Я чувствую это внутри себя.

— ..Я всë ещё человек для тебя? — кукольные глаза смотрел прямо, не на него, на стену. Стыдно. Они не блестели, не светились, не отражали свет тусклой лампочки. Только она освящала большую больничную палату. Пустую палату. Здесь стоят только кровать, прикроватная тумбочка, капельница. У стены белый стеллаж, у окна стул. Невыносимая пустота. Не хватает мебели. Неуютно, не хочется здесь находиться от слова совсем. Ему лежать где-то месяц, месяц терпеть. Джеймс сторонится медперсонала. Боится всех, кто одет в белую больничную форму. Явной причины, по которой он это делал не было. В голову часто закрадываются бредовые мысли о том, что медсестры, врачи, поварихи, уборщицы и другие его ненавидят. Ненавидят лично его. Ненавидят работу с ним, приходить к нему каждый день, каждый день тратить силы на него. Им ведь это не нравится. Он им не нравится.   Его до безумия страшат белые длинные коридоры, однотипные комнаты, однотипная мебель. Это будто нереально, это как во сне. Во сне ты видишь всё, что въелось тебе в память. Не можешь додумать чего-то нового. Белые коридоры, как длинный путь в рай, но конца нет. То, что ты видешь перед смертью, перед глазами, когда делаешь последний выдох. А потом никогда не просыпаешься. Потом темно. Нет ничего, ни звука, ни слуха. Ни языка, ни вкуса, ни света, ни глаз, ни ощущений. Ни теплоты, ни холода, ни боли, ничего. Ты даже не поймёшь, что этого нет, тебя не будет тоже, но ты об этом не узнаешь.   Джеймс в своём роде уже мёртв. Ничего не чувствует, не ощущает. Жив он вроде бы, может что-то трогать, мурашки по его коже бегут. Он мёрзнет, потеет. Ему больно, когда запястья сжимают, больно, когда ставят капельницу, больно , когда в глаза слепят фонариком, проверя реакцию зрачков. Зубы кусают собственные губы, он неосознанно взял эту привычку. Чувствует вкус крови на языке, вкус мяса. Медленно откусываюь по маленькому кусочку, жуёт, проглатывает. На его нижний губе множества маленьких дырочек из которых медленно течёт кровь. — Я человек убил, ты понимаешь, я убил его. Я участвовал в убийстве, я совершил его, я убил, я убил.. — на его лице по-прежнему нет внятной эмоции. Оно вроде грустное, он сожалеет. Вроде на нём только безразличие. Холодное безразличие, — Я расстрелял его, помнишь? Помнишь, я тебе говорил? Да? Как я стрелял ты помнишь? — Джеймс поднимается, встаёт на четвереньки. Дрожащий голос и совершенно нейтральное лицо. Он ползёт к Дэйву, — Ты знаешь как это? Как убить человека? Ты знаешь?   Дэйв всë это время молчит. Его лицо не исказилось в гримасе ужаса или не стало печальным. Глаза широко открыты. Его руки сжали простыню, готовые рвать её. Это ни в каком случае его не спасёт. Это не даёт даже надежды на то, чтобы себя обезопасить. Он не знает, что ему делать. Оттолкнуть его, просто уйти, просто, ждать пока он договорит. Никогда не сталкивался с этим. Лоб весь мокрый от пота, ему жарко. Очень жарко. Пальто он снять не может. Оцепенел, вот парализован словно. Перед ним сейчас маньяк, неминуемая гибель. Дэйв быстро переводит взгляд с его губ, потом на глаза, на простынь и обратно. Одеяло лежит на полу, а на нём подушка. Губы не жует, страшно теперь. Страшно теперь съесть. — Ладно тебе, кто на войне не убивал, — Дэйв говорит это с придыханием. Он прав. Но убийства вещь не обыденная. Всегда выступал против этого, против бесмысленного кровопролития. На войне все убивают, но никто в этом признаваться не хочет. Все знают, все делали, никто не говорил. А когда в лицо  проговаривают, неловко, стыдно становится, когда в лицо говорят об убийстве. Неправильно всë это. И молчать тоже не хорошо, — Ты не хуже того, кого убил. Ты не лучше, ты такой же. — Это не то, чего я хотел, — он утыкается носом в Дэйва, в место чуть ниже ухо. Он широко открыл рот, оставил кровый след губами на его щеке. Дэйв чувствует на себе сначала что-то шершавое, постепенно перерастающие в липкое и мокрое. Чувствует зубы, их уголки, которые аккуратно кожи касаются. Противный слюнявый язык и противное тёплое дыхание. Джеймс облизывает его ласково, а потом медленно закрывает рот, — Мне хотелось увидеть тебя, быть с тобою. А сейчас, сейчас не знаю зачем я здесь. Зачем я здесь и почему, — его голос дрожит, одновременно выражает и страх с ужасом, тревогу. Одновременно шепчет, опасливо, с большими паузами, — Мне хотелось жить. А сейчас, сейчас не знаю зачем мне жить. Зачем мне жить, если я не могу быть с тобой.   Дэйв не знал тем более. Поднимая руку к щеке, желая вытереть засохшую кровь, начинает тщательно отковыривать её. Джеймс берёт его за запястье и останавливает. Крепко сжимает, прямо до костей, медленно отводит руку от лица. Нет, на его лице по-прежнему нет никакой эмоции, но теперь это выглядит как скрытая ярость. — Больше не любишь меня? Не любишь? — зрачки, как две маленькие точки, смотрят в чужие глаза. Они неестественные, их будто нарисовали. Рука Джеймса перемещается на правую щеку Дэйва. Гладит его голову, волосы, чешет за ухом,  — Я люблю тебя. Любил всегда. И ты любил. И я буду любить, — тот кивнул. Голова опущена вниз, лишь иногда дёргается за направлением руки. Он не желает смотреть на Джеймса. Мастейна берут за подбородок. Некоторое время ничего не происходит. Оба знают, что делать нужно, но не делают. Просто сидят. Джеймс хоть и инициатор данного действия, продолжить стесняется. Кусает зубами нижнюю губу Дэйва, тянет на себя, пока они не соприкоснутся. Тот просто открывает рот, никак не оказывает сопротивление. Привкус крови во рту заставляет чувствовать омерзение, тошноту. Сделать что-то - не в его силах.   Джеймс закрывает глаза в предвкушении. Безумно легко ему далось это действие. Столько времени желанные губы оказываются не такими мягкими, не такими пухлыми. Не такими тёплыми, не такими вкусными. Но ему всё равно нравится. Со стороны это выглядит так, будто Джеймс просто запихивает язык в чужой рот, на поцелуй похоже лишь отчасти. Он задыхается, прижимает к себе его всё крепче, всё ближе, но куда уже. По их подбородкам текут струйки слюн и крови. Хэтфилд то и дело, отрывается от него, набирая больше воздуха в легкие. Из его глотки вырываются редкие стоны, вздохи. Как бы со стороны это тошно не выглядело, ему очень нравится. Ожидалось, что первый поцелуй пройдёт романтично, но какой это смысл имело, если для Дэйва он не первый. — Я люблю тебя, помнишь? Я люблю, люблю тебя, ты понимаешь, же да? Да? — впервые за долгое время его глаза, да и лицо тоже, приобрели хоть какую-то эмоцию. Глаза сузились, уголки губ опустились вниз. Он поник, — Понимаешь? Почему ты не осозна-осознаешь? — Джеймс сорвался на крик, на короткий и протяжный визг. Ему потребовалось не мало труда, чтобы сказать последнее слово. Трудно приспособиться ещё к такому. — Люблю. Люблю, Джеймс, — Дэйв вытер рукам свой подбородок. Весь их этот разговор, как один большой долгий кошмар. Очень реальный кошмар, — Но, почему ты себя так ведешь? — Дэйв косвенно предполагал, что война оставила на нём, на Джеймсе, не сгладимый отпечаток. Ему будет трудно от неё отойти, но Дэйв обязан ему помочь. Нанять психологиа, психотерапевта даже. Помогать самостоятельно или ждать пока это пройдёт - гиблое дело. — Потому, что у меня теперь нет ничего! — Джеймс завизжал и спрыгнул с кровати. Кости вялые и слабые, но он стоял, держался. Его жалкое бедное лицо в один момент стало полным ненависти, — Я-я! Я прошёл ради тебя всё это, потому, что я люблю тебя! — он визжал, срывался на крик. Тыкал в свою грудь пальцем. После схватил его за воротник и поднял, — Я люблю тебя! А ты, ты женился на какой-то шлюхе! ТЫ СУКА! — голос сорвался. Осталось слышно только кряхтение, жалкие и тихие хныки Джеймса. Руки трясутся, сжимая чужую рубашку. На покусанные губы медленно скатываются солёные слезы, они щипят, заставляют немного поморщиться. В один момент Джеймс широко открывает рот и пытается закричать. Крика нет, только шипение, кашель. Его глаза закатываются, голова поднимается вверх. Дэйв сидит спокойно на своём месте, даже не сдвинулся. Он аккуратно берёт Джеймса за руки, но тот не даёт их убрать.   Следующей минуте Джеймс надвис на Дэйвом. Он душит его, беспощадно. Сам дёргается в истерике, кричит сорвавшимся голосом. Руки слишком слабые, чтоб прикончить. В конце концов, ослабевшая тушка падает на тело Дэйва, остовляя на шее второго красный след от рук. — Ты не понимаешь, совсем не понимаешь! — вопит он. Нет сил даже на плач, поэтому слезы беззвучно скатываются по его щекам, — Хочешь знать, как я тебя люблю? Хочешь? Скажи мне, скажи что-нибудь.. — Джеймс, — не взирая на своё спокойствие, Дэйв сейчас напуган не меньше, а то и больше. С его другом происходит такое. С его любимым человеком, — Тебе нужно лечь, — Джеймс не слушается. Продолжает вопить, крепко держится за плечи возлюбленного. Это выбешивает, — Сядь! СЯДЬ! — он на секунду застывает от собственного крика. Никогда не кричал на него, никогда не кричал с такой ненавистью. Тот медленно сползает с него, садится на кровать. — Хочешь? — ему ещё трудно прийти в себя, ещё не в адеквате. Не понимает насколько его поступки рушат их отношения. А Дэйв понимает, но принимает. Джеймсу сейчас нужно его внимание как никогда, внимание, которое он не удосужился уделить ему ранее. Дэйв кивает. Знак согласия. Теперь уже всё равно, что он сделает и как. Закинув руку на плечо Дэйва, прижался к нему, — Каждый день о тебе думал там. Каждый Божий день. Самое желанное, ты, это ты. Меня пробирало от одной мысли о тебе. Знаешь? Знаешь какого это? — он нервно сглатывает. Ведёт себя в разы спокойнее, чем несколько минут назад. Его вторая рука соскальзывает на колено Дэйва, двигает его к себе. Джеймс садиться на правую ногу Дэйва, — Представляешь, как меня возбуждают мысли о тебе? Ты, только ты, единственное о чем я думаю. Мне нравится, нравится деградировать до такого, — треться пахом, имитирует секс, наверное. Стыда уже и след простыл. Джеймс изменился, возможно измененился, не в лучшую сторону, — Нравится тебя представлять голым, представлять твой рот у моего члена, — голос Джеймса тихий, но он пронзает и пугает до глубин души. Дэйв столкнет его к себя, как только всë зайдёт слишком далеко. Даже если это произойдёт, никто не заметит. Медработники не пришли на их крики, крики не тихие, разве они услышат это, — Каждый Божий день молился о сексе с тобой, каждый, каждый, — Джеймс тихо хныкает ему в плечо. Мягко говоря, Дэйв был в шоке. Раньше о сексе и рече не было, будто это явление из ряда вон. Они даже не шутили на это тему. Оба мечтали о платонических отношениях, по-крайней мере так думал Мастейн. Сейчас всё по-другому. Хэтфилд открыто говорит о том, что хотел и хочет с ним соития, — Сделай что-нибудь, мне будет достаточно твоей руки, — вопиющее поведение. Мастейн некоторое время просто молча сидел, пялил куда-то в точку. Переваривал весь сегодняшний день. Джеймс поменялся в настроение столько раз, сколько не сосчитать. Это очень пугало. Глаза широко открыты, зрачки маленькие, руки приподняты. Пытаясь найти тот момент, в котором всё пошло по накатанной, Дэйв понял. Война — не поменяла Джеймса, она дала ему раскрыться, раскрепоститься. В его памяти начали постепенно проявляться все странные поступки Хэтфилда, нередкое странное поведение. Дэйв считал, что это просто особенности, привязанность такая, считал милым даже. Изменились представления об этом мгновенно. Было понятно, что Джеймс не просто странный, а скорее больной. Нездоровая ревность, преследования, скрытое сексуальное влечение. Действительно повергло в ужас. Трудно даже пальцами пошевелить. Его не то, что нельзя было отправлять на войну, его нужно было лечить. Осознание своих ошибок ещё больше вгоняет в безысходность. А получиться ли вообще помочь в этой ситуации? Точно ли Дэйв полюбил настоящего Джеймса, а не его хорошую сторону. — Ответь, сделай что-нибудь, пожалуйста, мне нужно, нужно, — из размышлений Дэйва вывел жалобный стон возлюбленного. На лице никаких эмоций. Полное оцепенение. Медленно тянется к чужим штанам пальцами, плавно запускает под ткань трусов, — Да, пожалуйста, пожалуйста, — ощущение, что Джеймс хочет этого не по своей воле. Будто какое-то желание внутри, не его желание, заставляет это делать, заставляет хотеть. Пальцы спускаться всë ниже и ниже. Дэйв с омерзением и пренебрежением трогает его, пока тот прыгает от счастья. Беря руками его за запястье, Джеймс вталкивает всю его руку себе глубже в трусы. Она приятная, немного холодная, но быстро становится тёплой. Мягкая, хочешь тереться об неё, как об подушку. Хэтфилд продолжает имитировать некое подобие соития, хоть и с большим трудом. А его партнёр просто повинуется. Это неправильно. Нужно ведь что-то сделать, Дэйву не хочется этого, хочется, чтоб Джеймс снова был прежним. Может, это и не его истиная личность, но она хотя бы нормальная, нормальная для Мастейна. — Почему ты такой? Ты всегда, всегда был таким? — Джеймс некоторое время игнорирует вопрос из-за своей эрекции, но потом на секунду отвлекается. — Всегда, понимаешь, всегда. Я знал, что тебе понравится, — его стоны вырываются почти после каждого слова. Он никогда в жизни не испытывал такого оргазма, а это всего-то рука. Ещё долгое время держится за предплечья Дэйва, пока в конечном итоге не отпускает и не падает на кровать. Ладонь Мастейна на удивление несильно запачкана, только кончики пальцев в малафье. Липкая такая, противная, — Слижи, — Джеймс широко улыбается, неестественно. Впрямь как куколка имитирует, подстраивается под человеские стандарты. Может, он и шутит, но не исключает того факта, что действительно хочет. Дэйв вытирает руку об кровать, берёт портфель и молча уходит из палаты. Неделю назад, их первая встреча казалась странной, но теперь, всё меркнет по сравнению с этой. Дэйв придёт завтра, обязательно. Но вот что будет, никто знать не может.