Твоей привлекательности должно быть какое-то математическое объяснение.

      Мальчик прикрыл дубовую дверь, жестом приглашая Октавию присесть на кровать. Та ответила короткой улыбкой, принимая приглашение. Комната была не слишком просторной, но уютной. «В комиссии было холоднее», – одно из первых умозаключений девушки. Действительно, рабочее место Пятого в кабинете напоминало станок, от которого нельзя было отойти попить. Острое желание надеть серый строгий костюм и никогда не видеть солнечного света.. Здесь же чувствовалось нечто иное: туманный призрак юности, перемешанный с плакатами и редкими книжными полками, а так же перманентный аромат терпкого колумбийского кофе, отдававшего горьким послевкусием.       Пятый пододвинул стул к узкой кроватке и сел напротив гостьи. Он полагал, что сейчас самое время разложить все пункты их отношений по полочкам и раз и навсегда объясниться.       Октавия мягко улыбнулась, наблюдая за задумчивым наставником. Она не знала, как начать разговор, но её «собеседнику», кажется, не было до этого совершенно никакого дела. Он сцепил руки в замок и оперся локтями о колени, пристально всматриваясь в лицо Тави.       — Ты хотел о чем-то... – начала было девушка, но Пятый не дал ей договорить, хмуря густые брови.       — Твоей привлекательности должно быть какое-то математическое объяснение.       Утверждение без эмоций. Констатация факта, опровержение вскользь допущенной теории. Октавия подняла одну бровь, безмолвно переспрашивая Харгривза, в надежде получить что-то более вразумительное, но тот с отстраненным видом размышлял о чем-то своем. Он с головой погрузился в подсознание, в панике ища подходящую формулу, чтобы окончательно убедиться в неестественной точности стерильных чувств.       — Думаю, ты отлично расслышала. Я пригласил тебя сюда ради эксперимента над собой же. Интересно, что будет, если я вновь допущу ошибку в уравнении. – Пятый усмехается довольно, с чувством полноценного удовлетворения опускает ресницы, давая Октавии проникнуться сатирической интонацией его незаметного признания, не имеющего даже тени. Ухмылка исчезает, когда Октавия, усмирив колкую дрожь в руках, накрывает его ладони своими, напомнившими прикосновения влажного пиона. Пятому хочется сдвинуться с места, вдохнуть отравляющий напряжением кислород, да только всякое движение вдруг стало тяжёлым, невыносимо болезненным.       — Лучше скажи, что ты чувствуешь. Возможно, это взаимно. – Октавия борется с желанием увековечить обрывки непозволительных порывов проклятого сердца.       В белоснежной рубашке парень кажется ей до блеска идеальным, всемогущим и гениальным. Она молится Афродите, чтобы та не дала смущению проступить на розоватых щеках. Она молится Гере дать ей ещё немного выдержки, и мольбы её едва ли с уст не срываются.       — Ты такая бестолковая. Будто не понимаешь, к чему я веду. Тебя выдают зрачки и дрожь в коленях. – Мальчик улыбается, осторожно освобождая одну руку и касается подушечками пальцев колени девушки. – Вот здесь.

«Черт. Черт-черт-черт, этого не должно случиться».

      — Знаешь, – с прохладным тоном непринужденно продолжил Пятый, – я пробыл в одиночестве слишком долго времени. Мне бы не хотелось тратить время на инфантильные ухаживания и бессмысленные намеки, когда наш жалкий мирок в конец взорвется. Я никак не мог понять, что думаю насчёт тебя: доверие, страсть? Взаимопонимание? И пришёл к логическому выводу: всё это можно отнести лишь к одному человеку на этом свете. Ты – единственная, кто за всё чертого время пребывания в этом доме поблагодарила меня и не осудила. Ты знаешь и понимаешь меня, как никто другой. Так что позволь мне любить тебя, Октавия. Ты можешь не отвечать взаимностью, я пойму. Однако пообещай никогда не покидать меня.       Вместо ожидаемого ответа, девушка приблизилась к губам Пятого и неуверенно накрыла их своими. Она напрочь забыла о рациональности – та перестала иметь всякий вес, потому что сейчас была важна единственная вещь: медовый, горький и пылающий подростковой жаждой поцелуй, отнимающая способность грамотно отвергнуть нарастающее внизу живота натяжение.       Им обоим хочется стереть пальцы о бумажные границы ленты времени, увенчанной иглой быстротечностью момента. Вены терзало томное истощение: нетерпеливо заведя прядь за ухо, Октавия до смерти испугалась прервать приятную неожиданность, именуемую приступом сентиментальной неуклюжести. Она придвинула стул ближе, закидывая ноги на ноги Харгривза, обвивая ими его торс. Пугающая близость лишь пуще разжигала пламя неконтролируемой смеси воспоминаний и прикосновений. Случайны ли они?       Девушка стала терять равновесие, ей пришлось приложить тёплые ладони к щекам Пятого, чтобы не упасть. Тот, в свою очередь, поддерживал её за талию, и довольно хмыкнул, когда их тела соприкоснулись вплотную.       Чертовски нехотя они вернулись в изначальное положение. Октавия ерзала на стуле, приходя в сознание, а мальчик неустанно прикасался пальцами к губам, отчаянно не понимая, каким образом ласка его ученицы может быть настолько невинной, насколько непомерно изощрённой. Она словно делала это раньше: выслушивала запинки влюбленных в неё прекрасных принцев и сводила их с ума одним лишь природным ароматом полыни и цветочного чая.       — Я...я никогда прежде не чувствовала себя настолько свободной, будучи скованной чьими-то объятиями. – призналась Октавия. Пятый кивнул, выражая неоспоримое согласие.       — Эти пять минут без труда заметили бы полвека в Апокалипсисе, – подтвердил мальчик. – Честное слово, мне плевать, что о нас подумают.       — Пожалуй, когда речь заходит о симпатии, о логике легче забыть.