Глава сорок шестая. Горсть «бродевиков».

Гастон совсем потерял сдержанность, и Гвендолин пожалела о своих словах про его воспитанность. Всё же в такие заведения с ним ходить рановато. Сладкие ароматы до того возбудили нервную систему нюхлера, что он едва не запрыгивал на потолок, а еще Гвендолин несколько раз снимала его с люстры, усеянной мятными леденцами. Магазин «Сладкое королевство» теперь не перестанет посещать Гвендолин в кошмарах. Тем не менее, ей удалось купить некоторые угощения для себя и, конечно же, для Гастона, хотя она так и не осталась уверена в том, что ему не удалось что-нибудь стащить. — Мы не пираты! — Недовольно сказала Гвендолин, отчитывая питомца, вернувшись домой. — Ты не можешь себя вести так плохо! В остальном походом в Хогсмид Гвендолин осталась удовлетворена. Особенно её настигло облегчение, когда, вернувшись в Хогвартс, застала Гарри Поттера, упорно делающего вид, что находился в замке весь прошедший день. Гвендолин осталась рада, что гриффиндорец в порядке, поэтому не видела смысла снова поднимать тему его незаконной вылазки, тем более что у неё не было доказательств. В последний учебный день перед рождественскими каникулами Гвендолин посетила новую для себя территорию замка. С трудом отыскав проход в северный корпус, она поднялась на седьмой этаж и пожаловала в северную башню, считающуюся обителью Сивиллы Трелони. Протиснувшись в низкую круглую дверь, похожую на вход в хижину гнома, Гвендолин оказалась в большом зале, заставленном вдоль и поперек множеством ненужных атрибутов, такими как: подушками всех форм и размеров, несчетным количеством чайничков и чашек к ним, причем из разных сервизов, книгами, журналами. На полу друг на друге лежали пушистые ковры разных расцветок, но все в относительно одинаковых фиолетовых оттенках. На стенах в два ряда прибиты малиновые портьеры, а с потолка свисала тюль. Гвендолин подумала, что Гермиона оказалась права, это место действительно похоже на чайную. Особенно к этой мысли приближал резкий аромат благовоний, стоявший в помещение, от которого глаза слезились. Гвендолин даже обрадовалась, что предусмотрительно не взяла с собой нюхлера, оставив его в своей комнате. Он бы наверняка расчихался. — Мииисс Броодевик! — Протяжно пропела профессор Трелони, буквально вылетев из маленькой прилегающей к залу комнатки, похожей на подсобное помещение. — Как я рада! Я рада, что вы пришли! — Оу, да, благодарю, — в замешательстве протараторила Гвендолин, когда профессор схватила её за руку и усадила на подушку за круглый стол. Таких столов в помещении было около дюжины или больше. Похоже, за ними сидели ученики на уроке прорицания. На каждом столике стоял большой прозрачный шар. А когда профессор села напротив Гвендолин, этот шар смешно исказил её лицо, отчего мисс Роуз едва сдержала улыбку. — Я пришла с просьбой, если честно, — осторожно начала Гвендолин. — Может вы помните, в прошлом году вы приходили ко мне с тетрадкой вашей бабушки? — Дааа, — тихо сказала профессор, подняв глаза потолку, словно что-то пытаясь расслышать. — Приходила. Эта была история…история волшебника Мерлина, кажется. — Точно, — усмехнулась Гвендолин, но скорее от нервозности. Странные повадки Трелони, например выпячивать свои и без того большие из-за очков глаза, и во всех словах протягивать гласные, и так нагоняли напряжение, а она к тому же ещё очень долго соображает. — А хотели принести другую тетрадь, помните? Тетрадь истории моего рода. — Рода…рода… — задумалась профессор Треллони. — Да, что-то такое было. — Рода Бродевик, профессор, — подсказала Гвендолин, хотя точно помнила, что именно так Трелони к ней и обратилась, когда она зашла в её класс. — Моя фамилия Бродевик. — Ну конечно! — С энтузиазмом воскликнула женщина. — И вы хотите взять эту тетрадь? — Если вы не против… — Гвендолин улыбнулась и нервно поправила юбку платья. — Да, — ответила женщина и на мгновение оставила рот приоткрытым, — то есть нет, я не против. Сейчас принесу. Сивилла Трилони направилась в свою подсобку, а Гвендолин потерла лицо руками. Из той части класса послышался грохот и стук, будто падали книги и пергаменты и шуршали страницы. В конце концов профессор вернулась с книгой в выгоревшем чёрном переплёте. — Вот! — Провозгласила гадалка и протянула тетрадь Гвендолин. Мисс Роуз открыла первую страницу, чтобы наверняка убедиться в правильности записей, потому как профессору Трелони в этих делах доверять было нельзя. Но оглавление действительно гласило об истории рода Бродевик, поэтому Гвендолин удовлетворенно вздохнула и поднялась. — Спасибо огромное, профессор, — поблагодарила она с улыбкой. — Я верну её сразу, как прочитаю. — Что и все? — Огорченно выпалила она, — И вы даже не останетесь ещё немного? Я думала, что мы погадаем вам на чайных листьях, я помню, что вы очень меня просили. — Просила? — Ещё шире улыбнулась Гвендолин, а затем припомнила, что возможно так оно и было. Но она же не думала, что ей и вправду придется снова встречаться с профессором, а тем более посещать её класс. — Да, выходит, что просила. — Совсем тихо заметила девушка и уселась обратно. — Что ж, если у вас есть время… — Как раз сегодня освободилось пару десятков минут, — отмахнулась женщина и поспешила заварить свежий чай. — Пару… десятков… — повторила Гвендолин в замешательстве. Она действительно ничего не знала о гадании, разве это занимает не больше пары минут? В конце концов, ей не терпелось прочитать тетрадь, она не могла так надолго задержаться. Профессор поставила перед Гвендолин блюдце, а на него чашку с горячим чаем, за что та поблагодарила её, но первый глоток отложила. Кажется, Трелони специально сделала чай таким горячим, чтобы Гвендолин не смогла выпить его залпом. Гвендолин вообще не любила горячий чай, ей нравился чуть остывший, но сегодня ждать, пока жидкость охладится, оказалось куда более утомительно, чем обычно. Под инструкции профессора Трелони, попутно показывающей свои учебники по Методикам Прорицания, чай был выпит, а чашка отставлена. — Нет-нет, моя дорогая, — вдруг запротестовала гадалка. — Возьмите ложку. Да, вот так. Трижды помешайте оставшуюся жидкость с гущей. Да, правильно, по часовой стрелке. Теперь аккуратно переверните чашку на блюдце. Всё должно быть сделано вашими руками, мисс Бродевик. Всё, можно повернуть чашку три раза против — внимание! — против часовой стрелки. Да, вот так, чтобы листья распределились. Теперь вы можете снова чашку перевернуть. И давайте же внимательно рассмотрим то, что открылась нашему взору. Гвендолин держала свою чашку в руках, профессор Трелони подвинула свой стул ближе и так же склонилась над посудой. Чаинки маленькие и побольше вырисовывали различные картинки, которые могли ожить разве что с помощью обширной фантазии. Но что бы ни диктовала профессор Трелони, этого Гвендолин в чашке не видела. — Вы горячо влюблены, моя прелестная, — заключила гадалка. Рука Гвендолин дрогнула от такой новости и чуть не выпустила посуду. Профессор покривила губы и добавила, — Но любовь ваша безответна. Как жаль. Трелони взяла чашку из рук мисс Роуз и начала крутить её в разные стороны самостоятельно, то хмурясь, то щурясь, то поправляя очки. — Хм… — протянула профессор и поменялась в лице. Гвендолин никогда не верила в тассеографию*, но, когда твоя судьба, даже образно, в руках человека, который кичится тем, что может её прочитать, любое восклицание из уст этого человека становится предвещанием чего-то большего. И невольно Гвендолин начала испытывать внутреннее волнение, поэтому поторопилась узнать у профессора, что значило её «Хм». — Вас ждут большие страдания, — бесстрастно сказала гадалка и поставила чашку обратно на блюдце. — И в чем будет причина этих страданий? — Спросила Гвендолин, едва не рассмеявшись. Её веселило то, что она почти позволила себе поверить в истину слов профессора. Но теперь она вновь находила её весьма неопытной в данном ремесле, ведь та снова взялась за тему постоянных страданий и смерти, о которых не переставала кричать на каждом шагу. — Вы сами посмотрите, моя дорогая. Весьма скептически мисс Роуз вновь обратилась к чашке. С тех пор, как она видела её днище в последний раз — ничего не изменилось. — Должно быть, я вижу палку… или, может быть, кол, — начала перебирать Гвендолин. — Нет, это же зонт, мисс Бродевик. — Очевидно, — снисходительно улыбнулась Гвендолин, — Должно быть, он закрыт. И что это значит? Что закончится дождь? Или, в нашем случае, снег? — Нет! — Живо откликнулась профессор. — Это значит, что скоро вам понадобится помощь. А вот рядом с зонтом и башня, взгляните, — она показала пальцем на размазанное пятно, — Это предзнаменование большой угрозы. — Где же вы нашли информацию о любви? — Спросила Гвендолин с ехидством, догадываясь, что гадалка бросила эти слова наугад. — Ах, вот здесь, на стенке чашки я вижу ваше сердце, — указала она на еще одно пятно, которое для Гвендолин открылось в форме листа липы. — Совсем скоро оно будет разбито. Поймав волну раздражения, Гвендолин перевернула чашку краями вниз и стремительно встала с подушки. Бросив через плечо сухое прощание, она направилась к выходу из этой раздражающей «чайной». От множественных ароматов благовоний разболелась голова. Но Трелони окликнула её, и когда Гвендолин обернулась, снова застала профессора с чертовой чашкой. — Держитесь подальше от ворона, — сказала гадалка, выпучив свои стрекозиные глаза. — Не зря он облачен в черное, он несет за собой тьму. — Да, спасибо, — быстро ответила Гвендолин, — Но я редко имею дело с птицами. У меня только сова. Гвендолин как раз подоспела к праздничному обеду по случаю Рождества. Большой зал был украшен как никогда роскошно, в этом году профессор Флитвик постарался на славу. Перед тем, как накрыли столы, хор Хогвартса исполнил рождественскую балладу. В пении ученикам помогали гигантские зеленые жабы, которых дети держали в обеих руках перед собой. Преподавателей за столом оказалось совсем мало — большинство уже успели уехать на каникулы по домам. Сивилла Трелони, к счастью, сегодня себе не изменила, и как обычно решила не выходить из своей башни. За столом обедали только Гвендолин, её тетушка, директор и профессор Флитвик с профессором Люпином. Гвендолин не имела настроения вмешиваться в оживленную беседу преподавателей, поэтому молча ковыряла куски картофеля в своей тарелке, раздумывая над всякими назойливыми мыслями. Её поток подозрений оборвал скрип тяжелых дверей. В помещение вошёл мистер Северус Снейп. Его шаг был так стремителен, что полы его черной мантии взвились в воздух и напоминали вороновы крылья. Гвендолин едва удалось сглотнуть вставший в её горле ком. Она совсем отставила тарелку с обедом и за все время больше к ней не прикоснулась. — Какая глупость, — прошипела себе под нос Гвендолин. — Не хватало ещё принять эти бредни за чистую монету. Ну уж нет. — Говорите сами с собой? — послышался низкий голос за плечом мисс Роуз, её сердце замерло. Мистер Снейп отодвинул свой стул, чтобы присесть. — Я немного не в себе, — улыбнулась она, не поднимая взгляда от обшитой салфетки на столе. — К счастью, мне вроде не в ком больше не быть.** Подали десерт, чему Гвендолин оказалась, несомненно, рада, ведь горечь на языке от вечных плохих новостей можно затмить только сладостью, от которой иногда даже зубы сводит. Съев два необычайно вкусных пирожных, Гвендолин дополнительно взяла пару шоколадных конфет, которые обещала принести Гастону по возвращении. Оставшийся день она провела в своей спальне у камина. Нюхлер спал около окна на подушке, которую Гвендолин предусмотрительно положила для него. А сама уселась в угол комнаты, завернувшись в шерстяной плед. В стены замка стучалась метель, и ветер пел свои серенады. Вечер оказался отличным для того, чтобы наконец обратиться к тетрадке, которую Гвендолин взяла у Сивиллы Трелони. Первая страница вновь открыла название, которое Гвендолин почему-то воспринимала как предостережение: «История рода Бродевик». Все истории начинаются с надежды или любви, но история женщин Бродевик началась с утраты и слёз. Плакала прародительница первой из Бродевик, не догадываясь о том, кем ей суждено стать однажды. Плакала она от горя и тоски по тому, чему не дано было сбыться, и по тому, что сбылось, но было обречено сгинуть. Плакала она в лесу, пока под её ногами вилась вечнозеленая лоза, стремившаяся найти себе пристанище на кроне дерева. Плакала она истошно и громко, но слёзы её были тихими и смиренными. Они кропили на зеленые прутья и застывали на них в форме бусины, вбирая в себя лунный свет. Так много слёз выплакала прародительница, что вскоре лозам тяжело было нести на себе бусины, и они стали скрещивать свои ветви, образуя сети, в которых хранили её горе. Проходило время, прародительница возвращалась на то место, каждый раз находя свои слёзы на зелёных прутьях в виде белых ягод, которые с каждым днём всё больше походили на жемчуг. Тогда она срывала их, чтобы продеть через них нить и вешала на свою шею. В конце концов, она дала им имя на языке, о котором из ныне живущих никто ничего не знал. Ягоды звались бродевиками с тех самых пор. Что только для прародительницы открывалось как «жемчужины». Может история еще не была дочитана до конца, но Гвендолин уже знала ответ, ради которого взялась за чтение: горсть бродевиков — это то же самое, что горсть ягод омелы.