Часть 5. Бесчисленные лики

      Субботнее утро постепенно  набирало краски, из серых предрассветных сумерек наливаясь нежным золотом и лазурью. Просыпались город и природа, за окнами начиналась утренняя суета: щебетали воробьи, прочищая горлышки после ночного сна, выходили по своим делам люди, стуча подошвами по асфальту, звеня ключами, хлопая дверцами машин.       Кира не участвовала в этом празднике жизни. С тех пор, как она очнулась от кошмарного сна среди ночи, она больше не спала и просто сидела на постели. Длинные тёмные волосы спутанными прядями укрывали её лицо, плечи, спину; она не убирала их, словно прячась под их завесой.  Она не стала пить снотворное, чтобы снова уснуть. Уснуть снова было страшно. Перед мысленным взором, намертво впечатавшись в мозг, маячило привлекательное лицо с безумными, пугающими глазами и окровавленными губами. И Кира не находила в себе сил ни на что, кроме как сидеть в постели и думать.       Он не человек. Совершенно точно, отчётливо она наконец поняла это. Все нагромождения теорий о том, как совершались преступления, как были удалены сердца у жертв, сейчас рассыпались в прах. Не использовал он никаких хитроумных приборов и методик, никаких Сургитронов и египетских методов. Только свой рот. Свой красивый рот, которым сперва нежно целовал  жертву, а потом высасывал из неё сердце. Никакому человеку это не под силу. У Киры перед глазами раз за разом вставала картинка, как он держит старуху за челюсть, а его вторая рука резко сжимается в кулак на её грудной клетке. И она могла поклясться: так он отсоединял сердце от сосудов. Как именно это происходило, было уже не важно — способ был явно сверхъестественный и в рамки понимания Киры не укладывался.       Теперь отпадала необходимость посылать запросы в клиники и разговаривать с персоналом, ведь никто не крал никакой радионож. И вообще непонятно было, что делать дальше, с чем и как работать и работать ли вообще. Преступник — не человек, он демон, вампир, сердцеед из иного мира. Как поймать и посадить в тюрьму сущность, дух? Да никак! Дело можно было закрывать.       Вот только знала об этом одна Кира. Для всех остальных это было рядовое дело о маньяке-убийце, и его должны были ловить привычными методами. Никому, ни Ломову, ни прокурору, ни кому-либо ещё Кира не сумела бы объяснить, не смогла бы заставить поверить себе, что она видела преступника во сне и только поэтому знает суть происходящего. Да и сны к делу не пришьёшь.       Когда настойчиво зазвонил телефон, Кира уже знала, что услышит. Она не глядя нащупала телефон и ответила на звонок.       — Доброго утра.       Конечно, это был Ломов.       — У нас опять труп, — уведомил он деловито. — Знаю, выходной…       — Кто? — перебила его Кира хриплым голосом, который сама не узнала.       — Бабку убили. Приезжайте.       Кира нажала на сброс и бросила телефон на постель. Уткнулась лбом в колени и закрыла глаза. Какой смысл ехать? Чтобы только старательно написать протокол? А потом им подтереться. Что могут сделать полиция, следствие и закон против этого чудовища?       Вспомнилась попытка психоанализа от профессора Ромашко, и Кира горько усмехнулась. Как же нелепо всё это звучало теперь. Ведь анализировать душу можно только у того, у кого она есть.       И тут пришла в голову новая мысль. Души-то, может, и нет, но ведь есть тело. И оно материально, раз сердцеед мог физически взаимодействовать со своими жертвами. Значит, ещё оставался шанс его найти, поймать и… Прекратить его бесчинства. Да, может быть, в тюрьму его и не посадишь, но можно избавиться от него иначе. В конце концов, раз он не человек, то и отношения к себе как к человеку в соответствии с принципами гуманизма и уголовного кодекса не заслуживает. Пожалуй, ей стоит сегодня же получить разрешение на постоянное ношение табельного оружия. Конечно, пистолет в сон не пронесёшь, но наверняка сердцееда как-то можно поймать в реальном мире в момент взаимодействия с жертвой. Знать бы ещё, кто станет следующей…       Кира решительно отбросила скомканные простыни и пошла умываться. На экране смартфона высветилось сообщение с адресом.       Она вошла в подъезд серой малосемейки. Исписанные стены, помятые почтовые ящики с распахнутыми дверцами, затоптанный до неразличимости ковёр и стойкий запах бомжацкого притона. Ключом от машины она надавила на останки сожжённой дотла кнопки лифта, дождалась и вошла. Лифт соответствовал подъезду: такой же старый, грязный и вонючий, зато с приклеенным к стенке зеркалом, настолько пыльным и захватанным, что мало что отражало. Кира нажала кнопку восьмого этажа. Створки с грохотом сомкнулись, и кабина, трясясь и дребезжа, поехала вверх.        Едва тлеющая с потолка лампочка скупо осветила Кирино лицо. Из-за отвратительного освещения она выглядела лет на двадцать старше, тени под глазами были такие, будто она не спала месяц. Но всё-таки она заметила, что плохо причесалась второпях, и теперь над ухом свисала неприкаянная прядь. Кира распустила волосы, торопливо расчесала их пятернёй, потом снова затянула резинкой. Лифт качнуло, он особенно опасно качнулся — видимо, на этом участке троса была какая-то неполадка. Свет тоже моргнул, и на миг Кире почудилось, что в полутьме за её спиной что-то шевельнулось. Она обернулась, но ничего, кроме загаженной росписями стенки, не обнаружила. Видимо, ей следовало начать лечить нервы, а то не видать ей разрешения на табельное как своих ушей.       В квартире вовсю шла работа. Несмотря на дневное освещение, Кира сразу узнала её. Узнала эти картинки и вышивку в рамках на стенах в мелкий цветочек, нагромождение безделушек на бесчисленных полках. Взор сразу притянула настольная лампа под оранжевым абажуром, которая горела, несмотря на белый день.        На постели лежала пожилая женщина. В той же позе, в какой Кира видела её во сне, бессильно разметав руки и уставившись в потолок невидящим взглядом.       — Дай ладошку, — послышался рядом голос Ломова, и Кира машинально протянула руку, не в силах оторваться от  мёртвого тела на кровати. — На, в коллекцию.       И только когда её ладони коснулось что-то гладкое и холодное, она сфокусировала внимание на этом. Там лежало гематитовое сердечко. Кира вскрикнула, инстинктивно встряхнув рукой, будто обожглась. Сердечко улетело на пол и там несколько раз подпрыгнуло на ковре.       — Вы чего, Кир Андревна? — удивился Ломов. — Я ж почистил. Представь себе, нашёл у старухи во рту. Приклеила его клеем для вставной челюсти в дырке от выпавшего зуба. Нахрена только, не могу понять.       Он, крякнув, подобрал сердечко — и не брезгливо ему, пронеслось в голове у Киры, — и упаковал его в прозрачный пакетик.       — Ну, не хочешь, как хочешь, подошью к делу, — пожал он плечами, отходя.       Кира смотрела на сердечко в его руках с какой-то инстинктивной неприязнью и тревогой. Это всего лишь камень, но теперь за его кажущейся безобидностью ей виделось  что-то неестественное и от того пугающее, словно это была часть того, кто его оставил.        — Что за фигня, — вдруг громко сказал сотрудник, снимавший “пальчики”. Кира вспомнила — его звали Артём. — Идите сюда!       — Неужто в этот раз есть?        Ломов, словно почуявшая лису гончая, подскочил к Артёму. Кира с замиранием сердца тоже подошла и присмотрелась к куску скотча, который тот демонстрировал.       — Вы такое видели когда-нибудь?        На прозрачной липкой плёнке отчётливо виднелся смайлик. Он совершенно точно был снят с порошкового рисунка и был размером ровно с подушечку пальца.       — Тёма, мля, нашёл время шутки шутить, — раздражённо процедил Ломов. — Заманался работать — вали учиться на художника, я смотрю, у тебя талант.       — Да не шучу я! — взвился Артём, с ожесточением тыча пальцем в кучку других снятых отпечатков. — Они везде, вон их сколько! Их как будто нарочно оставили где только можно и где нельзя! Что это вообще такое?       — Ну, если не врёшь и правда не ты, то что непонятного — издевается он над нами.       Тут Кира решила, что с неё хватит, и покинула квартиру, предоставив этим двоим обсуждать способ, которым можно оставить такие отпечатки.  У самого порога она притормозила и внимательно пригляделась к внутренней деревянной двери, выкрашенной голубой краской. На ней остались следы порошка для снятия отпечатков, и теперь там красовались пять смайликов, расположенных так, будто кто-то приложил к двери растопыренную пятерню с улыбчивыми мордашками на подушечках пальцев. Они словно смеялись над Кирой и её беспомощностью.       Из глубины полок в прихожей донёсся шорох, и на Киру уставились чьи-то горящие глаза. Она вздрогнула и отшатнулась, но в тот же момент поняла, что это всего лишь кошка. Кошка зашипела, а потом издала протяжный утробный вой, словно предупреждая Киру, что сейчас вцепится ей в лицо. Кира поспешно покинула квартиру. Она сделала было шаг прочь от жилища старухи, как кто-то ловко ухватил её за рукав.        — Девонька, ну что? Нашли что?       Она оглянулась. Её держала маленькая кругленькая старушка с цепкими глазками, которыми она попеременно постреливала то на Киру, то в сторону двери.       — Ищем, — расплывчато отозвалась Кира.       Старушонка наконец отцепилась от её рукава и громко вздохнула, как умеют вздыхать только старики — надрывно и горько.       — Эх, как же Нину-то Ивановну жаль! Такая хорошая женщина была… За что с ней так?       — Как? — напряглась Кира. — Вы что-то знаете? Она не сама умерла?       — Так уж наверно не сама, раз вы приехали, — веско парировала старуха.        — Вам бы в органах работать с такой наблюдательностью.       — А как же, — старухино лицо приняло самодовольное выражение. — Я же все-все сериалы смотрю, и “Тайны следствия”, и “Каменскую”, и “След”. Всегда угадываю убийцу раньше, чем его покажут!       — И как думаете, кто убил Нину Ивановну?       Старуха замолчала на секунду, будто споткнулась, а потом заявила с присущей её возрасту прямотой:       — А почём мне знать? Вы полиция, вы и разбирайтесь.       — Разберёмся. А вы не хотите помочь? Может, знаете, с кем в последнее время общалась Нина Ивановна? Кстати,  а вас как зовут?       — Марья Степановна я. Я на первом этаже живу, в правом крыле. Меня ж сын сюда поселил пять лет назад. В квартиру-то нашу жену привёл, ребёночка они родили, а мать, вишь, мешать стала. Так он мне тут квартиру купил да и перевёз. На лучшее-то матери денег пожалел…  Дом — бичарня самая настоящая! Вы ж сами видели, какой тут срач развели, все стены исписали, лифт вечно обоссанный, одни алкаши да наркоманы живут! И управы на них нет, уж сколько ходила, жаловалась, заявления писала, а всё без толку…       — Нине Ивановне тут тоже не нравилось?       — Да Нинка-то добрая душа была. Ни разу, вот сколько знаю её, ни разу ни с кем не поругалась. Тихо прошмыгнёт к себе да и сидит как мышка. Я ж с ней познакомилась случайно, она мне помогла сумки до дому дотащить. Набрала я тогда картошки по скидке с жадности,  и уж у подъезда поняла, что не втащу по ступенькам. И ведь ни одна сволочь молодая не поможет!.. А она шла мимо да помогла. Так вот мы и подружились. Ой, и добрая женщина она была! Никогда ни в чём не откажет. Хоть муки, коли на блины не хватило, хоть  яиц или там соли. Хоть в пять утра, хоть в десять вечера. Только странная она была.       — Странная?       — Ну странная.       — В каком смысле?       — Да как не от мира сего. Чаёвничаем мы, бывало, у неё, и как начнёт рассказывать про всякое. Что-то она в энтернете всё смотрела, читала, потом мне пересказывала. Я-то не хожу туда, в энторнет этот, чего я там не видела, а ей всё интересно было. Книжки всякие читала там, мне пересказывала, так мне всё хотелось пальцем покрутить. О душе уж пора подумать, а она, прости господи, всё про любовь читала.       Тут Марья Степановна на секунду замолчала, как-то сбив категоричный тон. Уже без прежней осуждающей манеры она продолжила.       — Не было у неё, Нины-то, любви этой, не знала она её, вот и успокоиться не могла до старости. Уж я ей объясняла, что замужество — это не на полянке под солнышком валяться в обнимку со своими милым. Нету там ничего такого, я уж хлебнула в жизни, знаю, о чём говорю. А она слушать не хотела, говорит, что не у всех так. И тему переводит. А то вот раз, и вместо “здрасьте” с порога мне “Марь Степанна, а я стихи сочинила! Хотите послушать?”. Ну слушала я, красиво, конечно, да смысл в этих стихах. Ладно бы, в газету несла размещать, так ведь нет… Любимому своему она их посвящала. Был у неё любимый-то! А знаете, кто? Валерия Леонтьева она любила.       — Валера… — глухо откликнулась Кира.       — Во-во, так и звала. Рассказывала, что вот как сорок лет назад увидела его по телевизору, так и влюбилась. Всё о нём мечтала, стихов ему посвятила целую тетрадку — показывала мне. Ни одного концерта по телевизору не пропускала, ходила сама даже. А знакомиться и не пыталась. Ну оно и понятно,  зачем знаменитому певцу простая баба? Так вот и любила его молча всю жизнь, на других мужиков смотреть не могла. А он и знать про неё не знал.       Вечер субботы звал на приключения, и многие поддавались этому зову. Из открытого окна доносились отзвуки чужого веселья, смех и лёгкие шаги, а Кира сидела, невидяще уставившись в монитор, и не принимала участия в этой весёлой суете. Никто не держал её на работе. Она могла уйти ещё утром, вернувшись с осмотра места преступления, но не поехала домой, вместо этого оставшись на работе на весь день. Время от времени кто-нибудь заглядывал к ней в кабинет, она сама выходила под любым предлогом — лишь бы поменьше оставаться одной. Всё дело было в ощущении того, что она не одна, и ощущение это усиливалось, когда она оставалась в одиночестве. Словно чей-то невидимый взгляд не отпускал её, ползая по коже, как насекомое. Кира не могла избавиться от этого чувства и постоянно нервно оборачивалась, но никогда не замечала ничего необычного. К вечеру, устав, она просто сидела, опершись локтями о стол, и прикрывала виски ладонями.       Она пыталась записать показания соседки убитой, но от чувства бесполезности этого дела опускались руки. Ей осточертело это, не хотелось  в который раз описывать одну и ту же картину, как под копирку. Было тошно показывать руководителю отдела эту беспомощную писанину. Она не могла даже высказать свои наблюдения.       Не могла сказать, как выглядит преступник и как он совершает убийства. Не могла рассказать, как он проникает в жилища к своим жертвам — просто появляясь из тёмного угла, по ночам, во снах, как долбаный Фредди Крюгер. Не могла объяснить, что жертвы не сопротивлялись до последнего потому, что видели в нём свою любовь — каждая свой идеал. Не могла поведать, как можно было призвать этого многоликого демона, чтобы поймать на живца — потому что ничего хорошего из этого не получится, даже если ей поверят. Просто будет очередная жертва.       И последнего доказательства больше не было. Сегодня пришёл ответ на запрос от владельцев Телеграм, и Кира уже не удивилась, увидев его. Нет, канал не был удалён. Там сообщалось, что по указанному адресу никакого сообщества не существует и не существовало никогда. Профиль с сиротливым именем D они вообще не смогли найти. Кира набрала название канала в строке поиска и, конечно, тоже его не нашла. И только тогда, имея сегодня, наконец, кучу свободного времени, она догадалась вбить это длинное непонятное слово в гугл. Умная нейросеть сама разделила абракадабру “liebebisindentod” на отдельные слова, автоматический переводчик определил немецкий язык и выдал результат. “Любовь до смерти”.       Кира неуютно поёжилась на стуле и поняла,  отчего уже некоторое время испытывала дискомфорт. Хотелось в туалет. Она встала и зачем-то оглянулась на окно. Весенние сумерки окрасили улицу в синеватые тона, значит, было уже довольно поздно. В коридорах здания наверняка остались лишь немногие, кого трудоголизм или срочные дела ещё не прогнали по домам, и все они сейчас сидят по кабинетам. Кире придётся идти до двери со знаком WC по пустым тёмным коридорам…       Она разозлилась на себя. Она лейтенант полиции, чего она боится?  Если будет поддаваться паранойе, то скоро сдвинется умом. Она решительно вышла из кабинета, даже не взяв с собой оружие. Коридор был пуст, но вполне освещён.       Вот только ощущение слежки никуда не исчезло. Даже в кабинке туалета она кожей чувствовала это, как чувствуют взгляд в затылок. Она долго не могла заставить себя спустить бельё и устроиться на унитазе, и решилась на это только когда стало совсем невтерпёж. Ходить в мокрой юбке на работе в любом случае было не лучшим вариантом. Мыла руки она, старательно не поднимая головы, словно боясь, не желая признаваться себе, что верит — если она взглянет в зеркало, то в отражении увидит за своей спиной преследователя.       Обратный путь был легче. Как всё-таки физиологическое состояние влияет на психическое — облегчил свои нужды и уже чувствуешь себя увереннее.        В конце коридора из полутьмы показалась фигура. Сердце Киры стукнулось о рёбра, но она не успела испугаться и тут же узнала человека. Это была всего-навсего кинолог Маша. Они не раз встречались на местах расследований, и всегда Машу сопровождал её любимый Джек. Она даже в Следком заходила с собакой, и все сотрудники буквально знали в лицо сообразительную немецкую овчарку, которая неизменно следовала по пятам за весёлой Машей, несущейся по коридорам, как ураган. И сейчас она шла в сторону Киры, приветливо махая ей рукой. Кира улыбнулась в ответ, приближаясь.       — Привет, — начала она, оказавшись в нескольких шагах от парочки, и осеклась на полуслове.       Джек, добрейшая, умнейшая, идеально выдрессированная собака, вдруг зарычал. В глазах его зажглась ярость, он неистово залаял и принялся рваться с поводка. От неожиданности Маша чуть не выпустила его.       — Фу! Тихо! — воскликнула она, оттаскивая пса.       Осатаневшее животное сбавило обороты, но не прекращало громко рычать.       — Извини, — обескураженно проговорила Маша. — Не знаю, чего это он вдруг. Устал, наверно. Сегодня весь день его тренировала… На минутку забежала, блин! Джек, фу, кому сказано! Мало я тебя гоняла, ясно…       Бормоча извинения, Маша утащила пса, а Кира осталась стоять у стены, отходя от неожиданной атаки. А ведь это не первое нападение на неё собаки за последние дни, вдруг вспомнила она. Пёс погибшей Людмилы тоже пытался её укусить, в одно мгновение из добродушной диванной подушки преобразившись в дикого, одержимого ненавистью зверя. А ещё кошка. Сегодня на неё шипела кошка мёртвой старухи, и Кире тогда показалось — не уйди она сразу, кошка бы тоже набросилась на неё. Почему животные вдруг стали её ненавидеть? Она же всегда любила их и неплохо ладила. Что изменилось с недавних пор?..       Кира замерла, поражённая неожиданной догадкой.  В фильмах ужасов такое происходило постоянно — животные нервничали и проявляли агрессию в домах, где обитало зло, или реагировали так на одержимых демонами людей. Дело было не в ней самой. Животные чувствовали на Кире печать зла. Ту невидимую связь, которая позволяла ей проникать в чужие сны и видеть таинственного убийцу. Но почему Кира заполучила эту способность,  где и как пересекла границу миров? Она ведь не стала проводить ритуал, описанный в канувшем в Лету телеграм-канале.       Сердечко. Господи, это же было очевидно с самого начала! Все жертвы прикасались к сердечкам, чтобы начать видеть демона, который  их подбрасывал. Чтобы сформировать нечто вроде духовной связи. И Кира прикасалась к одному из них. Потому и получила возможность видеть во сне человека в чёрном. И железный запах враждебного гематита въелся в её кожу, волосы, проник в её плоть; она оставляла за собой невидимый шлейф, и животные, способные чувствовать присутствие нечисти, его улавливали.       Кира медленно шла, переваривая новое открытие. Хватило одного-единственного контакта… Он не привязался к ней, потому что связь не была сформирована полностью, она лишь коснулась необходимого атрибута. Наверное, он попросту её не видел. Связь была односторонней. В памяти всплыли безумные горящие глаза, виденные в последнем сне, которые уставились прямо ей в душу. Не видел до поры до времени, пока она не привлекла к себе внимание.         Кира сбила шаг. Вновь навалилось ощущение чужого присутствия, настолько, что она резко обернулась. Вдали за тёмным поворотом ей почудилось движение. Больше не медля, она зашагала обратно в свой кабинет, по пути наращивая темп. Но бежала она не потому, что испытывала страх преследования. Новая тревожная мысль гнала её, заставляя поскорее вернуться на место и взять в руки дело. Нельзя было допустить, чтобы ещё хоть одна живая душа прикоснулась к этим проклятым сердечкам! Запыхавшись, она буквально ворвалась в свой кабинет и застыла на пороге. У её стола стояла Катя Поляна, которая вздрогнула от резкого хлопка двери.       — Ой, Кира Андреевна, — отчего-то смутилась Катя. — А я тут зашла, хотела отпроситься.       Кира метнула быстрый взгляд на свой стол. Папка с делом мирно лежала на месте. Она быстро приблизилась и отодвинула папку подальше от Кати.       — Можно, я пойду? — снова сказала Катя, не дождавшись ответа. — Я всё сделала на сегодня, а у меня сейчас приём у психотерапевта, перенесли на пораньше… Можно?       — Да, конечно, иди, — наконец ответила Кира. И неожиданно для себя спросила: — Это хороший специалист? Дай мне номер, пожалуйста.       Катя энергично закивала.       — Да, хороший! Она мне уже очень помогла. Я раньше на мужчин смотреть не могла после… Ну, не важно. А теперь уже совсем спокойно отношусь. Даже начинаю подумывать об отношениях. Скину вам смской, хорошо?       Когда за Катей закрылась дверь, Кира принялась лихорадочно перелистывать дело. Три сердечка были на своих местах и по очереди перекочевали в её карман. Четвёртое отсутствовало — видимо, Ломов не успел его вложить.        Ломов. Кира обессиленно опустила руки. Он ведь прикасался сегодня к этому чёртовому камешку, когда она швырнула его на пол. Чёрт, беда за бедой! Но тут же в её сердце зажёгся слабый огонёк надежды. Ведь на осмотре месте преступления все носят резиновые перчатки, а у этих сердечек было важное условие: контакт с телом. Никто из жертв не носил его в кармане или сумке, у всех оно было прижато к голой коже. Так что, вполне возможно, гроза обошла Ломова стороной. Он же поднял его и сразу упаковал в пакетик, так, наверное, с тех пор и носит с собой. Нужно было его найти и забрать.       Кира выключила свет в кабинете и вышла, заперев за собой дверь. На ходу вынула телефон, выбирая из списка контактов нужный номер. Набрала его, и звонок раздался неожиданно громко.       — Зачем звонить, если я и так тут? — раздался за спиной голос Ломова.       Кира обрадованно обернулась. На ловца и зверь бежит.       — Слушай, гематитовый камень ещё у тебя? Отдай мне.       — Какой камень? — наморщил лоб Ломов. Вид у него был какой-то рассеянный и замотанный.       — Который сегодня нашёл на убийстве. Ну, во рту у…       — А-а!       Ломов пошарил по карманам и протянул Кире пакетик с заветным содержимым. Она бережно спрятала опасную штуковину в сумку. Кивнула было на прощание, собираясь уходить, как Ломов неожиданно спросил:       — А ты домой сейчас?       — Ну да, — отозвалась Кира, и они вместе зашагали в направлении главного входа. — Хватит уже на сегодня.       — Да уж, — буркнул Ломов сквозь зубы. — От работы кони дохнут. Не хочешь посидеть где-нибудь?       Кира покосилась на него с лёгким удивлением. Они не были в настолько близких дружеских отношениях, чтобы проводить время после работы вместе, и переходить в эту степень она не планировала. Но сегодня… Сегодня она не хотела находиться одна. Наблюдающее око, реальное или вымышленное, изводило, не давало покоя. Перспектива ещё целый вечер находиться под его прицелом Киру не прельщала.       — Ладно, — сказала она. — Где?       — Тут неподалёку мой любимый бар, — воодушевлённо поведал Ломов, который словно не ожидал, что коллега согласится на его предложение.  — Я позвал — я угощаю, даже спорить не буду.       — А кто спорит?       В светло-янтарной глубине стакана тонули приглушённые огни бара, там же плескались мысли Киры. Это была первая кружка пива за вечер, она же последняя. Пить не хотелось совершенно, к тому же она рассчитывала вернуться домой на своей машине, а не вызывать такси, бросая любимый фордик на парковке, а утром добираться на работу на метро. Поэтому она только рассеянно слушала музыку, играющую в колонках, и лишь делала вид, что пьёт, чтобы не расстраивать собеседника. Что, впрочем, было без особой нужды: Ломов был пьян и  не замечал, что за второй час посиделок кружка собутыльницы не опустела и наполовину. Он жадно хлебал пенное кружка за кружкой — Кира сбилась и перестала считать  после четвёртой-пятой — и жаловался.       — Не нравится мне это, — бубнил он. — Вот как первый случай увидел, так  сразу и подумал — шляпа какая-то. Потом повторилось, и убедился — шляпа и есть. Никто, сука, ничего не видел, не слышал, не замечал, не знает. Никаких зацепок. Ещё смайлики эти, мля… Задолбался уже, тычусь как слепой котёнок, чувствую себя дебилом и стажёром на первом задании. А спрашивать будут как со взрослого. Да, да, знаю, основной спрос будет с тебя, — вспомнил он на секунду о присутствии рядом Киры, — но и мне по шапке прилетит. А что тут ответишь? Что у нас клоун-фокусник, который вытаскивает сердца через глотку? Так спросят, почему мы до сих пор не проверили все цирки. Кстати, а почему мы не проверили?..       — Потому что  на очереди больницы и медучилища, — обронила Кира.       — А чё, клоун-хирург — редкая квалификация, быстро найдём, — хохотнул Ломов и глотнул пива от души. Крякнул и цыкнул. — Нет, я всё равно не понимаю, как это можно сделать... Да и насрать, по большому счёту. А мотив? Мотив какой? Вот что интересно. Донорский чёрный рынок отпадает.       — Почему? — спросила Кира, лишь бы что-то сказать.       — Так блин, ну какой из бабки донор? Да и у толстухи сердце стопудов было жиром обросшее. Кому такое надо? Не, точно не то. Слушай, а может, он их жрёт?       Кира внутренне содрогнулась, вновь вспомнив сцену с глотанием сердца.       — Может быть…       — Тогда он точно шиз. Жопой чую, он повёрнут на всяких там культах. Ну, там, типа, надо съесть чьё-то сердце или мозг, чтобы обрести его силу и знания. Полно таких придурков, на самом деле, только они обычно  едят  требуху  животных, а до людей немногие доходят. Но я опять же не пойму, нахрена использовать такой хитросделанный способ? Нахрена вот это извращение, когда можно тупо разрезать грудь ножом? Или это…        У Ломова пересохло во рту от долгой тирады, и он сделал глоток из своей почти опустевшей кружки.       — Как в азиатских боевиках. Херак! Одним ударом пробить грудину и вытащить сердце в кулаке. Чё, не можешь так?! — вдруг заорал он неизвестно кому, уставившись в пространство перед собой. Глаза его налились кровью. — Слабо тебе, да?       Тут Кира осознала, что Ломов безнадёжно перебрал. Красная от выпитого пива бритая лысина блестела от пота, взгляд был мутным.  Перед Кирой замаячила радужная перспектива везти домой в хлам пьяного коллегу, а потом ещё тащить его до квартиры. Если, конечно, он к тому моменту будет в состоянии назвать свой адрес.       — Думаю, это специально, — сдержанно произнесла она, чтобы погасить неожиданную вспышку гнева Ломова. — Просто ему почему-то надо именно так. Деликатно.       — С дамами да-а, надо нежно, — заплетающимся языком согласился Ломов и пьяно засмеялся. Он снова вспомнил о Кире и взглянул на неё с интересом, точно впервые увидел. — Кира…       Ей не понравился этот тон, этот взгляд, хотя сам Ломов наверняка посчитал  его в этот момент неотразимым.       — Поехали ко мне? — предложил он, понизив голос и подпустив в него игривых ноток.       Кира молча уставилась на него, тоже разглядывая. Вид у Ломова был сейчас непрезентабелен, он никак не тянул на мачо, подкатывающего к красоткам по десять раз на дню и привыкшего получать согласие. И голос. Как нелепо звучал его сиплый прокуренный бас, который он сейчас пытался сделать привлекательно бархатным. Насколько же далёк он был от тембра “сердцееда”, чей голос, услышав раз, Кира уже не могла забыть. Просто несравнимо.       — Понял, не дурак, — кисло отозвался Ломов и отвернулся к своему пиву. — Напьюсь в одиночестве.       Пожалуй, достаточно на сегодня приятной компании, решила Кира. Она полезла в сумку, мельком глянула время на мобильнике — действительно, пора было закругляться, — и вынула купюру из бумажника. Положила на стол, придавив своим стаканом с нетронутым пивом. Собралась было попрощаться, как её привлекло бормотание Ломова.       — А ему тоже не перепало ни разу, — бурчал он, зачем-то размышляя вслух. — Знаю, почему он с ними не спал. Импотент, как Чикатило. Просто прётся от убийств, потому что больше ничего с женщиной сделать не может…       Дело не в этом, задумалась Кира. Он просто выполнял то, что жертвы хотели от него. Мог ведь вполне… На ум пришла Людмила и её фанфик. А то, что при осмотре тел не было найдено следов соития… Так он же не человек, он сущность с непонятной физиологией, а может быть, и только астральным телом. Но наверняка дело до этого даже не дошло. Жертвы обладали романтическим складом характера и прежде всего мечтали о любви, внимании, нежности. И они не сопротивлялись до последнего, потому что ни одна не ожидала подвоха, каждая готова была отдать ему всю себя без остатка. Они вообще все были будто одурманены — забывали про увлечения и повседневные дела, лишь грезили наяву в ожидании ночной встречи. И абсолютно теряли связь с реальностью. Утюг, неожиданно вспомнила Кира непонятную деталь. Юлия Карасюк просила принести ей утюг, чтобы погладить простыни. Чтобы встретить своего любимого в опрятной постели. Чёрт, да они принимали как должное то, что многоликий сердцеед говорил с ними на их родном языке. Чонгук ведь должен был говорить на корейском, короля гоблинов сыграл англоговорящий певец. Но никого это не насторожило. Каждая считала, что к ней приходил по ночам настоящий Валерий Леонтьев, Джарет — король гоблинов, Чон Чонгук и Сергей Карасюк, любимый муж брошенной Юлии. Все теряли способность мыслить критически, как околдованные.       Колдуны активно пользовались гематитовыми амулетами для своих ритуалов, вспомнились Кире прочитанные статьи с сайтов про камни. Там говорилось, что гематит даёт своему хозяину власть над чужими умами и волей. Но почему тогда Кире не отшибло мозги, когда она тоже прикоснулась к одному камню? Потому что действия камня не было достаточно сильным без проведения призыва, описанного в тг-канале? Или потому, что камень предназначался не ей?       Почему вообще она видела сердцееда таким, какой он есть, а не как свой персональный идеал мужчины?       Почему?       Почему он не принял облик её любимого актёра, или музыканта, или шоумена, или инстаграм-модели? Она видела эту яркую, специфическую внешность впервые. Он вообще не соответствовал её вкусам — она любила более утончённую наружность с аристократическими, резкими чертами лица, простые стрижки, стиль кэжуал.       Она вцепилась побелевшими пальцами в свою сумку, не видя и не слыша больше бормотания Ломова рядом. Невыносимая, пугающая догадка неслась на неё со скоростью сапсана, а Киру парализовало от ужаса. Она только беспомощно ждала, когда та обрушится на неё в полном объёме.       Это могло значить только одно. Он понравился ей сразу, когда она впервые увидела его, посмотрела на него незамутнённым взором, и с тех пор его облик не изменился. Он даже не стал похож на Кирилла. Выходит, она действительно не любила Кирилла. Она была влюблена вот в это вот адское создание.       Она влюбилась, как классическая хорошая девочка в хулигана. Как ждуля в зека.       — Нет! — яростно выкрикнула она вслух, ударив кулаком по столу.       Кружка с пивом звякнула и выплеснула часть содержимого на стол, купюру и руку Киры. Бормотание рядом стихло. Ломов уставился на неё, удивившись, что она ещё здесь. Но Кира не замечала этого. Она зажмурилась, пытаясь не утонуть в море этой абсолютно постыдной правды, ухватиться за спасительную соломинку другого объяснения… И не находила его.       — Чего? — тупо промямлил Ломов. — Уходишь уже? П-подвезу…       Кира схватила свой стакан с пивом и залпом опустошила его, заливая бушующее в груди пламя. Потом рывком поднялась и бросилась к выходу из бара. Она бежала, стремясь остаться одна, поскорее вернуться домой, разыскать в холодильнике оставшуюся с понедельника бутылку вина и опустошить её, чтобы та помогла ей пережить позорное открытие. Она уже не слышала, как в колонках, где весь вечер негромко играла музыка, хрипло запел самый приятный голос  в её жизни. Голос нежного убийцы.       Я хочу твою душу,       Прижмись ко мне.       Я хочу твою душу,       Пусти меня в себя.       Я хочу твоё сердце!       …Она бесконечно ворочалась на диване, объятая тяжёлым похмельным сном. Непривычный к алкоголю мозг не мог расслабиться и не давал покоя  телу; не позволяя Кире забыться по-настоящему, он мучил и мучил её состоянием полубодрствования-полубреда. Во сне она куда-то бесцельно шла в полутьме, где виднелись лишь неясные очертания стен, загромождённые тенями, брела в неясной, беспредметной тревоге, в тоскливом ожидании чего-то плохого.       Сон резко изменился в один момент, словно оператору в её голове надоела эта канитель. Прояснившемуся взору предстала кровать со спящим телом. Только теперь оно было не одно.       В полной безнадёге Кира наблюдала за парой, что сплелась на смятой постели крепче змеиного клубка. Красивая девушка с крупными, немного грубоватыми чертами лица, разметав по подушке свои длинные белокурые волосы, не менее длинными ногами и руками обнимала лежащего на ней мужчину в закрытой чёрной одежде. Она что-то неразборчиво простонала, и мужчина оторвался от целования её шеи. Он медленно провёл костяшкой украшенного крестом пальца по щеке девушки, затем приложил его к её губам, призывая к молчанию. И резко повернулся к Кире. Вновь её пронзил взгляд его горящих тёмным огнём недобрых глаз.       — Ты… — выдохнула она с ненавистью. — Снова ты… Только посмей!..       Он улыбнулся и кивнул. В следующий миг улыбка растянулась в какой-то звериный оскал, но вместо того, чтобы изуродовать его лицо, она неожиданно придала ему жестокое очарование.       Не отрывая гипнотизирующего пристального взгляда от Киры, он снова нарочито медленно, явно дразня, погладил блондинку по шее. Совершенно точно наслаждаясь негодованием невольной наблюдательницы.       — Ну всё, сам напросился!       Рука Киры метнулась на пояс, где она всегда носила оружие. Но наткнулась на пустоту. Она обескураженно перевела взгляд на себя. Не  то что кобуры с оружием, на ней и формы-то не было. Лишь ночная рубашка. Раздосадованно вскрикнув, она без лишних слов бросилась на ночного убийцу, чтобы разорвать его голыми руками.       И ударилась о невидимую стену. Кира замолотила по ней кулаками, пинала, но прочное стекло стойко держало удар. А демон с обаятельным оскалом лежал перед ней, смеялся и лениво гладил свою будущую жертву.       — Тварь! — хрипло орала Кира в отчаянии. — Не трогай её, мерзкий извращенец!       — Кто, я? — наконец соизволил отозваться он с деланным удивлением. — Вообще-то не я голый нахожусь в чужой спальне.       Кира мгновенно ощутила объятия холодного воздуха и посмотрела на себя. Сердцеед не врал — на ней не было надето ни ниточки. Она ахнула и рефлекторно прикрылась руками. И вдруг упала, словно из-под ног выдернули ковёр. Опрокинулась спиной вниз куда-то в пустоту, как Алиса в кроличью нору, ухнула в бездну вязкой тьмы.       Страшный удар чуть не выбил из неё дух. Кира резко распахнула глаза и увидела потолок. Свой потолок, подёрнутый ночной мглой. Она лежала на своём  любимом диване в своей уютной комнате, и никто не швырял её спиной о дно пропасти. Она просто проснулась. Проснулась от того, что проклятый ночной маньяк просто-напросто выбросил её из сна, чтобы не мешала.        — Скотина! — хрипло выкрикнула Кира, резко вскакивая на постели.        Голова мгновенно отреагировала каруселью перед глазами, и она обессиленно упала обратно. Сил хватило лишь на то, чтобы сжать кулаки и ударить ими по подушкам.       — Я всё равно найду тебя… — прошептала она в темноте. — Найду и убью. Кем бы ты ни был.