4) Никогда не говори, что любишь меня/Never Say You Love Me

      Следующие два дня прошли спокойно. То есть — никто из Мародёров не узнал, где я нахожусь и чем занимаюсь, а Слизнорт не пытался затащить меня обратно в замок. Первое радовало, второе — раздражало. Ведь это лишний раз доказывало: моему декану было глубоко плевать на моё благополучие. Конечно, он знал, что я у Хагрида, но хоть раз ему пришло в голову проверить, не съел ли меня какой-нибудь переросший акромантул? Хоть раз он задумался, почему я выбрал убежище именно у Хагрида? Нет. С глаз долой — из сердца вон.       В эти дни я сопровождал Хагрида во время его обходов. Он отвечал за всех существ, живущих на территории школы — фестралов, сов, кур и петухов, которых держали ради яиц, перьев и иногда ради супа. К тому же крик петуха отпугивал василисков. Когда мы кормили и осматривали их, шли в лес — там Хагрид навещал Мидею и ещё нескольких подопечных. Сейчас он лечил лисицу с переломанной лапой — та попала в чей-то капкан; оленёнка с искривлённой ногой — таким он родился; и гиппогрифа, осиротевшего из-за мантикоры.       К Мидее подходить мог только Хагрид, но я помогал ухаживать за остальными — даже за гиппогрифом. Всех своих найдёнышей Хагрид называл по именам. Говорил, что имя — это важно, оно даёт существу чувство принадлежности, ощущение, что о нём заботятся. Лисицу он назвал Искра, оленёнка — Грызун, а гиппогрифа — Клювокрыл.       Я научился кормить Искру кусочками говядины с овсянкой — она охотно ела с руки. Почти ручная, хоть всё ещё убегала в дальний угол загона, когда я приходил с миской. Грызун был настороженнее: я оставлял ему соляной лизунец, сено и сухую траву, а он подходил только после того, как я уходил.       Больше всех мне нравился Клювокрыл. Он ловил еду прямо клювом — я бросал ему мёртвого кролика или хорька, и он мгновенно подхватывал добычу на лету. Каждый раз после этого он кланялся мне. Хагрид сказал, что это знак уважения, и велел мне кланяться в ответ. Я послушался. К тому времени я уже полностью доверял его суждениям, когда дело касалось лесных созданий. У него был врождённый дар обращаться с ними — почти волшебство само по себе.       Я и подумать не мог, что когда-нибудь найду что-то общее с лесничим Хогвартса — человеком, которого большинство учеников считали тупицей, «толстокожим, как замковая стена». Они насмехались над ним за спиной, думая, что он слишком туп, чтобы понять, или просто не считаясь с ним. Помню, как однокурсники однажды хохотали, когда он шёл к замку в своих коричневой мантии и штанах из кротовой кожи: — Вон идёт Хагрид — благотворительный проект Дамблдора, тупой, как коробка с камнями.       Только вот они ошибались. Хагрид вовсе не был глуп. Наоборот — он был удивительно проницателен и видел то, чего другие не замечали. Он был единственным взрослым в Хогвартсе, кто когда-либо замечал, как мне тяжело перед возвращением домой. Никогда не спрашивал прямо, что случилось, но я знал: он понимал, что меня что-то тревожит, когда речь заходила о конце учебного года.       Обычно я уходил от ответа. Не хотел даже думать о том, что ждёт меня в Паучьем тупике. Мрак, бесконечные обязанности, ночи, когда Тобиас валялся пьяный на полу в лужах слюны и блевотины. И всё же те ночи были лучше тех, когда он возвращался домой в дурном настроении — пьяный, злобный, ищущий повод придраться. Он обрушивал на меня поток унижений, а потом — кулаки.       Теперь, когда матери не стало, у меня не было ни защиты, ни голоса, способного остановить его, если он вдруг решит, что сегодня я «заслужил». Он ломал мне нос дважды, оставил на теле шрамы от ремня и тяжёлых домашних тапок — «для моего же блага». Я ненавидел его и всё же отчаянно хотел его одобрения. Не спрашивайте почему. Я и сам не понимал этой извращённой смеси чувств.       Поэтому утешал себя тем, что учился у лесничего. Его знания о животных и магических существах ничуть не уступали любому профессору, преподававшему Уход за магическими существами. Раньше я не думал, что меня может заинтересовать что-то, кроме зелий, но вскоре я почувствовал особую связь с ранеными существами, за которыми ухаживал. Я понимал их недоверие и страх, ведь в каком-то смысле был таким же. Я тоже был покалечен и боялся подпустить кого-то слишком близко — вдруг снова сделают больно. Как Искра, я «оскаливался» и рычал, чтобы скрыть собственный ужас, ведь показывать страх — значит стать уязвимым.       По вечерам, возвращаясь из леса, мы с Хагридом ужинали вместе. Обычно это была похлёбка или мясной пирог с хлебом и маслом или мёдом. Простая еда, но вкусная и сытная. Хагрид не знал много рецептов, зато то, что готовил, всегда было добротно. В последнее время я вечно был голоден, и он никогда не возражал, если я брал добавку.       — Ты растущий парень, Сев. Чтобы расти как следует, тебе нужно есть.       Я чуть не открыл рот, чтобы сказать, что я это знаю, но у нас дома еды едва хватало на одну трапезу на троих, не то что на три в день. Поэтому я просто промолчал и продолжил есть рагу. На этот раз — из оленины.       — Я просто рад, что тебе нравится моя стряпня, — хмыкнул Хагрид. — У меня рост резко пошёл в шесть лет, я тогда стал таким высоким, что мог поднять папу и нести его на плече.       Я подумал, как бы я хотел поднять Тобиаса, закинуть его себе на плечо и вышвырнуть за дверь. Или отлупить до посинения. От этой картинки — и от образа маленького Хагрида с отцом на плече — я вдруг сделал то, чего не делал очень давно.       Я засмеялся.       В чёрных глазах Хагрида сверкнули огоньки.       — Да, забавно было. Сначала я подумал, что теперь мне можно его не слушаться, но ошибся. Отец всё равно оставался отцом и умел заставить меня вести себя как надо, — его взгляд потемнел. — Всё равно скучаю по нему. Он научил меня готовить, ухаживать за ранеными зверями и птицами. И стрелять из арбалета, охотиться по-честному, не заставляя зверушку мучиться.       Я ел дальше, а внутри снова зашевелились старые обиды и горечь. Почему у меня не могло быть такого отца? Того, кто научил бы чему-то, кроме как уклоняться от подзатыльников и различать хорошее пиво от плохого. Кто сказал бы, что гордится моими мозгами, а не ныл бы, что я бесполезный книжный червь. Кто не презирал бы меня за то, что я волшебник, как ведьма, на которой он когда-то женился и которую, должно быть, любил.       Я ведь должен был верить, что когда-то он её любил — что было в их браке нечто большее, чем просто влечение, не только постель. Иначе зачем бы она терпела всё то, что он творил? Уж точно не ради меня.       — А он… радовался, что у тебя есть магия? — спросил я, вытирая последние капли рагу большим куском хрустящего хлеба — почти с ладонь. Хагрид всегда подавал огромные порции. Хорошо, что теперь у меня был аппетит, я бы чувствовал себя виноватым, если бы не доел.       — Ещё бы! Конечно радовался! Безумно гордился! — оживился Хагрид. — Он ведь не был уверен, что я вообще буду с магией, ведь моя мама, Фридвульфа, была великаншей.       Я уставился на него, разинув рот.       — Ты… полувеликан?       — Ага. Ты что, не знал?       Я покачал головой.       — Я думал… может, ты просто выпил зелье роста.       Хагрид добродушно рассмеялся: — Нет, парень. Размер у меня от мамы. Хотя я её почти не помню. У папы была её фотография, я раньше часто на неё смотрел… красивая была, для великанши.       — Почему она ушла? Сколько тебе было лет?       — Три. Думаю, она решила, что пора возвращаться к своим. Она никогда не была ласковой. Как только убедилась, что я прекрасно справляюсь без неё, ушла. Отец воспитал меня один, и, думаю, так даже лучше.       Жаль, что я не мог сказать того же.       Я налил Клыку вторую порцию рагу — у борзого всегда был просто волчий аппетит. Он привык спать у изножья моей кровати, и, хоть я бы ни за что не признался в этом вслух, уже успел привыкнуть к тому, что у моих ног спит пёс. Единственный минус — он часто пускал слюни.       После ужина мы иногда играли в настольные игры. И вовсе не в волшебные шахматы — у Хагрида не было набора. Вместо этого мы играли в шашки, крестики-нолики или нарды. Простые игры, которым я должен был научиться ещё ребёнком, но меня было некому учить. Для них не требовалось быть гением, но они были забавными — а с весельем у меня в жизни опыта было немного. Всё, что можно было назвать весёлым, ограничивалось детскими играми с Лили и варкой зелий с ней и мамой.       Я вызвал из своей комнаты ещё немного одежды и школьные книги — хотел заняться летними заданиями сейчас, не дожидаясь возвращения домой. После вечерней партии я садился за кухонный стол и немного писал. Если бы кто-то заглянул тогда в хижину, он, пожалуй, решил бы, что перед ним семья. Но нет. Мне никогда не доводилось иметь хоть что-то похожее на нормальную семью.       Моё детство прошло в тени и тоске с редкими проблесками света. Я помнил куда больше вечеров, когда отец швырял тарелки в стену и осыпал нас с матерью руганью, чем тех, когда мы просто ужинали и разговаривали спокойно, по-человечески.       Теперь же у меня были тишина и покой — больше не нужно было всё время быть настороже, оглядываться в поисках тех придурков-Мародёров. И всё же я до сих пор вздрагивал от громких звуков и резких движений. Я ненавидел себя за это, но ничего не мог поделать.       Закончив задание по Заклинаниям для Флитвика, я решил лечь спать. День выдался долгим, и приятная усталость окутала тело. Я переоделся за занавеской, которую Хагрид повесил вокруг моей кровати, свернулся клубком посреди постели и вскоре провалился в сон. Почти сразу на кровать с глухим стуком взгромоздился Клык, и вскоре комнату заполнил его храп. Но, несмотря на это, я уснул.       С тех пор, как я очутился здесь, мне не снились кошмары — но этой ночью всё изменилось.       Снова я был мальчиком лет шести, забившимся в угол, и слушал, как родители в очередной раз ссорятся. Я ненавидел, когда они кричали друг на друга, от этого у меня сжимался живот и становилось дурно. Их голоса звучали так сердито, будто они вот-вот разорвут друг друга на части. Даже тогда я понимал, что мама и папа не должны говорить так.       — …осмеливаешься винить меня в том, до чего ты докатился, Тобиас Снейп! Это по твоей вине у нас нет денег, и пришлось просить у моего отца взаймы! — кричала мама.       — Я никогда этого не хотел… не нужно мне никакой грёбаной подачки, Эйлин! — заорал отец.       Я прикрыл рот рукой. Папа сказал очень плохое слово. Я знал, потому что однажды повторил его и мама заставила меня вымыть рот мылом, а потом ещё шлёпнула по заднице. Интересно, она сделает то же самое с ним?       — Ты просто невыносим, Тобиас! Думаешь, можно прокормить нас на твои гроши, если ты всё пропиваешь? Мне пришлось взять эти деньги!       — Я не стану зависеть от какого-то волшебника, особенно от твоих надменных родителей!       — Иногда я вообще не понимаю, зачем вышла за тебя замуж. Не уверена, что ещё люблю тебя…       Мне стало жалко папу. Почему мама больше не любит его?       Ссора длилась ещё несколько минут, а потом всё стихло. Мама ушла в лабораторию, а отец сидел в любимом кресле и пил то, что она называла «выпивкой». Я крался по коридору, нерешительно подошёл к нему, коснулся руки и тихо сказал: — Я люблю тебя, папа, даже если мама — нет.       Он со звоном поставил бутылку на стол и уставился на меня. Я всхлипнул, не понимая, почему он злится, и ждал, накажет ли меня.       — Никогда, слышишь, никогда не говори, что любишь меня, маленький подлиза! — прорычал он, схватил меня, встряхнул и перекинул через колено. — Сопливый щенок! Сейчас я дам тебе повод реветь!       Это обещание он сдержал, в отличие от всех остальных.       Когда всё кончилось, он швырнул меня в сторону, и я побежал… бежал… и бежал… в темноту… А за спиной звучал его голос, сорванный от ярости: «Никогда не говори, что любишь меня, щенок… никогда не говори, что любишь…»       И тогда я понял — он меня ненавидит. Не мог вынести даже моих слов любви… или просто считал, что я недостоин их говорить.       Я проснулся, задыхаясь, выкрикнув: — Почему, папа? Почему?!       Обхватил себя руками, дрожа, не в силах остановить дрожь. Клык лизнул мне лицо.       — Фу! Пожалуй, твоим дыханием можно убить жука-вонючку, — пробормотал я.       Я только надеялся, что не разбудил Хагрида.       — Сев? Ты в порядке?       — Да, — ответил я, надеясь, что он не подойдёт ближе.       — Слыхал, как ты кричал через всю комнату. Видать, кошмар приснился, — вдруг рядом возникла громоздкая фигура Хагрида. Он наклонился надо мной, озабоченно всматриваясь. — Опять снилась мама, парень?       — Нет. Отец, — вырвалось у меня прежде, чем я успел сдержаться. Потом я тут же прикусил язык.       — А-а… Понял. Хочешь чаю? Или, может, успокаивающего зелья? Где-то у меня тут флакон лежал. Гораций дал, когда мой любимец шишуга умер в прошлом году.       — Всё в порядке. Спасибо, — поспешно добавил я, чтобы не показаться невежливым.       — Ну, если ты уверен…       Я кивнул.       — Ладно тогда, Сев. Спокойной ночи, — сказал Хагрид и очень осторожно, почти боязливо, похлопал меня по плечу.       — Спокойной ночи, — тихо ответил я, повернулся на бок и сделал вид, что заснул. Я услышал, как Хагрид вернулся к своей постели, и шумно выдохнул. Мысль о его заботе не давала мне покоя. Почему он волновался за меня, если даже собственному отцу было всё равно? И главное — что я буду делать, когда всё это закончится, и Хагрид решит отправить меня прочь?       Я снова свернулся калачиком и молча молился, чтобы утро никогда не наступило — чтобы я мог остаться здесь навсегда и видеть сны о доме, где отец действительно любит меня… и никогда не говорит, чтобы я перестал говорить, что люблю его.