Кошмар снова распространяется глубже.

Всё тело парализовало. Нет возможности дышать, воздух поступает самостоятельно, даже не вдыхая, поступает прямо в лёгкие. Это жутко больно невыносимо. Кислород холодный, обжигает стенки глотки, носа. Проносится по трахеи, как река весной, когда лед оттаил. Только в отличие от реки, медленно и четыре раза в минуту, чего просто не хватает, для поддержания сознания. На то, чтобы открыть глаза, отлепить веки просто нет сил. По коже проводят холодным железным лезвие, что режут, вырезают. Чувствуется резиновая перчатка и мягкие большие пальцы, но вот боли совсем нет. Лишённый ощущать боль, должно быть, он умер. Но как тогда его тело всё это ощущает? Как он находится в сознании? Нельзя и звук издать, кислорода слишком мало. Почему нельзя сделать хотя бы пять вздохов? Каждый глоток ощущается невыносимо больно, ужасно. Вечный кошмар. Это ад, это пытка, наказание. — Ты можешь быстро сходить на базу? Там говорят, что-то передали нами, ты только не задерживайся, вьетнамцы только на время отступили, — старший отпил кофе. Он не на секунду не отвлекался от монитора. Его глаза давно стали такими красными? Джеймс кивнул и лениво поднялся со сломанной табуретки. Какой-то солдат, чье имя Хэтфилд не запомнил, из уважения к его труду, сделал табуретку из бамбука и пары гвоздей отваливших от техники. Джеймсу, конечно, поправился такой подарок, ибо всё время стоять было неудобно, но вот качества от этого факта мебели не прибавилось. Буквально на днях она ножка отвалилась, поэтому приходилось сидеть крайне аккуратно, следя за своим равновесием. Впервые за долгое выйдя из их маленькой базы в окопе, Джеймс огляделся. Обычно он покидал ее, чтобы сходить за едой, которую почти всегда приносили или справить нужду. Прижав к себе ружьё, он быстрым шагом направился к базе. Расстояние относительно не большое, но вот ему предстояло пройти через самое опасное место здесь - лес. Да, у них естественно была маскировка. Зелёная форма, пару листьев и травы привязанных старой верёвкой к каске. Грязь на лице, и, и всё. А вьетнамцы прятались ещё лучше. И знали эти места соответственно лучше. Воевать здесь - самое идиотское решение правительства США. Буквально отправить несколько сотен тысяч в зелёный ад на верную гибель, всё равно, что кинуть маленького ребёнка в барьер в голодному льву. Джеймс никогда не интересовался политикой. Никогда не думал, левый он или правый, что хороши для его государства, что плохо. Его всегда заботило только то, как живёт он и Дэйв. Он однозначно понимал, что просто расходный материал. Но это несильно его беспокоил. Дэйв же наоборот — ярый противник правительства и обстановке в стране. Если бы не престижной место в кабинете отца, он бы на митинги выходил и самостоятельно их устраивал. Это также одна из причин, почему он не хотел, чтоб Джеймс уже на фронт. Наверное, Дэйв был либералом или социалистом, или идиотом, Джеймс не знал и не спрашивал. Каждый ра,з когда тема разговора заходила о политике, Хэтфилд простр сидел, иногда вздыхая, выслушивал Дэйва. Диалог, скорее даже, монолог, его не интересовал. Это просто был ещё один повод услышать голос его любимого. Посмотреть на его эмоциональность. В конце концов, пока он говорит, можно было лечь на его плече, на колени и слушать часовую болтовню без остановки и без лишних собеседников. Джеймс никогда не говорил, насколько ему нравится голос Дэйва и его стиль речи, но Мастейн это всегда понимал. Ему нужно иногда было высказаться, просто высказаться и не слушать противоположного мнения, главное, чтоб его кто-то просто услышал. Поэтому против не был. Где-то раз в неделю, после тяжёлого рабочего дня, Дэйв плюхался на диван, включал новостной канал на их квадратном телике и начинал свою тираду. Хэтфилд же просто обнимался с ним, нередко попивая чай. Даже телик не смотрел, вгляд был прикован только пухленьким губам, которые так и хочется поцеловать, к тёмным рыжим ресничками, хлопающим как крылья птички, к острому аккуратненькому носику. И, конечно, к рыжими, огненным кудряшкам. Джеймс даже начал замечать блондинистые и седые волосы, последние сильно беспокоили его. Он знал, что Дэйв сильно нервничает на работе, но чтоб настолько? Ему жутко хотелось, чтоб Мастейн уволился и нашёл работу, где стресса меньше, только одно но, переубедить Дэйва уволиться - непосильная никому, кроме его отца, задача. Где-то в середине пути, Джеймс услышал крик. Громкий, протяжный. Он был всего пару секунд, перед тем как снова наступила гробовая тишина. Птицы разлетелись, закаркали. Прижавшись к бамбуку, Джеймс сполз вниз. Руки и колени неистово задрожали, он был не способен держать пушку, готов был уронить её на землю. Это не был крик человека, которого пристрелили или он умер мгновенного. Это кто-то живой. Кто-то, кто мучался. Не мог умереть, закончить свои страдания. Беспомощный рёв пронёсся по лесу ещё раз. Джеймс решил проверитт, может это кто-то из его соратников. На четвереньках, он медленно ползёт в сторону звука, убрав ружьё за пазуху. Нервно сглатывает каждый раз, когда поползает ближе. Был слышен уже плач, молящий о помощи. Хэтфилд спрятался в кустах, это единственное, что сейчас его отделяет от неизведанного. Трясущимися руками он берёт ружьё в руки, заряжает его и снимает предохранитель. Выскакивает и направляет пушку на солдата. Как только видит открывшуюся картину его глаза, его руки медленно опускается. Ужас поражает его тело, он не в состоянии двигаться или как-то контролировать свои движения. На земле, в метре от него, сидит вьетнамец или что отделённое похоже на него. Он, как и Джеймс, и пошевелиться не может, но не от ужаса. Всë его тело сильно поврежденно, и это мягко сказано. Ноги болтались на тонких кровяных ниточках, кожи на них почти не было, только сгоревшее черствое мясо, а также на месте колен виднелись жёлтые и окровавленные кости. Чуть выше разорванная грудная клетка. Опять же, почти полное отсутствие кожи и только плоть. Джеймс мог рассмотреть его три рёбра, а также лёгкие, которые чуть-чуть виднелись из под тонкого слоя мяса. Он видел, как они поднимаются и опускается, довольно быстро. Но самое страшное было навверху. От шее остались только позвонки, да голосовые связки. Глотку напополам делила большая кривая дыра. Это нужно иметь не малую силу воли, чтоб с такой болью кричать. Нижняя челюсть отсутствует. На самом деле, она лежала позади солдата, она отваливалась сама или он как-то это поспособствовал доподлинно неизвестно. Но было понятно, что в любом случае, она бы долго не продержалась. Хэтфилд мог прекрасно видеть язык, язычок, нëбо. Остальная часть лица пострадала чуть меньше. Почти всё зубы были на месте, некоторые болтались на тонких мяснях ниточках. Нос разрывало, можно было видеть только костяную переносицу и чёрную дыру в скелете, сильно потрескавшуюся. Глаза красные, то ли грязи, то ли от слез, то ли от чего-то ещё. Они почти выплыли, вылезли из глазницы, словно ещё упадут на землю, как два шарика. Выражали ужас, страх, безысходности. Зрачки сузились до диаметра иголочки. Перед Джеймсом не человек, перед ним труп, остатки человека. Каждый раз, когда он кричал, из его глотать лилась кровь, как из фонтана, а зубы начинали болтаться, словно на ветру. Каждый раз, когда он кричал, его руки и ноги начинали биться в неистовой скорости, чем напоминает новорождённого младенца. Каждый раз, когда он кричит, Джеймс хочется закричать тоже. Закричать, засунуть пушку себе в рот и выстрелить в голову. На это невозможно смотреть, испытываешь целую палитру эмоций. Отвращение, омерзение, рвотные позывы сковывают твоё горло. Страх, ужас, ты не чувствуешь, что происходящее реально. Боишься оказаться на его месте. Ты цел и здоров, но ощущаешь его боль на себя. Будто тебе вскрыли ноги, грудь и шею. Помимо челюсти, рядом с его руками лежали оторванные ногти, а из палец вились нитки. Он вырвал их, чтоб заглушить ещё большую боль, но это не приходилось возможным. Джеймс сразу об этом догадался, наверное, он поступил бы также. Выплавшие глаща так и молили, что его убили. Этот взгляд пожирал Джеймса от макушки до ног, такой жалобный и напуганный. Перед ним будто дейсвительно сидел ребёнок, нуждающийся в помощи. Но Хэтфилд не мог помочь. Его обездвижило. Он не мог пристрелить его, убежать, крикнуть, расплакаться, говорить и дышать. Выпал из реальности. Внезапно, тошнота переборола оцепенение. Джеймс одной схватился за живот, а другой за рот. Колени согнулись, но Джеймс не упал. Из его рта струе полилась рвота, состоящая из тухлой каши, крепкого кофе, пресных макарон и много чего другого. Горячий поджелудочной сок, словно кислота, будто прожигал кожу. Рвота выходила больно, с криками, кряхтением, и не одна. По его щекам лились тёплые соленные слезы, смешивались вместе с ней. Она перекрыла всё дыхательные пути, вместе с соплями водопадом билась из носа прямо на землю. Либо он проблюется, либо умрёт в собственной рвоте. Когда он поднимал взгляд, чтобы отдышаться, то его накрывала новая волна отвращения при виде солдата. Так продолжалось около минут пить, пока Джеймс не вытер рот рукавом и не взялся за ружьё. Его разрывало на две часть. Одна говорила, не убивать, не опускаться до уровня других, будь выше, не верши судьбу чужого, на войне лежачих не бьют. А другая настаивала на убийстве, прикончить, чтоб не мучался, оказать услугу, в таком состоянии он всё равно долго не протянет. И непонятно было, кто из них двоих милосердие, а что жестокость. Что хорошо, а что плохо. Не было рядом Дэйва, ни Клиффа, ни старшего, никого. Никто не мог ему сказать, как сделать правильно. Это был самый трудный выбор, который он сам должен был определить. Убивать или нет. Ему было проще застрелиться самому, чем решиться. Бам! Не ведая того, Джеймс нажал на курок, но выстрелил в ногу. Это не убили солдата, а заставило мучаться ещё сильнее. Он снова издал свой пронзительный крик, который уже знатно бесил Хэтфилда. — Замолчи, — он снова выстрелил. И на это раз попал. Он хотел, чтобы это произошло. Он хотел, чтобы он умер. На момент всё замерло. Вся, та буря эмоций, бушевавшая в нём до этого, испарилась, будто её и не было. С лица Хэтфилда пропал страх, пропало омерзение. Вместо этого, там был только безразличный холод, нейтральное выражение лица. На лицо брызнула кровь. Липка, медленно стекающая вниз. Джеймс понял, что такое убийство. Но разве такое испытывают при таком ужаснои поступке? Он будто убил муху на стене, а не человека. Хэтфилд осозновал, насколько он одновременно жесток и милосерден. Неужели это убийство во благо? Это правильное убийство? Он сделал правильный выбор? Нет. Никто не может ответить на это, кроме Джеймса. Но он решил не грузить голову этим. Чужая кровь на лице уже застывала, поэтому он быстро вытер её рукавом. Джеймс никогда не был эмпатичным человек. Его заботило только состояние Дэйва. Война немного изменило его, заставило поволноваться за совершенно незнакомых людей. Но эмпатия проиграла в битве с безразличием. Раньше, наблюдая смерть, ему становилось неловко, страшно, но сейчас всё по-другому. У него будто не осталось чувств к чужим людям вообще. Он убил человека. И ничего. Ничего не поменялось. Война по-прежнему идёт, он по-прежнему на фронте, по-прежнему идёт за посылкой. Так ли тогда важна человеческая жизнь, как о ней говорят? Не смотря на то, что его мозг успешно игнорировал всё произошедшее, тело наотрез отказывалось. Тряска усилилась многократно. Ноги уже не могли нормально удерживать его вес. Джеймс кое-как доковылял до базы и взял посылку, а после отправилась обратно в окоп. От него жутко несло рвотой и кровью, что аж всё военные при виде него, закрывали нос или отворачивались. Так прошло первое убийство Джеймса Алана Хэтфилда. Вот, он снова не понимает где он и что происходит. Это не смерть, он до сих пор существует. Его мозг до сих пор функционирует. Он до сих пор думает, мыслит. Может считать даже. Его кожа чувствует что-то, ощущает. Жизнь после смерти. Последнее, что он помнил, как во время одной из выходок из окопа, в него что-то прилетело и оглушило. Было не трудно догадаться, что эта бомба. По ощущениям, Джеймс пострадал несильно. Его задела только ударная волна, но этотого хватило. Ноги, руки, челюсть на месте. Он честно не мог предположить, что там делали врачи. К нему должно осознание того, что он проснулся во время операции, что наркоз и не жо конца сработал. Ему придёться провести ещё пару часов в таком состоянии, прежде чем проснуться в мягкой белой постели или на жёсткой койке в палатке военных.