5) Между мной и тобой/Between Me and Thee

      Два дня спустя: За завтраком, состоящим из омлета с ветчиной и сыром, который я приготовил сам, Хагрид объявил, что он собирается навестить Арагога, своего бывшего питомца-акромантула: — Давненько не виделись, — сказал он. — Хоть он теперь совсем взрослый, у него уже дети и внуки, но я всё равно люблю проверять, как он там.       То, как Хагрид говорил о своих питомцах, всегда вызывало у меня улыбку. Он относился к ним, будто к собственным детям — и, пожалуй, в каком-то смысле так оно и было. Они заменяли ему тех, которых у него, возможно, никогда не будет… если только он не найдёт женщину, готовую выйти за него. Хотя, кажется, Хагрид и без того был совершенно доволен своей холостяцкой жизнью.       Я с трудом подавил лёгкую дрожь, когда он упомянул гигантского паука. Акромантулы — смертельно опасные твари родом с Борнео, вырастающие до размеров небольшого слона, а размах лап достигает пяти метров. Это искусственно выведенный волшебниками вид, и при желании они умеют говорить на человеческом языке. Однако Министерство классифицировало их как «твари», а не «существа» — из-за их жестокости и склонности питаться людьми. В «Фантастических тварях» именно акромантулы приводились как причина введения Запрета на экспериментальное выведение. Зато яд акромантула ценился невероятно высоко у зельеваров — и немало отчаянных алхимиков рисковали жизнью, чтобы добыть его из мёртвого паука.       — У него есть… пара? — удивился я. — Как это вообще получилось?       — Нашёлся путешественник, согласный съездить в Борнео и привезти мне самку, — ответил Хагрид. — Я назвал её Мосаг, и она сразу приглянулась Арагогу. Теперь у них целая колония в самой глубине леса.       — О… очень интересно, — пробормотал я, подцепив вилкой ещё кусочек омлета. Воображение тут же нарисовало мне участок леса, завешанный паутиной толщиной с руку, кишащий прожорливыми пауками всех размеров. По спине пробежал холодок. Вот уж куда я не хотел бы попасть ни при каких обстоятельствах. Паучий род я уважал как полезную часть природы, но это не значило, что мне хотелось беседовать с существом, способным меня съесть.       — Это тот самый паук, который был у тебя, когда открыли Тайную комнату?       — Да. Мне удалось выпустить его в лес, прежде чем сломали мою палочку, — кивнул Хагрид. — Хочешь сходить со мной и увидеть его?       — Э-э… не особо. Мне ещё эссе по астрономии надо закончить, — поспешно ответил я. Это было чистой правдой, хотя я практически его уже дописал.       — Ну, ладно. Если заскучаешь, можешь поиграть с Клыком или Клювокрылом. Вернусь к обеду. Арагог живёт далеко, добираться туда не близко.       — Хорошо. Не волнуйся, я смогу позаботиться о себе.       Мы доели завтрак, Хагрид вымыл посуду, взял свой арбалет и, махнув рукой, вышел из хижины: — Увидимся, Сев! И пусть неприятности обходят тебя стороной!       Я решил сперва закончить эссе, а потом уж думать, чем заняться. Впервые за всё время меня оставили одного дольше, чем на пару минут, и я наслаждался этой внезапной свободой. Я никогда не был против одиночества: быть одному — значит, не видеть ни Тобиаса, ни Мародёров. Хотя… я скучал по Эйлин и Лили.       Когда работа была окончена, я не знал, чем заняться. Обычно в такие минуты я читал или варил зелья, но сегодня не хотелось ни того, ни другого. Беспокойство грызло изнутри, а хижина казалась тесной. Я решил пройтись до поляны, где Хагрид держал своих выздоравливающих подопечных, и провести остаток дня с ними.       Мысль о том, что завтра будет мой последний день здесь, лежала на душе тяжёлым камнем. О, если бы я только мог остаться на лето… Я согласился бы на всё — чистить замок сверху донизу, драить туалеты — только бы не возвращаться домой. Отцу было всё равно, ему никогда не нравилось моё присутствие. А я… не хотел быть рядом с ним. Это место перестало быть домом, когда не стало матери. Она делала его хотя бы немного сносным. Теперь, когда дома только он, находиться там невыносимо. Я бы предпочёл встречу с Арагогом, чем с Тобиасом: паук хотя бы нападёт, если голоден, а Тобиас причинял боль просто из злобы.       Эти последние дни были такими тихими, такими… исцеляющими. Никогда прежде я не чувствовал себя так спокойно. Когда я впервые очнулся в хижине Хагрида, я был сломлен, испуган, подавлен, мечтал о смерти. Но постепенно мне удалось собрать себя по кусочкам — и теперь я почти вновь чувствовал себя целым. И всё это благодаря Хагриду: его доброте и чуткости, его особой магии, исцеляющей душу. Я всегда буду благодарен ему за терпение и за понимание.       Я добрался до поляны, где прятались Искра, Грызун и Клювокрыл. Все звери давно знали меня по запаху и радостно встретили. Я принёс им лакомства — мёдовые тянучки для Грызуна, полоски вяленого мяса для остальных. Они с жадностью приняли гостинцы и тут же начали выпрашивать ещё. Я провёл с ними полчаса, гладя их, пока они не задремали под солнцем.       Потом я встал, размял ноги и вдруг подумал, что хочу навестить Мидею. Сам не знал, почему. Обычно я ходил туда только вместе с Хагридом, но сейчас… мне хотелось побыть там одному. Мидея не могла мне навредить — она была на цепи, а я достаточно умен, чтобы не подходить к ней близко. Химера была своенравна, терпела меня, но между нами не было связи — своё сердце она уже давно отдала Хагриду.       Я подошёл к её убежищу и вежливо её поприветствовал. Мидея тихо фыркнула, повела змеиным хвостом и вытянулась на траве, раскинув лапы. Раненая нога была вытянута вперёд, большая часть порезов уже затянулась, за исключениеи большого над глазом. Сейчас она выглядела почти нормальной.       Я сел на землю в каких-то трёх метрах от неё и смотрел.       — Тебе повезло, — сказал я вслух. — Ты можешь остаться здесь с Хагридом, а мне придётся возвращаться в тот дом, к моему пьянице-отцу…       Не успел я опомниться, как уже выложил перед ней всё, что было на душе. Хагрид всегда говорил, что животные — лучшие слушатели и хранители тайн: они никогда не проболтаются и не будут смеяться над тобой, даже если ты говоришь глупости. Я говорил и говорил, рассказывал Мидее о Тобиасе, о том, как умерла моя мама, о расставании с Лили и о том, как молил богов, лишь бы остаться в школе — с тем единственным человеком, кто, заботился обо мне.       Медея слушала, уши её дергались в такт словам.       Пока её внимание не привлёк тихий шорох в траве, донёсшийся откуда-то сбоку. Я повернул голову, чтобы разглядеть источник звука, и увидел, как из укрытия вылезает крупная серая крыса.       Первой мыслью было спугнуть её, направить к химере, чтобы та получила лакомый кусочек. Но вдруг крыса обернулась Питером Петтигрю, одним из Мародёров, которых я ненавидел. Друзья звали его Хвостом; для меня он был подлым трусом, вечно шныряющим и шантажирующим тех, чьи секреты ему удавалось вынюхать.       — Что ты тут делаешь, Петтигрю? — резко потребовал я объяснений. Мой разум лихорадочно искал ответ: много ли он успел услышать? О, Мерлин… что, если он слышал всё?       — Тебя искал, Снейп. Мне было интересно, где ты затаился после того, как Лили тебя бросила, — его хитрое лицо исказилось в пародии на улыбку, заострённый нос нетерпеливо дёрнулся, а узкие глазки заблестели. Моё сердце рухнуло. — Бедный Нюниус! Мамочка умерла, а добрый старый папаша бьёт его за то, что он плохой мальчик! У-тю-тю!       Я был в ярости.       — Заткнись, ты, лизоблюд и трус! Как ты посмел следовать за мной сюда? Убирайся! — Меня тошнило. Он слышал всё. И теперь побежит рассказывать друзьям, и это разнесётся по всей школе в мгновение ока. Я больше никогда не смогу смотреть людям в глаза.       — Заставь, Нюниус! — издевался он. — Эй, ты, засаленный тип, почему бы тебе голову не помыть, а? Хагрид, вонючий зверь, не пользуется шампунем? Понятно. Наверное, он любит всё вонючее, раз сам наполовину зверь! — Хвост хохотнул над собственной шуткой.       Внезапно меня охватила слепая ярость.       — Я сказал… ЗАТКНИСЬ! Хагрид — бóльший мужчина, чем ты когда-либо будешь, Петтигрю! Ты не годишься даже его сапоги лизать. Я сыт по горло вами, чёртовыми Мародёрами, влезающими, куда не просят, создающими проблемы без причины, смотрящими на всех свысока своими гнилыми рожами, возомнившими себя невесть кем! — годы страданий и злости сжимались во мне, словно накрученная до предела пружина, и теперь она наконец рванула наружу. — О, как же вы смешно подшучиваете над толстяками, и как умно выставляете Шейлу Уильямс дурой, расхаживая по школе, будто она ваша собственность — ты и твои приятели Поттер, Блэк и Люпин! Как ты вообще оказался в их компании? Наверное, им нужен был какой-то лопух, чтобы на нём свои шутки проверять, да? Лизать им задницу, смеяться над их плоским юмором, так?       — Это ложь! Я их друг! — завопил Хвост.       — Конечно. Особый друг, верно?       — Отвали, Нюниус! По крайней мере, у меня есть друзья, не то что у тебя, слизняк. Даже Лили не выдержала тебя в конце концов, поэтому и бросила твою жалкую задницу…       Тут я увидел только красное пятно перед глазами. Я бросился на эту маленькую крысу и сбил его с ног одним ударом кулака. Мне осточертело, что Мародёры портят мне всю жизнь.       Он закричал и тяжело приземлился… прямо перед Мидеей.       Я оцепенел.       Петтигрю, идиот, — нет.       Он попытался встать, но Мидея набросилась на него, придавив здоровой лапой и яростно рыча.       Хвост заныл: — Пожалуйста, не ешь меня… о, пожалуйста… пожалуйста… Снейп, убери её… пожалуйста… Я не хочу умирать… Убери её…       Я смотрел на своего сокурсника с отвращением и ненавистью, живо вспоминая ту ночь, когда из-за них я чуть не умер. Я был уверен, что Петтигрю где-то прятался, злорадно посмеиваясь. Но теперь, когда положение изменилось, ему было уже не так весело.              — Лучше не дёргайся, Петтигрю. Ты её только раззадориваешь. Она может начать грызть твои пальцы на ногах.       — Пожалуйста, Снейп! Сними её с меня-я-я! Я сделаю что угодно! Что угодно!       — Избавь меня, ты, лживый кусок навоза! Ты скажешь что угодно, когда твоя шея в петле, — сплюнул я. — Я не могу тебе помочь. Мидея слушается только Хагрида, а его здесь сейчас нет. Тебе лучше молиться, чтобы он вернулся поскорее.       Его глаза округлились, и он снова зарыдал.       — Так тебе и надо за то, что нарываешься на неприятности, — едко заметил я. — Если бы ты оставил меня в покое, не попал бы в такую передрягу. И где же ваша Гриффиндорская храбрость? Ты всего лишь трус! Точно такой же, как крыса, в которую ты превращаешься!       Мидея облизала губы, и слюна упала на лицо Хвоста, от чего он снова завыл. Мне захотелось хорошенько его встряхнуть. Я встречал оборотня с большим достоинством, чем этот кусок дерьма. Или моего отца, если уж на то пошло. Я никогда не вымаливал пощады, как бы сильно он меня ни бил.       Я видел, что он начал раздражать Мидею. Её глаза странно засветились, и она издала необычное, монотонное рычание.       Я занервничал. Как бы я ни не любил Хвоста, я не хотел быть свидетелем его поедания. Но тут я услышал знакомый тяжёлый шаг, и на поляне появился Хагрид с перекинутой через плечо ещё одной тушкой мёртвого оленя.       — Мидея, старушка, глянь, что я для тебя добыл… Великий Мерлин! Что тут стряслось?       Он растерянно переводил взгляд с меня на Мидею.       Я открыл рот, чтобы ответить, но Хвост опередил меня, заскулив своим гнусавым голосом: — А на что похоже, ты, здоровый болван? Помоги мне! Ты что, не видишь, меня сейчас съедят, ты, тупой осел?       Я прорычал: — Не смей так разговаривать с Хагридом, ты, маленькая болотная крыса! Он двадцати таких, как ты, стоит!       — Полегче, Сев. Что случилось? — Хагрид положил мне руку на плечо.       Я всё ему рассказал.       Он недовольно нахмурился, и на секунду я сник. Почему он злится на меня? Но оказалось, что хмурился он из-за Хвоста.       — Просто успокойся, Хвост. Я тебя мигом вытащу. Хватит дёргаться… ты её только заводишь.       Хвост застыл.       Хагрид начал что-то напевать Мидее, и химера повернула голову, глядя на него с чем-то вроде привязанности. Хагрид показал ей оленя, которого держал в руках. Казалось, она им заинтересовалась.       Лесничий подвинул оленя поближе.       Мидея пустила слюну. Её взгляд метался от оленьей туши, в которой она видела еду, к странной штуке, которую придавила лапой. Внезапно она приняла решение.       Она отвернулась и принялась за оленя.       Хагрид схватил Петтигрю и вытащил его из зоны досягаемости её когтей.       Тот уже начал рассыпаться в комплиментах, превознося Хагрида до небес. Я скривил губу. Он и правда был жалок. Тут я вспомнил о другом. Мне всё ещё нужно было опасаться, что он разболтает мои секреты. И тут у меня созрел план.       — Хагрид, подержи его, — скомандовал я, доставая палочку.       — Сев, что ты задумал?       — Исправляю ошибку. Я его не трону, — я подошёл к ним.       Хвост заверещал: — Не трогай меня! Не дай ему меня тронуть!       Я проигнорировал его и приложил палочку к виску.       — Ты забудешь всё, что видел и слышал. Всё, что ты вспомнишь, — это встреча со страшным чудищем в лесу. Обливиэйт!       Лицо Петтигрю обмякло, а глаза закатились. Он упал в обморок, вот же трус.       Я с отвращением посмотрел на него.       — Так и знал. Ума не приложу, как он вообще попал в Гриффиндор.       — Храбрость бывает разная, Северус. Его храбрость — только для себя, когда его припрут к стенке, тогда он будет драться, как крыса. Это тоже своего рода храбрость. Но Шляпа так не считает. А есть другой вид храбрости — когда ты смеешь заступиться за друга и остаёшься верным, даже если в итоге это дорого тебе обходится.       Он пошёл через лес, Петтигрю болтался у него на руке, как мешок с зерном.              — Такая храбрость у тебя, — сказал я.       — Да. И у тебя тоже. Я как раз шёл сюда и слышал, как ты кричал на него из-за меня. У тебя не было причин так за меня вступаться…       — Была. Ты спас мне жизнь, — возразил я и, глубоко вдохнув, продолжил: — Я… Я не просто спал там, на твоём заднем крыльце. Я… я выпил сильное Сонное зелье, потому что хотел… я пытался… умереть… — мой голос дрогнул на последнем слове, и тут до меня дошло, как близко я был к тому, что, как мне казалось, хотел. И чего бы я лишился, если бы добился своего.       Тогда он обнял меня свободной рукой, прижимая к себе.       — Эх, парень, ты думал, я не догадался? Я нашёл там рядом с тобой пустой флакон. Я знал, что в нём было, иногда я использую такую сильную штуку, чтобы прекратить мучения тяжело раненого зверя. Ты не вспомнишь, но я засунул тебе в горло перо, чтобы ты вырвал, потом дал противоядие, и ты уснул. Я не хотел лезть в душу, поэтому никогда не спрашивал, почему ты так поступил. Вроде как и так знал, потому что сам однажды через это прошёл.       Я резко оторвал голову от его куртки и вытер глаза. Я тихо плакал, уткнувшись в его вельветовую одежду, но его слова заставили меня на мгновение забыть о собственном горе.       — Ты? Ты пытался?..       Он медленно кивнул, и я увидел, как в его глазах вспыхнула старая боль. Боль и понимание, которое приходит лишь к тем, кто заглянул в бездну отчаяния и пригубил из чаши безнадёжности.       Мы не сказали больше ни слова, оба не желая говорить об этом, пока Петтигрю был с нами. Кто знает, может, этот хитрая крыса притворяется и надеется выведать ещё что-нибудь? Мы оставили его на опушке леса, недалеко от поля для квиддича, и вернулись в хижину, где я на всякий случай наложил несколько Заглушающих чар. Хагрид приготовил крепкий чай, нарезал сыр и хлеб, положил масло и мёд.       Мы молча ели, а затем Хагрид начал свой рассказ.       — Я никому об этом не говорил, даже Дамблдор не знает, но когда мне было пятнадцать, я совсем зачах, и мне не хотелось ничего, кроме как сидеть в комнате и пялиться в стену или лежать на кровати и думать обо всём, что мы с отцом планировали сделать после моей школы, о том, как он гордился, что я волшебник и попал в Хогвартс, получив палочку, и как бы он стыдился теперь, когда меня исключили. Я думал о том, что всё, на что я гожусь, — это драить полы и вытаскивать пьяных из таверны. Дошло до того, что я почувствовал, будто мне нет ради чего жить. Мамы не стало, папа умер, у меня ни палочки, ни нормальной работы, и Рубеус Хагрид, полувеликан, никому не был нужен, кроме как когда требовалась сильная спина, чтобы поднять что-то тяжёлое. Половина людей, которых я встречал, плевали в меня, а другая половина разговаривала так, будто я слишком туп, чтобы их понять. У меня не было друзей, потому что никто не хотел со мной связываться.       — Я знаю, каково это, — сказал я, прочувствовав каждое слово.       — Да. В общем, стало так тяжко, что я решил: может, пора присоединиться к отцу и ангелам на небесах. Я ушёл поздно ночью, направился в безлюдную часть Косого переулка и попытался покончить с собой. Но не получилось, потому что приблудный щенок прибежал и начал меня лизать, пока я лежал там, истекая кровью. Всё лизал и лизал моё лицо, понимаешь, и скулил, и тут до меня кое-что дошло. Я понял, что этой собаке я небезразличен, что в этом немом животном больше сострадания, чем во всех моих сородичах-людях, вместе взятых. Пёс всё лизал меня, и наконец я нашёл в себе силы встать, перевязать рану и забрать щенка с собой в Дырявый котёл. Я нашёл то, ради чего стоило жить, то, что нуждалось во мне так же сильно, как я нуждался в нём. Знаешь, кто был тот пёс, Сев?       Я уже собирался отрицательно покачать головой, всё ещё переполненный эмоциями, но тут знакомая чёрная морда ткнулась мне в руку. Я протянул руку, чтобы погладить широкую голову и почесать за ушами, и тут меня осенило.       — Клык. Это был Клык.       — Да. Он был тощий, как палка, но я его быстро откормил. И когда я отправился в Хогвартс, он поехал со мной, и с тех пор всегда рядом. И лучшего друга у меня не было. До сегодняшнего дня.       — Ты имеешь в виду Дамблдора, — уточнил я, думая, что это должен быть он, раз Хагрид так высоко ценил старого волшебника.       Но, к моему удивлению, он покачал головой.       — Нет, Сев. Я имею в виду тебя.       Я так и остался с открытым ртом. Меня? Как это может быть? Я был никем, просто жалкий слизеринец, который умудрился вырубиться на его заднем крыльце. Я недостоин этого звания, посмотрите, что я сделал с Лили. Как Хагрид может хотеть, чтобы я был его другом?       — Я… Я не понимаю.       — Разве? Парень, тебе нужен друг больше, чем любому студенту, которого я знаю, так же, как и мне тогда. Более того, тебе нужен наставник, кто-то, кто поможет тебе преодолеть все повороты и ухабы на жизненном пути. Да, я, может, не так умён, как ты, и не так силён, как Дамблдор, но я узнаю страдание, когда его вижу. Я знаю, что тебя унижали, и что вы с отцом не ладите.       — Откуда ты знаешь?       — Во-первых, ты никогда о нём не говоришь. А это обычно значит, что тебе нечего сказать о человеке хорошего, или ты не хочешь вспоминать. А во-вторых, иногда ты говоришь во сне.       Я покраснел.       — Мне не нужна твоя жалость! — вспылил я, лишь бы заглушить боль.       — А я тебе её и не предлагаю, — резко ответил он.       Я тут же съёжился и прошептал: — Прости. Я не хотел…       Он вздохнул.       — Я знаю, что ты лаешь лучше чем кусаешься, парень. Я предлагаю тебе второй шанс. Шанс жить. Ты молод, у тебя огромный магический потенциал, и ты похож на меня — ты выживший. Ты на самом деле не хотел умирать той ночью.       — Хотел!       — Нет. Ты знаешь яды, которые убили бы тебя в мгновение ока, ты не начинающий зельевар, Северус Снейп. Если бы ты действительно собирался покончить с собой, ты бы это сделал. Но часть тебя не хотела умирать, так же, как не хотел и я. Ты хотел, чтобы кто-то убедил тебя, что ты достоин спасения.       Я уставился на него. Он был прав. Почему я выбрал именно то зелье? Я мог с таким же успехом выпить белладонну или любой другой из десятка ядов. Но я этого не сделал.       — И ты думаешь, что я достоин спасения?       — Да, я так думаю. Ты хороший человек, сынок. Ты достоин спасения — десятки раз.       Его слова, такие честные и искренние, что-то сломали внутри меня. Мой разбитый дух тогда восстановился, и я внезапно заплакал, но это были не те беззвучные слёзы, которые я проливал всё детство, а настоящие рыдания. Я плакал обо всём потерянном и обо всём, что мне вернули.       Я почувствовал руку Хагрида на плече, он нежно похлопывал. Я плакал ещё сильнее, потому что никто никогда так со мной не поступал. Каким-то образом я оказался у него на коленях и там плакал, уткнувшись ему в рубашку, пока не выплакал все слёзы и сожаления.       Затем я просто лежал и слушал биение его огромного сердца и понял две вещи.       Во-первых, что я достоин спасения.       Во-вторых, что наконец-то я обрёл дом.

***

      Гарри резко выбросило из воспоминания, и он вынырнул из Омута памяти, задыхаясь от шока. Он никогда не переживал чужие воспоминания так ярко и был ошеломлён, пытаясь осознать всё, что узнал.       Он осторожно вытер лицо рукавом.       — На, Гарри. Возьми полотенце, сколько можно тебе повторять? — в его руку вложили большое зелёное фланелевое полотенце.       Гарри резко вздрогнул, так сильно, что споткнулся о собственные ноги и упал на пол. Северус вернулся. Северус знал, что он был в Омуте памяти. Тогда он, вероятно, знал и о воспоминаниях, которые видел Гарри, ведь флакон всё ещё стоял рядом с каменной чашей, подумал Гарри, чувствуя, как его захлёстывает вина. Он поднял взгляд на отца, но солнце слепило, и он видел только тень Снейпа. Однако он живо представлял ярость на лице другого.       — Прости! Я не хотел! — залепетал он, пятясь на ягодицах, ожидая подзатыльника за то, что осмелился так гнусно вторгнуться в чужую частную жизнь. — Я не смотрел, я схватил не тот. Прости! Пожалуйста, не убивай меня, пап.       Северус смотрел на худощавого юношу, совершенно сбитый с толку.       — Гарри, что с тобой? Ты ведёшь себя так, будто я собираюсь тебя ударить. Прекрати.       — Так и есть. Потому что я вторгся в твою личную жизнь. Но я не специально!       Теперь в зелёных глазах читалось отчаяние.       Северус схватил Гарри за руку и помог ему подняться.       — Ты несёшь какую-то чушь. Ты прекрасно знаешь, что я никогда тебя не ударю. Теперь расскажи, о чём ты?       Гарри сглотнул и медленно произнёс: — Я нашёл Омут памяти в шкафу и увидел коробку с воспоминаниями, которые ты упаковал. Одно из них было то, где я разыграл Драко. Я хотел посмотреть его снова, поэтому потянулся, открыл его и вылил в воду. Но когда я опустил голову, то обнаружил, что это было совсем не моё воспоминание. Это было одно из твоих.       Северус оставался невозмутимым.       — Понятно. Какое именно?       — Вот это, — Гарри взял флакон и протянул ему. Затем застыл, ожидая, когда опустится топор.