2) Тихая скорбь/Silent Sorrow

      Запах тушёной говядины заставил мой желудок предательски урчать. Я не мог вспомнить, когда ел в последний раз. Хотя в Хогвартсе мне не приходилось экономить на еде, как дома, я никогда не налегал на завтраки, обеды и ужины. Обеденный зал был слишком шумным, а постоянная угроза проделок Мародёров заставляла меня оставаться настороже, поэтому в компании других я ел мало. Уже давно я уговорил домовых эльфов приносить мне ужин в комнату или спускался на кухню. Но в последнее время я ел урывками, и любая еда вызывала тошноту. Депрессия — не лучшая компания для аппетита. По крайней мере, в моём случае.       И всё же сейчас я чувствовал, как слюна предательски наполняет рот, грозя оставить мокрый след на пёстром лоскутном одеяле. Горькая усмешка вырвалась у меня. До чего же жалок тот, кто не способен даже достойно умереть! Или же Хагрид помешал моим планам? Не думал, что кому-то есть до этого дело. Казалось, весь мир давно махнул на меня рукой.       А теперь я здесь — живой, в тепле и уюте его хижины, последнем месте, где ожидал оказаться. Отец всегда твердил, что я должен гореть в аду за строптивость и «дьявольскую магию». Когда умерла мама, он даже не пришёл на похороны. Не то чтобы я хотел его видеть. Он не смог бы меня утешить. Никто не смог бы.       Мне до сих пор её не хватало. Она умерла в декабре — всего полгода назад, оставив меня без опоры. Хуже того — без единого человека, которому я был бы небезразличен. Я снова почувствовал, как предательские слёзы подступают к глазам. Не понимал себя. Я не плакал. Никогда. Все слёзы выбил из меня Тобиас, когда в одиннадцать я получил письмо из Хогвартса. Единственный раз, когда я открыто ослушался, — и получил самую жестокую порку в жизни. Но оно того стоило: мама настояла, чтобы я уехал учиться, подальше от отца, где мог бы научиться контролировать свою магию. Жаль только, что она не ушла от этого ублюдка. Почему осталась? Из гордости? Страха? Несчастной любви? Я так и не спросил, а теперь уже и не узнаю.              «Любовь превращает мудрецов в дураков», — едко отметил я про себя. Не помню, где вычитал эту фразу, но она была до отвращения правдива. Я всё ещё любил Лили. Боюсь, что буду любить всегда, несмотря на её отказ. Но теперь и она, подобно матери, отвернулась от меня, а я остался один.       До этого момента.       Я перевернулся, приподнявшись на локте. На мне всё ещё была школьная форма, хотя Хагрид снял мантию, развязал галстук и расстегнул верхнюю пуговицу рубашки. Наверное, решил, что я потерял сознание от жары. Или, по крайней мере, я очень надеялся, что он подумал именно так. Пусть бы не догадывался о настоящей причине. Мне не нужна была жалость. Я просто хотел, чтобы меня оставили в покое.       Впрочем, это то, чего я заслужил. Жалкий дурак, не более.       Шорох одеяла заставил Хагрида обернуться от котла. Он приветливо улыбнулся:       — Проснулся, парень? Вот и славно. Если нужно было где-то переночевать, постучал бы. Моя дверь для тебя всегда открыта, Северус.       Я облегчённо выдохнул. Значит… он и правда подумал, что я просто уснул. Ну, в каком-то смысле так и было. Я уставился на него, не в силах вымолвить ни слова. Было тяжело. Настолько, что я сам не понимал, почему ещё держусь. Я хотел всё оставить позади. Уйти. Но вместо этого — всё ещё здесь. Зачем?       Хагрид, кажется, не обиделся на молчание, просто похлопал меня по плечу. Я вздрогнул, и он печально посмотрел на меня:       — Ох, извини, не сильно? Всё забываю, какой ты щуплый по сравнению со мной.       Я покачал головой. Дружеский шлепок Хагрида был не менее болезненным, чем приветственное облизывание Клыка. Я просто не выносил прикосновений — особенно от взрослых мужчин. Слишком много пощёчин и пинков пришлось на мою долю со стороны отца, чтобы я когда-либо мог спокойно воспринимать случайное прикосновение даже от того, в чьём добром намерении не сомневался. Я был как дикое животное — насторожен и готов отпрыгнуть при малейшем резком движении.       Хагрид не обиделся на моё молчаливое недоверие. Вместо этого он сказал: — Повезло тебе, я сегодня подстрелил пару кроликов на рагу, парень. А не подстрелил бы — ел бы хлеб с маслом да вареньем, мёд-то вчера закончился. Завтра придётся снова наведаться к ульям. Уже поздно возвращаться в замок, так что оставайся тут. Мне не помешает компания.       Мне — мешала, но я не мог об этом сказать. Вместо ответа я вновь укрылся за привычной стеной молчания.       Хагрид достал из буфета две деревянные миски и ложки, разлил рагу. Себе плеснул эля, а мне — тыквенного сока.       — Садись и ешь, Северус.       Я повиновался — по привычке слушаться старших и оттого, что умирал от голода.       К рагу прилагался пшеничный хлеб с хрустящими семенами подсолнечника, а также кусок масла, чтобы намазать его. Я ел молча, сосредоточившись на каждой ложке и кусочке, словно от этого зависела моя жизнь. Вкус был настолько хорош, что мне захотелось добавки. Но я не хотел просить об этом.       Я продолжал смотреть на свою пустую миску, облизывая губы.       Хагрид прочитал мои мысли, или так показалось, потому что он протянул руку через стол и дал мне вторую порцию рагу и ещё один кусок хлеба.       — Вот. Ты слишком худой для растущего мальчика. Ешь ещё. Разве тебя не кормят прямо в замке?       Я не стал отвечать, просто принялся за вторую порцию. Ничто в замке не могло сравниться с этим простым рагу и хлебом. Хагрид, при всех его размерах и кажущейся простоватости, удивительно тонко чувствовал специи.       Даже тыквенный сок, от которого я обычно отказывался из-за приторной сладости, сегодня показался мне приемлемым.       — Экзамены уже все сдал, да? Спорим, на отлично! Такого умника, как ты, я ещё не видывал. До отъезда домой осталась всего неделя. Лето сильно ждёшь?       Простые слова Хагрида, хвалившего мой ум, вызвали странное тепло внутри. До этого меня хвалила только мама. Даже Слизнорт воспринимал мои успехи в зельеварении как должное, забывая похвалить. Но мгновение спустя меня бросило в дрожь. Ждать лета? Ни за что! Там, в доме, будем только он и я, и одному Мерлину известно, переживу ли я это. Лучше бы остаться в школе навсегда.       Я тут же опустил голову, пряча лицо за волосами, чтобы Хагрид не увидел мой страх. Я попытался не думать об аде, ожидавшем меня в Паучьем тупике. У меня оставалась неделя… благословенная неделя перед тем, как я вернусь туда. «Успокойся, Северус. Успокойся. Не позволяй страху управлять тобой. Просто не позволяй».       В горле встал ком, а в животе всё перевернулось от ужаса. Я испугался, что потеряю только что съеденный прекрасный ужин, но всё-таки заставил себя глубоко вдохнуть и расслабиться. Я медленно потягивал тыквенный сок, и постепенно желудок успокоился.       Я почувствовал, как большой мокрый нос ткнулся в меня, и посмотрел вниз. Клык сидел рядом со мной, счастливо пыхтя, слюни падали в лужицу на полу. Обычно я оттолкнул бы назойливого пса, но сейчас мне было всё равно, даже если он зальёт слюной мои носки. Я скормил ему остаток хлеба.       Он с удовольствием проглотил его, а затем лизнул мою руку.       Хагрид усмехнулся, когда я поспешно вытер руку о брюки.       — Ах, ты накормил его. Теперь он твой друг навеки. Мне кажется, тебе не помешал бы друг.       Я замер. Сколько он знает о Лили и мне? Дошли ли до него слухи о нашем расставании? Я открыл рот, чтобы резко ответить, что мне не нужен друг, не нужен никто, особенно глупая собака, которая пускает слюни как водопад. Но затем закрыл его. Зачем что-то говорить? Какая разница? Как будто Хагриду важно моё мнение.       Клык положил голову мне на колено и блаженно вздохнул.       Я уставился на него. Хотел, чтобы Клык ушёл, но он остался.       Хагрид занялся уборкой после ужина, и я почти предложил помочь. Мама научила меня убирать за собой с трёх лет, и я чувствовал себя ленивым, просто сидя и позволяя Хагриду делать всё. Как какой-нибудь избалованный богач вроде Поттера и Блэка, которые выросли с домовыми эльфами, готовыми вытереть им задницу по желанию, в качестве слуг.       Но затем я напомнил себе, что мне уже всё равно, и остался на месте.       Хагрид тихо заговорил со мной.       — Сегодня, когда проверял ловушки, увидел детёныша фестрала. Такой милый малыш, ножки шатаются во все стороны, хвостик виляет. Большинство людей не видят фестралов, если не видели, как умирает кто-то любимый. Я видел, как умер мой отец, когда был мальчишкой. Всего двенадцать лет мне было. Маму толком не знал, она ушла, когда я был маленьким. Отец растил меня, пока не заболел, а когда умер, я стал подопечным Министерства. По крайней мере, пока меня не вышвырнули из Хогвартса.       «Вышвырнули? Хагрида исключили из Хогвартса?» Я не знал этого. Я уже готов был спросить почему, но затем крепко прикусил губу. Я не имел права требовать объяснений, это было личное дело, и мне следовало заниматься своими делами. Поэтому я молчал, лишь глаза выдавали моё удивление.       Но мне стало жаль его, потерявшего отца в таком юном возрасте. Должно быть, это было тяжело. Как и для меня — потерять мать.       — Иногда, когда смотрю на фестралов, вспоминаю… Я не знал, что он серёзно болен, пока не приехал на каникулы и не увидел его в постели. Мой отец никогда не спал допоздна за всю жизнь, поэтому я понял — что-то не так. Очень не так. Но он велел мне не волноваться, сказал, что поправится. Я предложил приготовить ему зелий, но он попросил просто посидеть и поговорить. Так я и сделал. Он даже тогда знал, что не выкарабкается, но не хотел меня расстраивать. Мой отец всегда был добрым человеком, — тут Хагрид шмыгнул носом и смахнул большую слезу.       Я уставился на полированную поверхность стола, изо всех сил стараясь не разрыдаться. Его слова выдернули меня из того холодного одинокого места, где я чувствовал оцепенение, обратно в ту ночь, когда умерла моя мать. Я сидел у её постели…

***

      Я сидел рядом с её кроватью, держа её руку, казавшуюся такой маленькой в моей. Тёмные глаза матери встретились с моими, сияющие странным пламенем, неземным мерцанием, и тогда я понял: все мои молитвы и надежды тщетны.       Все мои зелья не могли удержать смерть.       Она была здесь, в комнате, её ледяной холод проникал сквозь слои одеял и согревающее заклинание, которое я наложил.       — Уходи! Она не достанется тебе! — сердито закричал я молчаливому призраку. — Ей ещё не время уходить. Я не хочу оставаться один. Приходи позже!       Но смерть осталась, не обращая внимания на мои насмешки и мольбы.       Эйлин начала кашлять, и я прошептал: — Мама… вот, сядь… — я помог ей сесть, жалея, что не могу сделать что-то ещё.       — Спасибо. Северус… — прошептала она и сжала мою руку. — Я столько всего хотела тебе показать… …научить тебя… …но не хватило времени… Прости…       — Не надо, мама. Пожалуйста. Ты не должна извиняться.       — Нет? Эх, Сев… У меня так много сожалений… Но об одном я никогда не жалела — о тебе, мой сын… Помни об этом…       — Обещаю.       Эйлин улыбнулась и одной бледной рукой погладила мою щеку.       — Так мало времени… и всё же время бесконечно. …Я так устала, Сев. Всё, чего я хочу, — это отдохнуть…       — Ещё нет.       — Отпусти меня, Сев. Ты знал, что этот день наступит, я говорила тебе об этом, когда только узнала результаты теста.       — Я не могу… — я уставился на её страдание, исказившее моё лицо.       — Ты должен, — настаивала она.       — Нет! Я люблю тебя! Останься! Пожалуйста!       — Хотела бы… но они зовут меня… зовут домой… Я люблю тебя, Северус… помни…       Она ускользала, пока я смотрел на неё, сжимая её руку в отчаянной попытке предотвратить неизбежное. Но ночь всё равно пришла и забрала её, и я ничего не мог сделать… кроме как помнить, что любовь приносит боль…

***

      Воспоминание о её последних словах было как нож в сердце, крутящийся и поворачивающийся, пока я не застону, согнувшись от боли. «Мама, почему? Почему ты оставила меня здесь? Ты была так нужна мне…»       Я подавил слёзы. Плач никогда не помогал. Он не вернёт её. Не починит моё разбитое сердце. Не исправит ничего. Глаза горели от непролитых слёз. Слёзы — для слабаков, а я не был слабаком.       — Слышал о твоей маме, — тихо сказал Хагрид. — Дамблдор сказал мне. Мне так жаль, Северус. Я знаю, каково это — потерять родителя. Особенно единственного, кто о тебе заботился.       Его проницательность лишила меня дара речи. Откуда он знал? Я никогда никому не рассказывал о своей несчастной семейной жизни. Я настороженно посмотрел на него из-под прядей волос.       Он протянул мне через стол огромный зелёный носовой платок.       — Может, завтра пойдёшь со мной, парень, посмотреть на фестралов? Как и я, ты можешь видеть их, и, возможно, это немного поможет.       Я не понимал, как это может помочь, но не стал отвечать. Завтра ещё не наступило, и я не знал, что буду делать. Пусть завтра само о себе позаботится.       — Ну, мне нужно проверить грифона с повреждённым крылом в сарае. Он почти выздоровел и скоро сможет летать. Видел когда-нибудь, как летает грифон? Это самое прекрасное зрелище!       В его голосе звучало детское восхищение.       Я никогда не видел ничего подобного, но вдруг подумал о том, как это выглядит, и это немного смягчило горе в моём сердце. Мелочь, но лучше, чем ничего.       — Можешь выпить чаю, если хочешь, и, кажется, у меня осталось печенье, — сказал Хагрид. — Вернусь через несколько минут.       «Несколько минут» Хагрида растянулись на добрых пятнадцать, и я, потеряв терпение, вернулся в свою постель, с помощью палочки превратив форму в более удобную пижаму. Я ещё не решил, хочу ли вернуться в мир живых, но пока раздумывал, мог хотя бы устроиться поудобнее.       Я свернулся калачиком на боку, лицом к стене.       Почувствовал, как матрас прогнулся под чьим-то весом, когда чёрная громадина улеглась рядом.       Клык.       — Надоедливый пёс! — прошипел я. — Убирайся! Ты воняешь, и я не хочу спать в луже собачьей слюны.       Но Клык проигнорировал мой раздражённый тон и просто вытянулся за моей спиной. Он был почти такого же роста, как я, теплый, мягкий и живой. И храпел мне в ухо. «Отлично! Просто замечательно!»       Я закрыл глаза и пытался представить, что нахожусь где угодно, только не в ловушке на матрасе с девяностокилограммовой собакой. Но мысли возвращались к ночи, когда умерла мама, а когда я пытался уйти от этого воспоминания, на его месте возникала Лили. Совершенно несчастный, я свернулся клубком и уткнулся лицом в подушку.       Несмотря на решимость не срываться, я начал плакать. Тихо. Руки сжались в кулаки так сильно, что остались следы, а слёзы капали на матрас.       Клык проснулся и лизнул мне ухо. Я оттолкнул его. Он заскулил, вильнул хвостом, а затем положил морду мне на плечо.       Я услышал, как вернулся Хагрид, и притворился спящим, зажмурив глаза.       Он подошёл ко мне, и я почувствовал его тень над собой, но он не попытался разбудить меня.       Я ждал, пока он приглушит лампу и уляжется в свою кровать на другом конце хижины, прежде чем позволил себе расслабиться.       Должно быть, я всё же уснул, потому что проснулся среди ночи, умоляя маму остаться.       Клык спал у меня за спиной, и я протянул руку, чтобы погладить его.       Внезапно потеря и отчаяние нахлынули на меня, и я всхлипнул. Прежде чем я осознал это, глаза снова наполнились слезами.       Но я не издал ни звука. «Хватит реветь, чёрт возьми! Прекрати, слабак!» — ругал я себя голосом Тобиаса.       Это не помогло. Слёзы текли снова. И я не мог их остановить.       Затем почувствовал, как большая рука легла мне на спину.       — Хороший пёс, Клык. Хороший, — пробормотал Хагрид.       Я напрягся, когда он впервые прикоснулся ко мне. Но затем постепенно расслабился, решив, что он ошибся в темноте и хотел погладить собаку, а не меня.       Его рука продолжала похлопывать меня, гладя вверх и вниз по спине, и всё это время я тихо плакал, пока наконец не уснул, измученный и разбитый, пока Хагрид утешал меня. Это заставило меня почувствовать себя лучше, даже если это было сделано по ошибке.