Глава 2

Плач и стоны над омскою улицей, там где тянутся рядами убогие домишки обывателей, мелких торговцев, вчерашних крестьян… Что это? Привычное дело. Судебные приставы явились описывать имущество недоимщиков, должников перед ростовщиками, прочих несчастных, так или иначе задолжавших государству… Таких случалось всегда немало. А уж в нынешние годы, когда от недавних пожаров были уничтожены во множестве и жилые дома, и различные предприятия, и какие-то накопленные на складах товары — и вовсе… Когда едва ли не треть города сгинула в огне, сложно говорить о возможности какого бы то ни было процветания, не так ли? Выжившим едва ли удавалось сводить концы с концами, чтобы не помереть с голоду, однако же ростовщики и прочие недоимщики, невзирая ни на какие обстоятельства, требовали свое, отказывая в отсрочках. Своими приказами пытался каким-то образом это исправить весьма гуманный по своим взглядам начальник нашей Омской области, генерал Сент-Лоран. Однако на деле его указания о различных поблажках по отношению к пострадавшим от пожаров и прочих стихий едва ли выполнялись — и как и многое в нашем городе, только за определенную мзду исполнителю. Вот оттого и стояли едва ли не постоянные крики и плачи над городом — когда в счет своих реальных или мнимых долгов отбиралось у обывателя все, до последней курицы или кухонного горшка, чем обрекались целые семьи на голодную смерть… Немногие сочувствующие из числа нашей чиновничьей братии, смотрели на такие поборы с осуждением, однако не вмешиваясь… Как же это свойственно человеческой натуре! — могу теперь, с высоты прожитых лет, воскликнуть я в ответ на это, вспоминая в качестве примера хотя бы даже и описанный выше случай с трактирщиком, за которого, обираемого любым наглым юнцом, годами не решался вступиться ни один из посетителей. Но не таков был наш Семенов — как в том успели убедиться в нашем городе многие… С первых же дней своего пребывания в городе, и вступления в должность в канцелярии Омского областного совета, взял он себе за правило едва ли не ежедневно прохаживаться по самым захолустным улочкам, подобно горному орлу высматривая очередную «добычу» и пикируя на нее со всей страстью. Чаще всего сопровождал его в этих прогулках Иван Сумин, невысокого ранга молодой чиновник той же канцелярии, горячо сочувствовавший декабристскому движению, и пришедший в полный восторг от возможности соприкоснуться с ними, в лице прибывшего к нам Семенова. В своих целенаправленных прогулках представляли они собой довольно любопытное зрелище. Никак не желавший носить форменных мундиров и шинелей Семенов, облаченный зимою в свой овчинный тулуп и глубоко надвинутый картуз с большим козырьком, подходящий скорее какому-нибудь мелковатому торговцу, чем столичному, пусть и ссыльному, но все же дворянину… И в нескольких шагах от него — следовал Сумин, в щеголеватой широкополой шинели с поднятым меховым воротником и всеми знаками и регалиями своих, пусть и невысоких, чинов. Поиски их едва ли не ежедневно увенчивались успехом. Зорким взглядом обнаружив в отдалении группу солдат или казаков, которые покраснев от натуги, волокли из очередной избенки ветхие сундуки, мешки с припасами и прочую рухлядь, Семенов немедленно приближался. Выискивал среди всеобщего шума и хлопотания фигуру пристава, или еще какого начальника, руководящего этим разорением, и приступал к делу. — …если человек уполномочен быть судьею, то естественный закон предписывает, ему судить беспристрастно. Ибо в противном случае споры между людьми могут быть разрешены лишь войной. Поэтому тот, кто пристрастен в роли судьи, делает все, чтобы отклонить людей от уважения к закону, и, следовательно, является причиной войны… Примерно такими словами, вольно трактуя тезисы одного из своих любимейших философов, Томаса Гоббса, Семенов начинал обрабатывать такого разорителя, только что пребывавшего в полной уверенности своей правоты и безнаказанности. Несмотря на отсутствие в его облачении каких бы то ни было статусов и регалий, слова его, чрезвычайно уверенные и безаппеляционные, и выразительная внешность, однозначно выдававшая человека знатного и влиятельного, производили, как правило достаточное впечатление на привыкших исключительно к безответным действиям приставов. — Не могу знать. Так положено. Не мешать процессу! — часто было единственными словами, что они могли противопоставить рассуждениям Семенова. Будучи в отличие от них изрядным знатоком как российского, так и местного законодательства, Семенов в ответ на это приводил им некие нормы и указы, специально выбранные им из числа наиболее гуманных правовых актов, какие только ему удавалось выискать. Из чего неизменно выходило, что претензии к еще минуту назад разоряемому торговцу или обывателю столь ничтожны, а предписываемые послабления столь однозначны, что приставу следует немедленно покинуть сей двор, дабы… Дабы… А вот тут уже, наконец, вступал в действие и стоявший по сию пору чуть поодаль Сумин: — Сие служит разжиганием конфликтов и причиной войн! — нарочито угрожающим тоном повторял он заученные вслед за Семеновым слова цитат из европейских философов… — Так кого нам винить в военных бедствиях и гражданских беспорядках? Его? — жестко кивал он в сторону оторопевшего пристава, и резкими движениями записывая что-то на листах из вечно сопровождавшей его черной папки с неразборчивыми надписями. Очевидно, в настоящем суде, где столкнулись бы с обеих сторон знатоки правосудия, подобный спектакль и не возымел бы никакого воздействия. Однако здесь, посреди улицы, в отношении урядника или пристава, в полной мере осознающего собственное «рыльце в пушку», это срабатывало безотказно. Смущенный и обеспокоенный обвинениями едва ли не в государственной измене, он давал своим подчиненным команду «Отставить!» и часто погрозив кулаком в адрес еще не поверившего в свое избавление обывателя, отправлялся прочь. Семенов и Сумин же, не дожидаясь благодарных слов, столь же молниеносно и неожиданно как появились, исчезали с места недавней битвы, оставив обывателей затаскивать обратно в свои хижины едва не расхищенное добро и обсуждать, крестясь и охая, что же это за народные избавители от бедствий и тягот появились в городе… В силу не весьма значительного количества населения Омска, инкогнито Семенова, конечно же, вскоре было раскрыто. Не принимая никаких подношений и материальных выражений благодарности, он лишь иногда соглашался заглянуть к спасенным в качестве почетного гостя на ужин. А однажды, в некотором смущении, сообщил нам, кружку из нескольких заинтересованных в его затеях сослуживцев, что был приглашен в качестве крестного отца, в одну из спасенных им таким образом семей. Впоследствии «породнился» он таким образом не менее чем с десятком городских семейств самого различного ранга, от фабричных рабочих до казаков. В скором времени дошли сведения о похождениях Семенова с товарищами, в первую очередь с Суминым, и до областного начальства… И если Капцевич на первых порах почти не придал этому значения, едва только поморщившись со словами: «Что это еще за самоуправство от ссыльно-каторжного…», то Де-Сент-Лоран воспринял подобные новости едва ли не с восторгом, принял Семенова в своем кабинете для долгого разговора, и казалось, готов его назначить на любую значимую должность в городе, чтобы продемонстрировать свое расположение борцу с неизбывными омскими реалиями… Однако этому помешал статус Семенова как все же почти заключенного, прибывшего в Омск для отбытия наказания, потому областной начальник отпустил его всего лишь с обещаниями всяческой поддержки и расположения в сих деяниях. Впрочем, такими походами по городу в поисках несправедливостей Семенов не ограничивался. Найдя в нашем лице благодарных слушателей, он всячески стремился привить хотя бы какой-то незначительной части здешних городских служащих, высокие понятия о порядочности в деле служения отечеству. — «Репутации искренних люди лишаются в том случае, когда делают или говорят вещи, доказывающие отсутствие у них самих той веры, которой они требуют от других», — утверждал он, настаивая на том, чтобы мы — те, кто решил следовать его путем, мечтая о усовершенствовании жизни в нашем городе — никогда и ни при каких обстоятельствах не принимали от просителей не предусмотренных законом подношений. Ни от богатого ни от бедного, невзирая на всеобщие традиции мздоимства, полностью пронизывавшие все этажи городского управления. И нужно было только видеть изумление купцов и обывателей, получавших ответы на свои челобитные без привычных подношений! Среди сослуживцев такая позиция в какой-то момент сделала нас едва ли не изгоями: в ней увидели посягательство на вечный порядок, нарушение общественного спокойствия… хотя, казалось бы, в наших поступках не было ничего, помимо соблюдения существующего закона… — «И как в отношении других вещей, так и в отношении людей определяет цену не продавец, а покупатель. Пусть люди ценят самих себя как угодно высоко, их истинная цена не выше той, в которую их оценивают другие», — в ответ на это дарил нам очередную мудрую цитату Степан Семенов. — Отказываясь от того, чтобы вас оценивали как товар на рынке, в монетах и ассигнациях, вы обретаете совершенно иную, подлинно достойную цену — по уровню его человеческого достоинства.