Глава 213

"Взаимоотношения между матерью и дочерью — это сложный узор из нитей любви и недопонимания. Порой, чтобы распутать его, необходимо взглянуть на каждую нить с разных сторон."

      — Почему все так обернулось? Почему? — Кушина судорожно соображала о случившемся несколько часов назад. Учиха Мадара — человек, который являлся эталоном воина для многих в мире ниндзя, предал их, обманом заманив в ловушку. Конечно, её посещали дурные мысли на его счет, однако ей хотелось верить, что все пройдет гладко. Для неё, человека, который долгое время был рядом с Минато — лидером деревни Скрытого Листа, решение каге казалось очевидным.       — Они проведут разведку, а затем, в случае подтверждения информации, нанесут масштабный удар по стране Дождя. Да, была некая вероятность того, что они попытаются провести переговоры, но шансы на это были чрезвычайно малы. Каге — тоже люди. Они имеют свои чувства и эмоции.       Наблюдая за их переговорами в зале совещаний, Узумаки поняла простую истину: каждый лидер Скрытой деревни находился в ярости. Да, они тщательно скрывали это за лицемерными масками, однако взгляд со стороны позволял увидеть намного больше. Хотя было ли это удивительно?       Камень потерял двух своих джинчурики — каждый из них был достаточно опытный, чтобы сражаться с шиноби S-ранга. Песок лишь чудом смог сохранить своего казекаге, но однохвостого они не смогли спасти. Райкаге потерял своего брата — его ярость была видна невооруженным взглядом, а Туман… Теруми Мей умела притворяться, однако по состоянию Амеюри Ринго Кушина смогла сделать определенные выводы — страна Воды тоже сильно пострадала. А что до страны Огня и Конохи… Кушина неплохо знала Цунаде, так что догадалась, что её действия продиктованы страхом за жизнь Айки.       — Извините, вам сюда нельзя. — за пределами камеры послышались голоса. Через пару мгновений послышался глухой стук. Казалось, что два мешка с картошкой упали на пол. Узумаки печально улыбнулась, предполагая, кто именно решил посетить её.       Пару мгновений ничего не происходило, а затем железная дверь с громким скрежетом отворилась. В помещение вошла девушка с алыми волосами. Она осторожно закрыла за собой дверь, после чего сосредоточила свой взгляд на заключенной.       — Не думала, что моя дочка сможет стать Богиней… Наверное, такова была твоя судьба. — сорвалось с губ Кушины. Она выдавила из себя печальную улыбку. Мысли о грядущем не позволяли ей искренне порадоваться за дочку.       — Не смей называть меня так. — голос Айки был холодным и жестким, а блеснувшая ярость в алых глазах даже удивила Узумаки. — Я ничего не сделала для этого мира, поэтому и не имею права называть себя Богиней. — объяснила свою точку зрения Намикадзе.       — Ты уже сделала намного больше, чем все остальные Боги… — проговорила про себя Кушина, но вслух не решилась озвучить эту мысль. — Как там Минато? Хорошо себя чувствует? — она сменила тему, понимая, что текущая была совсем неприятна для дочери.       — А тебе-то что? Ты бросила и его, и меня, предала Коноху и стала частью Акацуки. — проницательный взгляд алых глаз впился в заключенную. Слова Айки резали саму душу Кушины. Узумаки опустила голову и пару раз кивнула головой.       — Да, все именно так. Я совершила много нехороших вещей, нарушила кучу законов, поэтому я и здесь. Я готова понести наказание за все. — без лишних колебаний Узумаки согласилась со всеми обвинениями в свой адрес.       — Ммм… Может, ты перестанешь играть? — Айка сделала шаг, оказавшись в непосредственной близости от своей мамы. Она подняла её голову за подбородок, заставив женщину посмотреть в свои глаза.       — Я не понимаю, о чем ты… — Кушина не переставала печально улыбаться. Лишь на мгновение в её фиолетовых глазах промелькнуло удивление, однако женщина быстро взяла себя в руки.       — Я стала Богиней — бессмертным существом, которое обязано следить за порядком в нашем мире, и знаешь, что я почувствовала в первую секунду своего перерождения, а? — Айка смотрела на свою мать с яростью, но в глубине её зрачков отчетливо была видна печаль и тоска… — Я почувствовала отвращение и отторжение! — заявила решительным тоном Намикадзе. — Этот мир пропитан силой Проклятых. Боги не спускаются со своего пьедестала не из-за своего тщеславия, а потому что банально не могут. Вся реальность пропитана этой Проклятой силой… Она подавляет нас и расщепляет наши души… — новоиспеченная Богиня отпустила собеседницу, сделав несколько шагов обратно к стене.       — Думаю, это не имеет значения… — с грустью выдавила Кушина. — Мир, построенный на основе подчинения жизней людей — это неправильный мир. Само понятие свободы воли, которое вложено в нас, в людей, противоречит такому порядку. — высказала свою точку зрения Узумаки.       — Я не спорю, эта система далеко не идеальна, однако сейчас речь идет не об этом. — Айка сделала театральную паузу, поняв, что они отошли от изначальной темы разговора. — Мы говорим о тебе и твоих проступках. Я не вижу в них никакой логической связи. Когда ты стала членом Акацуки? — в голове Намикадзе не укладывались многие вещи, потому что она не видела связующих звеньев в цепочке.       — Это произошло достаточно давно… — тяжело выдохнув, Кушина замолчала на несколько секунд. — Если не ошибаюсь, на твой пятый день рождения ко мне пришел один из членов Акацуки и сделал заманчивое предложение. Он предложил стать частью их организации, чтобы попытаться изменить мир… — Узумаки замолчала, прикрыв глаза. Она погрузилась в те воспоминания, в тот день, когда к ней пришла Кролик, раскрыла свою личность и поведала правду… Её слова звучали, как зов о помощи, и Кушина просто не могла ей отказать.       — Я знаю, что вы готовитесь воскресить Десятихвостого и использовать его в своих интересах, однако это существо не поддается контролю простых смертных. Даже Риннеган не гарантирует вам полное его подчинение. Стоит вам расслабиться даже на пару минут, и Десятихвостый уничтожит целую страну, — подчеркнула важные сведения Намикадзе, её голос пронзительно звучал в тишине, словно предостережение, искаженное гневом и тревогой.       Все её переживания, вся история, вся жертва, которую она несёт на своих плечах, перетекали в эти слова. Этот момент был более чем просто предупреждением — это была истина, весомая и неумолимая, как сама бездна. В то время как Намикадзе стояла перед матерью, непреклонная в своем решении, внутри вспыхнула невыносимая боль — воспоминания о том, как это создание когда-то поглотило жизнь Курамы, а его душа сгорала, оставляя лишь пепел.       Это было намного хуже смерти — девять душ, девять независимых созданий объединяются в одно — нестабильное, неуправляемое. Десятихвостый был неконтролируем, потому что у него не было сформированной личности — это была нестабильная тварь, жаждущая разрушения и поглощения. Каждый раз, вспоминая эти чувства и эмоции, что пережил Курама, Айка невольно прикрывала глаза, из которых начинали течь слезы.       Текущий случай не стал исключением. Намикадзе отвернулась, скрыв свое лицо от матери локонами алых волос, и осторожно вытерла влагу, начавшую скапливаться под глазами.       — Как же сильно она изменилась… — Кушина смотрела на Айку со смешанными чувствами. Её сердце пропустило удар. Всего несколько лет назад она видела маленькую дочку, которая бегала на тренировочный полигон, желая стать сильнее и обойти одного человека. Её искренние стремления, желание стать сильнее — это было чрезвычайно заразительно, поэтому к ней и тянулись окружающие. Она была маленьким Солнцем, которое светило ярче кого-либо.       Однако взрослая жизнь разбила её… Все началось с ухода Наруто, а закончилось тем ужасным случаем, когда произошел акт насилия. Жестокий мир превратил маленькое Солнце в тлеющую звезду, которая перестала наслаждаться жизнью. Наверное, именно это была одна из причин, по которой Кушина решилась покинуть Коноху. Она просто не могла смотреть на сломленную душу своей дочери.       — Знаешь, если есть хоть малейший шанс изменить неправильный мир, то я готова рискнуть, — произнесла Узумаки, её голос стал более нежным, словно ветер, касающийся улетевшего лепестка. Улыбка начала расползаться по её лицу, напоминанием о беззаботных временах, когда…        — Хех... — Айка издала неоднозначный звук, но её холодный и бесстрастный взгляд остудил улыбку Кушины, как зимний ветер. Слова быстро заполнили комнату тяжестью, как камень, упавший на самое дно водоёма. — Я знаю, что ты сделала, и это ужасно. Украсть ДНК своего любимого человека из лаборатории и обратиться за помощью к этому ублюдку Орочимару — всё ради того, чтобы у тебя был ребенок от другого человека... — новоиспеченная Богиня замолчала. Она сжала кулаки. Когти неприятно впились в ладони. На пол упало несколько капель тягучей алой жидкости.       После этой откровенности в комнате воцарилась напряженная тишина, цепляющая каждый нерв и каждую мысль. Кушина несколько раз открывала рот, желая что-то сказать, но это что-то внутри неё не позволяло говорить, как будто чья-то рука сжимала её горло.       — Вот оно что… — все-таки выдавила из себя Кушина, опустив голову. — Я ни о чем не жалею. Мой поступок неправильный и мерзкий, однако я сделала то, чего так хотела, поэтому я не буду испытывать мук совести на сей счет. — решительно высказалась Узумаки, в глазах которой пылало пламя.       — Ты ведь никогда не любила Минато? — с губ Айки слетел жестокий вопрос. Воспоминания, полученные от Курамы, словно тёмные шторы, приоткрыли ей шокирующую правду. Это не просто было знанием — это было мучительным откровением, которое принесло ей немало страданий. Изолированные судьбы, все эти жизни, которые положили свои жизни на алтарь её существования, теперь шумели в её сознании, создавая какофонию боли и разочарования. Боль, находившаяся в глубинах её души, раскололась на куски, когда загадочная печать, закрывавшая память Девятихвостого, была уничтожена, и вся истинная картина казалась невыносимо ясной. — Ты просто использовала его, чтобы добиться желаемого — вот и все. — Айка констатировала факты, исходя из воспоминаний Курамы, который находился в те времена в теле её матери.       Кушина, словно под тяжестью этих слов, попыталась найти свои мысли в водовороте эмоций и, наконец, тяжело выдохнула, словно все дыхание было вытянуто из неё. — Всё так и есть… — её голос дрожал, как струна, натянутая до предела. Она уже знала, что отрицать правду было бессмысленно, поэтому на её губах появилась печальная усмешка, напоминающая о старых ранах. — Минато воспользовался моментом моей слабости, умело расположил к себе и затащил в постель. Лишь на утро, когда ураган чувств потери утих, я осознала, что произошло… — Узумаки планировала продолжить, однако Айка перебила её.       — Не нужно рассказывать все это мне — я знаю, что, зачем и почему… — голос Айки звучал как глухой удар молота. В её глазах сверкали искры боли и предательства, как яркие звёзды, которые не могли затмить тьму вокруг. — Но вовсе не из-за этого я не осуждаю тебя. Просто, будь я на твоем месте, вероятнее всего, поступила бы также. — Это признание тут же стало настоящим ударом для Кушины, её лицо вытянулось от изумления, как будто она столкнулась с ожившим кошмаром.       Айка долго переваривала полученные знания и, к своему удивлению, поймала себя на мысли, что поступила бы также, как и мама. Это осознание пришло в тот момент, когда она взглянула иначе, абстрагировалась от своих чувств и эмоций, поставив себя на место Кушины.       У неё был некоторый опыт в случившемся. Её изнасиловали, отняли честь и заставили упасть в грязь лицом. Что она хотела сделать с этими людьми? Уничтожить, разорвать на кусочки, отправить на самые страшные пытки. Эта ненависть бурлила, отравляя её чувства, оставляя лишь токсичные следы.       В целом, ситуация, в которой оказалась Кушина, была похожей. Исключением являлось лишь то, что преступник был один и использовал не физическую силу, а нестабильность, хрупкость человеческой души. Однако это ни в коем случае не оправдывало его поступки — невидимые шрамы и по сей день двигали Кушину вперед, по неправильному пути.       — Но моя ненависть к вам обоим никуда не пропала. Вы друг друга стоите. Пользуетесь друг другом, как хотите, а если бы вы просто построили здоровые отношения, то ничего бы не случилось. — Айка решила сразу прояснить свое отношение к родителям, как только заметила в глазах Кушины проблеск надежды.       — Ммм… Скажи-ка мне, а когда последний раз ты разговаривала со своим мужем? — Узумаки вовсе не оскорбилась этими словами. В её глазах появился блеск, а на устах повисла хитрая улыбка.       — Это… Это вообще тут не при чем! — с возмущением воскликнула Айка, но даже её резкое слово не смогло скрыть лёгкость, вдыхавшую в них обеих надежду на исцеление. Она отвела взгляд в сторону, поджав подрагивающие от осознания губы.       — Почему ты все еще не рассказала Такаши о своем перерождении? Боишься, что он тебя разлюбит? Возненавидит? Оттолкнет? — Узумаки говорила медленно, давя на самую страшную рану в жизни своей дочери. — Не стоит учить других тому, в чем не разбираешься. Ты боишься сделать шаг, хотя знаешь, что это необходимо. В отношениях всегда есть идеал, к которому вы стремитесь, однако идеальных отношений не бывает. — спокойно объяснила Кушина, с печалью глядя на свою дочь.       В камере повисла неловкая тишина. Мать и дочь пытались осознать свои чувства. Они выслушали точки зрения друг друга и примерно начали понимать, что сподвигло их на те или иные действия.       — Ладно, я освобожу тебя. — наконец-то Айка заговорила, выйдя из урагана переживаний. Она приняла точку зрения Кушины, пусть и не могла полностью согласиться с ней. Намикадзе достала из кармана стопку ключей и начала подходить к матери.       — Нет! — крикнула Узумаки, и этот резкий звук, словно раздавленный хрустальный сосуд, разорвал тишину. Айка мгновенно замерла на месте, замерзшая от страха, который обрушился на неё вместе с интонацией матери. В глазах Кушины читался явный ужас, они были полны безысходности, как темное небо перед бурей. — Мне нельзя покидать это место, ведь иначе все может закончиться ужасно! Дай мне знать — мою казнь уже назначили? Когда она пройдет? — эти несвязные вопросы отдались ударом в сознании Айки.       — Каге не пришли к решению на твой счет. Бабушка Цунаде отстаивала тебя до самого конца, поэтому они отложили это обсуждение. Вероятнее всего, они вынесут его после совместной операции по уничтожению Акацуки. — взяв себя в руки, Намикадзе все же ответила на поставленные вопросы.       — Что? Только после? Это очень плохо… Это отвратительно! — воскликнула она, её голос заполнился отчаянием, как молчаливая волна, наваливающаяся на берег и смывающая все на своем пути.       — Мама, объясни, что происходит? — Айка потеряла нить разговора. Конечно, она знала, что Рагнарёк наступит уже скоро — скорее всего, это событие произойдет именно во время битвы между Акацуки и силами альянса, однако это был вовсе не повод так жаждать смерти.       — Айка, я знаю, что мои слова прозвучат дико, однако… убей меня! Просто сделай это и все! — вопль отчаяния разошелся и закончился звонкой пощечиной. Глаза Узумаки округлились, а сама она тяжело задышала. На её щеке отпечаталась ладонь дочери. Намикадзе не могла смотреть за тем, как паникует Кушина, поэтому привела её в чувства самым действенным способом.       — Пока я нахожусь здесь, никто не посмеет тебя тронуть. — объявила Айка с металлическими нотками в голосе. Её алые глаза зловеще блеснули во тьме камеры.       — А? — слезы, выступившие на глаза Кушины, перестали течь. Она подняла уже более осознанный взгляд на своего ребенка. — Боги — это не самые сильные существа среди бессмертных. Ты не… — Айка прикрыла рот матери рукой, посмотрев в её глаза с капелькой раздражения.       — Это не имеет значения. Ты — моя мама, а это значит, что я буду сражаться за тебя. — объявила Намикадзе, хвосты которой задвигались от ярости, что вскипала внутри её сердца. — Как она может перестать бороться за свою жизнь? Что такого она узнала, что моя мама готова опустить руки? — эти мысли проносились в голове Айки на удивительной скорости.       — Я знаю, но это ничего не изменит. — губы Кушины дрогнули. На её устах появилась счастливая улыбка, ведь, даже узнав правду, та не отвернулась от неё. Это грело сердце женщины, однако мир, в котором они жили, был вовсе не сказкой. В нем слово сильного являлось законом, и Узумаки наверняка знала, что даже Богу не совладать с той катастрофой, что грядет.