернул голову. Только неторопливо затянулся еще раз.       — До свидания, молодой человек, — сахарно пропела Анна, и в ее голосе было столько сладости, что хоть чай пей. Она уже поднималась со скамейки, но напоследок будто специально бросила, чуть повернув голову, чтобы он точно услышал: — Надо же…       Пенсионерки покинули старую лавочку.       Мужчина затушил сигарету, покачал головой и нырнул в салон.       — Ну и бабки у вас, — буркнул он, заводя мотор.       Саша пожала плечами.       — Какие есть.       И уже вместе они поехали в участок.