3) Верни меня к жизни/Bring Me To Life

      — Видишь, как мама-фестрал присматривает за своим малышом? — тихо пояснил Хагрид. — Некоторые раньше думали, что фестралы злые и приносят одно несчастье, но это неправда. Умнейшие создания, очень полезные, быстрые, как молния, и почти невидимые для тех, кто не видел смерть собственными глазами.       Я стоял за низким валуном рядом с Хагридом, наблюдая за стадом фестралов, живущих на уединённом лугу в северной части школьных земель, прямо у границы Запретного леса. Я и не подозревал, что это место существует, а ведь думал, что знаю все потайные уголки вокруг замка. Но, видимо, пропустил этот. Или, может, просто раньше не мог его увидеть… пока не увидел, как смерть забрала мою мать.       Как и обещал, Хагрид привёл меня сюда, чтобы показать новорождённого фестрала — редкое зрелище, по его словам. Его любимый жеребец по кличке Тенебрус мирно пасся неподалёку; именно его кобыла и принесла жеребёнка. Хагрид рассказал, что в этих краях обитает сразу два стада фестралов: одно принадлежит старому Миносу, отцу Тенебруса, а другое — самому Тенебрусу, который совсем недавно начал собирать вокруг себя кобыл и обзаводиться потомством. Это довольно необычно — два стада на одной территории, но пока Минос не пытался прогнать сына, и, похоже, их соседство всех устраивает.       Я смотрел, как неуклюжий жеребёнок поднимается на ноги и тянется к матери, и тихо спросил: — А чем питаются фестралы?       Фестралы выглядели как ожившие кошмары: угольно-чёрные, с мерцающими белыми глазами, кожистыми крыльями и телами, напоминающими скелеты. Их головы были чем-то средним между лошадиными и драконьими, а из пасти торчали клыки. Уверен, именно их внешность породила слухи, будто они злые и приносят несчастье. Большинство людей обычно считает: если что-то выглядит уродливым и зловещим — значит, так оно и есть. Как же люди бывают глупы порой! Джеймс Поттер походил на бога Марса, а был заносчивым задирой и законченным придурком. То же самое можно сказать и о его лучшем друге, об этом псе Сириусе. А Люциус Малфой? Настоящий ангел на вид, но стоит отвернуться — и он уже готов проклясть.       — Ох… да они почти всё едят, — ответил Хагрид. — Любят траву, но могут и охотиться — на птиц да мелких зверушек. В этом они похожи на людей: и мясо едят, и зелень. А ещё особенно любят семена граната.       — Граната? Как в мифе об Аиде и Персефоне?       В начальной школе мне приходилось нелегко, но вот мифологию я запомнил хорошо. Согласно легенде, шесть съеденных гранатовых зёрен обрекли Персефону на жизнь в Подземном царстве в качестве супруги Аида — по шесть месяцев каждый год.       — Именно, — кивнул Хагрид.       — Ты знаешь этот миф? — удивился я. Хагрид не выглядел как человек, увлекающийся античной литературой.       — Конечно знаю. Отец читал мне греческие и римские мифы, когда я был совсем мальчишкой. Я их до сих пор помню, — он на мгновение погрустнел, но быстро отвёл взгляд и показал рукой на фестралов: — Они тянут кареты, что возят учеников от школы до станции. А Дамблдор иногда пользуется ими, когда нужно срочно куда-то попасть, а аппарировать нельзя.       Мы ещё несколько минут молча наблюдали, как фестралы пасутся и играют, пока Хагрид, наконец, не поднялся со своего места.       — Сев, мне нужно проверить ещё одно… э-э… спасённое существо. Но она сейчас ранена и может быть раздражительной. Не хочу, чтобы ты пострадал. Так что можешь остаться здесь с фестралами — тут спокойно, а тебе, я знаю, покоя не хватает. Или можешь пойти со мной, но только если будешь слушаться.       Он вопросительно посмотрел на меня.       — Какое именно существо ты лечишь?       — Химеру, — спокойно ответил он.       — Химеру?! Хагрид, да это же чудовище! Оно людей ест! — воскликнул я.       — Тише, Сев, не кипятись. У химер дурная слава, как и у фестралов. На деле они скорее на оленей, лосей или овец охотятся, чем на людей. А та, которой я помогаю, человеческого мяса сроду не пробовала.       — И ты в этом уверен?       — Ещё бы. Я вырастил её сам, с младенчества. Зовут Мидея. Попала в петлю браконьеров неделю назад, ногу сломала, пока пыталась выбраться, да ещё и вся изрезалась о колючую сеть. Почти истекла кровью, пока я не услышал её крик. — Он сердито покачал головой. — Проклятые браконьеры! Ну так что? Пойдёшь или останешься?       Я задумался. Смотреть на фестралов было удивительно умиротворяюще; тёплый июньский день, лёгкий ветер — и покой, которого мне давно не хватало. Я даже не помнил, чтобы когда-то чувствовал подобное. И всё же соблазн неизвестного звал. Я никогда не видел вживую химеру. Всё, что знал о них, было из учебников по Уходу за магическими существами, а Хагрид утверждал, что половина там написанного неверна. Любопытство взяло верх.       — Пойду, — ответил я. — Ты прямо сейчас к ней отправляешься?       — Ага, как только подстрелю оленя. Она проголодалась, а Мидея не любит, когда я даю ей зелья на пустой желудок. Можешь подождать здесь, пока я не вернусь, ладно?       — Хорошо, — согласился я, вполне довольный перспективой полежать на валуне под солнцем, наблюдая, как фестралы резвятся на лугу.       Хагрид ушёл в лес, перекинув через плечо свой арбалет. Я смотрел ему вслед, пока он не скрылся из виду, потом забрался на вершину валуна и лёг на живот, подперев подбородок руками. Утром, за завтраком, Хагрид сказал, что послал Слизнорту записку, чтобы тот не волновался, где я. Я хмыкнул. Ха! Будто бы этот пьяница когда-то беспокоился обо мне. Он не сделал ничего, когда я ещё первокурсником жаловался ему на Мародёров и их издевательства. Терпел меня лишь потому, что я был лучшим по зельям, но в свой клуб Слизней так ни разу и не пригласил. Видимо, я был недостаточно «высокого полёта»… или просто недостаточно красив. Лили он позвал, как и ещё парочку, но не Снейпа. Бедным изгоям там не место — в обществе волшебных палочек и галеонов, хоть я и мог похвастаться чистокровным происхождением по материнской линии, ведущейся аж со времён Основателей Хогвартса. Не то чтобы я хотел быть среди них — большинство тех «избранных» были заносчивыми павлинами, но всё равно больно было смотреть, как кого-то с куда меньшими способностями в зельеварении превозносят и зовут в клуб, тогда как меня будто не существовало. Ещё один пункт в длинном списке неудач в этом году.       Я вздохнул. Не стоило об этом думать. Прошлое… оно только тянуло вниз, заставляя снова желать забвения. Я был обязан Хагриду жизнью и понемногу начинал заново учиться ценить её. Благодаря ему я снова учился чувствовать… радость, а не боль, покой, а не вечную борьбу. Нежданное пробуждение, но я принял его. Ведь я начал осознавать: чувствовать хоть что-то куда лучше, чем не чувствовать вообще ничего. А ведь именно это я ощущал до того, как выпил то зелье.       Я задремал и очнулся от того, что кто-то осторожно тряс меня за плечо.       Я резко вскочил, инстинктивно заслоняя лицо рукой, прежде чем успел сообразить, что происходит.       — Тише, парень, — мягко произнёс Хагрид. — Я не причиню тебе вреда, Северус. Никогда бы не сделал этого, — голос у него был такой же, каким он говорил с Клыком, когда тот скулил от страха во время грозы. Утром ведь действительно прошёл короткий дождь.       — Я знаю… знаю, — пробормотал я, чувствуя стыд. Опустил руку и отвернулся. Как я мог так выдать себя? Чёрт. Тобиаса здесь нет, я же знал, что Хагрид никогда бы не поднял на меня руку. Так почему же я всё ещё дёргался каждый раз, когда кто-то касался меня? Я ждал, что он начнёт расспрашивать… но этого не последовало.       — Прости, что напугал, — извинился Хагрид. — Хочешь вернуться ко мне домой и немного вздремнуть?       Я покачал головой: — Нет. Всё в порядке. Просто… снился плохой сон. Солнце сильно расслабило.       — Ну, если ты уверен?..       — Уверен.       Я заметил, что у него на плече висит только что убитый олень. Туша была неразделана, видимо, Мидея предпочитала добычу целиком. Я спрыгнул с валуна, поправил рубашку и мантию и последовал за смотрителем сквозь деревья к небольшой поляне. Там из земли торчал огромный металлический кол, к которому была прикреплена толстая стальная цепь — звенья размером почти с мою ладонь. Цепь тянулась к массивному ошейнику с шипами, но удерживал он не собаку.       Мидея была огромной, размером с небольшой автомобиль. Её тело и ноги покрывала золотисто-рыжая шерсть, а головы — львиная с пышной гривой и козлиная с изогнутыми рогами и рубиновыми глазами. Хвост же представлял собой ярко-зелёную гадюку, которая шипела в нашу сторону, предупреждая об опасности, когда мы подошли ближе.       Передняя лапа Медеи была сильно повреждена: Хагрид наложил шину и обмотал её бинтами. Она лежала на земле, напряжённо рыча, издавая протяжный, почти певучий звук тревоги. Запах и вид незнакомцев явно нервировали её. Кроме того, на боках и груди зверя виднелись глубокие порезы, а один особенно страшный и глубокий — прямо возле правого глаза львиной головы.       Хагрид жестом велел мне оставаться на месте и не двигаться, и я подчинился. Для полувеликана она могла быть просто питомцем, но для меня оставалась опасным хищником.       Я наблюдал, как Хагрид приближается к ней — медленно, но без тени страха перед огромным существом. Я понимал этот подход. Покажи хищнику страх, и он сочтёт тебя добычей. Хищники уважают силу, а страх — это признак жертвы.       — Ну здравствуй, Мидея. Как ты, старушка? — обратился он к химере таким тоном, будто говорил с домашней кошкой, а не с существом, способным в мгновение ока перегрызть ему горло. Жёлтые глаза химеры пристально следили за ним. Её рычание слегка изменилось, став скорее недоумённым. — Вот, Мидея. Принёс тебе обед. Думал, уже проголодалась, — он сбросил оленью тушу прямо перед её лапами.       Даже раненая, химера двигалась молниеносно — прижала добычу здоровой лапой и тут же впилась зубами в мягкое брюхо. Все три головы наслаждались пиршеством: даже у козлиной, как я заметил, были клыки, а не плоские зубы травоядного. Пока Мидея с хрустом и чавканьем пожирала оленя, Хагрид опустился на колени и раскрыл свой огромный кожаный рюкзак.       Он достал оттуда несколько вещей: огромный рулон бинтов, несколько бутылочек с зельями и мазями и то, что напоминало морскую губку — очевидно, чтобы наносить лекарства. Я задумался, как он собирается обработать ей глаз, ведь рана была на львиной голове, которая сейчас с аппетитом поедала обед.       Хагрид уселся на корточки, спокойно дожидаясь, пока любимица закончит трапезу. Всё это время он тихо с ней разговаривал, напевая что-то мягким успокаивающим тоном. К моему изумлению, полульвица начала мурлыкать — громко и фальшиво, но несомненно мурлыкать.       Мидея расправилась с тушей за каких-то десять минут, не оставив ничего, кроме нескольких кровавых пятен. Она съела всё — мясо, кости, сухожилия. Сыто вздохнув, подняла взгляд на хозяина и снова издала тот странный довольный звук. Её яростные глаза теперь казались сонными и умиротворёнными.       — Вот умница, Мидея. А теперь вздремни, ладно?       Он обернулся ко мне и заговорщицки подмигнул.       Я не сразу понял, что он сделал. Хагрид подсыпал ей какое-то зелье, возможно, успокаивающее или снотворное. Пока я пытался сообразить, как именно, Хагрид уже подошёл к химере.       И затем… он действительно протянул руку и стал гладить львиную голову, почёсывать козлиную за рогами и даже позволил змее обвить свою руку. Вот это гриффиндорская храбрость! Хагрид был куда смелее, а кто-то сказал бы — и безумнее любого из Мародёров. Я бы не поверил, если бы не видел своими глазами: человек ласкает химеру, не боясь лишиться руки, быть сожжённым заживо или растерзанным когтями. А ведь химера как-то раз убила звезду квиддича на отдыхе в Греции…       Я смотрел с благоговейным ужасом, как Хагрид спокойно открыл пузырёк, вылил содержимое на губку: — Ну вот, Мидея, дай мне помочь тебе, ладно, девочка? — не переставая разговаривать с ней, он начал обрабатывать раны.       Даже с расстояния я видел, насколько они ужасны. Рваные, глубокие, словно следы от кнута с узлами — таких, какими в старину капитаны наказывали непокорных моряков. Я вспоминал, как читал Горацио Хорнблауэра и другие морские романы, найденные когда-то в коробке на чердаке. Книги принадлежали моему деду, Виктору Снейпу, с которым я никогда не встречался. Отец оборвал все связи с семьёй, когда ушёл из дома и женился на моей матери. Всё, что я знал о деде, что он погиб, когда отцу было семнадцать, из-за аварии на шахте. Но книги были чудесными, они спасали меня от серых будней.       Сеть, как сказал Хагрид, была с зазубринами. Я содрогнулся, представляя, через что прошла Мидея, прежде чем он её освободил. Никто не должен так страдать — даже химера. Особенно та, что не охотится на людей. Тот, кто поставил такую ловушку, заслуживал сам оказаться в ней и сгнить.       Хагрид действовал бережно, но, должно быть, ей всё равно было больно — иногда львиная голова рычала, а змея сердито шипела. И всё же Мидея не двинулась, позволив ему закончить. Это была настоящая преданность. И доверие. Внезапно на глаза навернулись слёзы. Я ведь тоже когда-то доверял так — лишь двум людям: матери и Лили. И обеих уже не было. Я смотрел на лесника и его чудовище и чувствовал, как во мне поднимаются странная горькая зависть и тоска.       Я хотел так же кому-то доверять. Хотел, чтобы обо мне кто-то позаботился. Мне было так одиноко, все остальные студенты, даже оборотень Люпин, имели рядом кого-то, кому могли довериться, с кем могли поделиться самыми сокровенными страхами и мыслями. Все — кроме меня.       Я моргнул, стараясь не дать слезам выступить, и приказал себе прекратить жалеть себя. Мне никто не нужен. Я прекрасно справляюсь один. Но даже тогда я знал — это ложь.       Хагрид почти закончил перевязку Мидеи, когда внезапно повернулся ко мне.       Я не успел отвернуться или сделать вид, будто рассматриваю что-то на земле. Он застал меня врасплох. Моё чувство было слишком явным, чтобы его не заметить, а Хагрид вовсе не был тупицей. Наши взгляды встретились, и я понял, что он увидел в моих глазах. Разбитую душу, которая отчаянно хочет принадлежать кому-то, но боится подпустить к себе хоть кого-то снова.       Я опустил взгляд на свои кеды.       Хагрид снова повернулся к Мидее и ничего не сказал, но меня было не провести. Он всё видел — и всё понял.       Внутренне я выругал себя. Не понимал, что на меня нашло. Никогда прежде я не позволял себе так откровенно проявлять эмоции — ещё в одиннадцать лет я научился запирать чувства глубоко внутри, чтобы отец не получал удовольствия, слыша мои слёзы во время побоев. И чтобы Мародёры никогда не видели моей слабости.       Закончив своё дело, Хагрид снова взъерошил гриву Мидеи, потом убрал всё на место и поднялся.       — Видишь ли, Северус, Мидея может быть опасной, но немного доброты — и вот уже она тебе доверяет.       У меня возникло странное чувство, что речь шла не только о Мидее.       Чтобы скрыть внезапную уязвимость, я поспешно спросил: — Но как ты можешь быть уверен, что она тебя не… не ранит? Она ведь хищник.       — Ну, если растишь тварь с младенчества, она тебя узнаёт, привыкает, особенно если обращаться с ней правильно, — ответил он, ведя меня прочь с поляны. — Многие, глядя на создание вроде Мидеи, или грифона, или дракона, видят лишь чудовище — нечто, с чем можно только бороться, подчинять или убивать.       — А ты нет. Ты видишь дальше.       — Верно. Потому что я знаю, каково это — когда на тебя смотрят, как на изгоя. Я ведь и сам не совсем человек. Вот почему директор так легко поверил, будто я опасен, и мои питомцы тоже, когда на третьем курсе погибла девочка. Директор велел мне убить Арагога, моего акромантула, говоря, будто другой ученик уверил его, что именно Арагог напал на ту бедняжку. Но это была ложь. Девочка действительно умерла, но не от укуса акромантула. У Арагога тогда ещё не было яда, способного убить человека, он был совсем малыш.       — Подожди… У тебя, когда ты учился в школе, умерла одноклассница? — я остановился, ошеломлённый.       — Да. Это не то, о чём принято говорить…       — Кто она была?       — Знаешь туалет, где живёт призрак, Миртл Уоррен, или, как все её зовут, Плакса Миртл? Так вот, это она. Она умерла на моём курсе, в тот самый год, когда открыли Тайную комнату. Тогда решили, что это я виноват, а Арагог — чудовище, выпущенное оттуда. Так меня исключили из школы и сломали палочку. После этого никто не хотел иметь со мной дела. Меня сделали подопечным Министерства, но волшебники там презирали меня, считали смутьяном. Магию мне запретили, поселили в «Дырявом котле» и заставили убирать там. Решили, что я слишком глуп для чего-то большего. А когда я повзрослел, просто отпустили — и никто не брал меня на работу.       Я был в ярости.       — То есть они просто вышвырнули тебя на улицу?       — Ага. Вскоре я начал голодать. Но Дамблдор спас меня, вернул в Хогвартс, дал работу, и с тех пор я здесь.       — Какое благородство! — язвительно бросил я. Не удержался. Когда я нуждался в нём, он лишь отмахнулся, позволив Мародёрам отделаться лёгким испугом после того, как они едва не убили меня. Всё, что его волновало, — это Люпин. Не то, что я чуть не погиб в том проклятом туннеле. — Видимо, тебе повезло: ты был один из его любимцев. Будь ты Слизеринцем, он бы просто потрепал тебя по голове и сунул лимонную дольку!       Хагрид поморщился.       — Ах, Северус… Дамблдор — великий волшебник, я всегда это говорил, но это не значит, что он безупречен. Он тоже способен ошибаться. И с тобой он совершил большую ошибку.       Я остолбенел.       — Ты… ты знаешь? Знаешь, что произошло той ночью?       Хагрид посмотрел на меня серьёзно и кивнул.       — Конечно, знаю, парень. Это ведь я посадил ту самую Иву по просьбе Дамблдора и подсказал, как лучше обезопасить оборотня. Кроме директора, я был единственным, кто знал правду о Люпине.       — А о Мародёрах ты знал? Что они ночью бродили по замку, отпуская оборотня на волю?! — выпалил я. Я узнал об этом лишь позже, подслушав, как они, сияя, рассказывали обо всём директору, после того как он велел мне держать язык за зубами и не выдавать Люпина.       Хагрид побледнел, словно увидел нечто ужасное.       — Да не может быть! Эти идиоты! О чём они только думали?! Не верю, что Дамблдор не наказал их за такое! Да и за то, что они сделали с тобой, тоже! Я ведь говорил ему — говорил, что он не прав, что хотя бы выговор им нужен, уж наказание-то точно. Играться с оборотнем… Так просто не делают! Кто-нибудь ведь мог и пострадать! — и это говорил человек, который ежедневно возился с самыми опасными чудовищами.       — Например, я.       — Парень, мне жаль, — тихо ответил Хагрид. — Жаль, что ты так себя чувствуешь. Но я тебя не виню. За тебя ведь тогда никто не заступился, верно?       — Никто! Никому и дела не было! — выплюнул я. — Знакомо звучит, да?       Хагрид тяжело кивнул, явно расстроенный.       — Тогда, может, так и было, — сказал он. — Но теперь — нет. Понимаешь, о чём я?       Я встретился с ним взглядом — и увидел то, чего, казалось, никогда не увижу.       Понимание.       Но я не понимал, почему ему не всё равно. Что я для него вообще значу?       — Почему? — вырвалось у меня.       — Почему что?       — Почему тебе не страшно? Почему ты вообще заботишься о таких опасных существах? — спросил я, хотя речь шла не о них, а обо мне.       — Потому что кто-то должен, — спокойно ответил он. — Кто-то должен понять их. Даже хищник существует не просто так. Он тоже нужен. Мидея, конечно, может быть опасной, но она бывает ласковой и привязанной, словно огромный котёнок, если только проявить к ней уважение. У хищников своя иерархия, им нужно знать, кто главный. И если завоюешь их доверие, оно останется твоим, пока сам его не предашь. Многие существа, когда ранены или больны, уходят в одиночество — думают, что слабость показывать нельзя, боятся новой боли или просто умирают. Они рычат, кусаются, отгоняют тебя, и тебе кажется, будто им вовсе не больно. Но стоит их успокоить, дать понять, что ты не враг — и они принимают тебя. Вот и всё, чего я хочу, парень. Эти животные нуждаются во мне. Пусть весь мир против них — это не делает его правым. Так что я просто делаю, что могу.       Я почти улыбнулся. Меня сравнили с «опасным существом» — ещё одним из питомцев Хагрида, как Мидея. И, как ни странно, в этом было что-то правильное. Ведь я и сам был бездомным зверем, которого он приютил и согрел. Осмелюсь ли я принять то, что он предлагает? Смогу ли довериться, не опасаясь предательства? Мне хотелось — отчаянно хотелось, — но я боялся. Было слишком рано. Внутри всё ещё болело, раны не затянулись.       — Теперь я понял, — сказал я наконец. Хотя на самом деле — не до конца. Как мог Хагрид заботиться обо мне, обычном ученике, да ещё не из его факультета? Почему он считал, что я заслуживаю спасения?       Но я не стал задавать эти вопросы. Вместо этого просто пошёл с ним к хижине и стал накрывать на стол.       — Северус, тебе не обязательно это делать, — возразил он.       — Ещё как обязательно. Мама не учила меня сидеть без дела и ждать, пока домовой эльф всё подаст. И не учила считать, будто кто-то обязан мне служить, — ответил я, аккуратно раскладывая вилки и ножи у тарелок. — Я не избалованный богач вроде Блэка или Поттера.       Я бросил на него вызывающий взгляд, ожидая возражений.       Но он лишь мягко сказал: — Ладно, Северус. Спасибо тебе, — затем он подал ячменную похлёбку с курицей, которая весь день томилась на плите.       Мы ели молча. После ужина я настоял на том, чтобы вымыть посуду — привычное для меня дело. Полоща тарелку, я поймал себя на том, что мечтаю остаться здесь на лето. Может, попросить у Дамблдора работу? Я бы сделал всё, что угодно, лишь бы не возвращаться в Паучий тупик.       Но, взглянув на своё отражение в мыльном пузыре, я скривился. Господи, до чего же я жалок! Дамблдор никогда бы не согласился. Я знал это. Как знал и то, что не стоит никому рассказывать, каково мне дома. Я принялся за вторую тарелку, утешая себя мыслью, что осталось всего пять дней. Пять дней… может, случится чудо.       Но я не питал иллюзий. Чудеса случаются только с хорошими детьми — теми, кто их заслужил. А я знал: я к ним не отношусь. Тобиас научил меня этому лучше всех.