Глава 290

«В бурю молния либо освещает путь, либо гаснет навсегда. Выбор — за тем, кто её несёт.»

      Пыльный воздух палатки дрожал от напряжения, пропитанный запахом крови и травяных настоев. Сквозь прорехи в полотне пробивались тонкие лучи алого света, окрашивая лица Такаши и Айки в багровые тона, словно предвещая неизбежное. Тишину нарушали лишь хриплые вздохи раненых да далёкий гул битвы, что не стихал ни на секунду.       — И почему конец света настал так невовремя? — голос Такаши, обычно твёрдый, как молния, дрогнул, выдавая бурю внутри. Шиноби, чьи мускулы, выкованные годами тренировок, напряглись под жилетом элитного джоунина, опустился на колени напротив Айки. Его грубые пальцы, привыкшие быть орудием насилия, осторожно коснулись её хрупкой руки, лежащей поверх пропитанного кровью одеяла. Этот жест был попыткой удержать себя на краю пропасти, что разверзлась в его душе.       Всего несколько минут назад он узнал… узнал, что его отец, Четвёртый Райкаге Эй, пал. Великий воин, чья мощь раскалывала горы, погиб, бросив вызов Проклятому. Его запомнят героем, но что толку? Слава не вернёт отца, не заглушит пустоту, разрывающую грудь Такаши. Он стиснул зубы, пытаясь прогнать образ Эйя, чья броня молний, некогда сиявшая, теперь покоится в пыли, раздавленная жестокой волей судьбы.       …Сквозь пелену боли в памяти всплыла картина из прошлого. Такаши, ещё подросток, стоял на тренировочной площадке Кумо, окружённой грозовыми тучами. Его отец, Четвёртый Райкаге, возвышался над ним, как гора, его броня молний потрескивала, отражая свет молний, что рвали небо.       — Такаши, сила — не в кулаках, а в сердце, что не гнётся перед бурей, — голос Эйя был глубоким, как раскат грома, но в его глазах горела вера. — Ты — мой наследник. Когда буря придёт, ты должен стать молнией, что осветит путь другим.       Такаши, задыхаясь от усталости, сжимал кулаки, чувствуя, как кровь стекает по разбитым костяшкам. Он хотел доказать отцу, что достоин, но страх — страх не оправдать его ожиданий — сковывал его, как цепи.       — А что, если я не смогу? — вырвалось у него, и Эй, впервые за долгое время, улыбнулся.       — Тогда встань и попробуй снова. Молния не сдаётся, сын. — Эти слова, словно искры, зажгли в Такаши огонь, который он нёс годы… до этого дня, когда буря, о которой говорил отец, оказалась не просто битвой, а концом света.       — Пока мы готовились, лечили раненых, она сражалась… сражалась одна! Чёрт возьми! — Такаши с силой ударил кулаком по земле, и палатка содрогнулась, словно разделяя его ярость. Камни под его рукой треснули, а вены на шее вздулись, выдавая боль, что жгла его изнутри, подобно молнии, бьющей в сердце. Айка, его жена, Богиня, принявшая на себя непосильную ношу, лежала перед ним — бледная, с закрытыми глазами, балансируя на грани между жизнью и смертью. Её грудь едва вздымалась, а энергия, некогда пылавшая в ней, как солнце, теперь мерцала слабо, как угасающая звезда.       — Такаши, — голос Саске Учихи, холодный и острый, как лезвие катаны, разрезал тишину. Тёмный силуэт шиноби возник в проёме палатки, не удосужившись спросить разрешения войти. Риннеган в его левом глазу вспыхнул ярче обычного, словно уловив нечто важное. Саске бросил взгляд на Айку, и на миг его лицо дрогнуло — тень боли, едва заметная, промелькнула в его глазах. Но он тут же перевёл внимание на Такаши, чья аура пылала гневом и отчаянием.       — Чего тебе надо? — Такаши поднял взгляд, тяжёлый, как грозовая туча. Его карие глаза, обычно искрившиеся решимостью, теперь были полны ярости и боли. Он хотел обрушить на Учиху шквал вопросов: почему тот не объяснил, что случилось с Айкой? Почему бросил её, принеся в лагерь, и ушёл выполнять приказ Цунаде, оставив Такаши в неведении? Но слова застряли в горле, сдавленные железной волей, что ещё держала его от срыва.       — Мы идём на поле брани. Ты с нами? — голос Саске был лишён жалости, пропитан холодной решимостью, как у воина, знающего, что каждая секунда промедления — это ещё одна душа, поглощённая жестокостью войны. Его слова звучали не как вопрос, а как вызов, брошенный прямо в сердце Такаши.       — Сражаться? Опять? — Такаши выпрямился, и его голос задрожал от гнева, смешанного с отчаянием. Он сжал кулаки так, что костяшки побелели. — Столько людей погибло… Легендарные шиноби падают один за другим, а вы всё продолжаете сражаться! Разве это не лишено смысла? — Его взгляд метнулся к Айке, чьё лицо, даже в беспамятстве, хранило следы борьбы с силами, что превосходили смертных. Огонь самоуверенности, некогда пылавший в Такаши, угасал, как костёр под ливнем. Его отец, сильнейший ниндзя Кумо, пал. Айка, его любовь, была на грани. Какой смысл продолжать, если даже герои не могут противостоять этому безумию, что развернулось за пределами лагеря Альянса?       Внутри Такаши бушевала буря. Он чувствовал, как голос отца эхом звучит в его голове: «Стань молнией, что осветит путь». Но как осветить путь, когда тьма, окружившая их, слишком густая? Она поглощает свет, не оставляя и намека даже на лучик надежду…       Он вспомнил, как Эй однажды, после битвы с отступниками, обнял его, ещё мальчишку, и сказал: «Сила — это не только победа, сын. Это способность встать, даже когда всё потеряно».       Тогда Такаши не понял этих слов, но теперь они жгли его, как раскалённое железо. Он смотрел на Айку, чья душа, возможно, уже сражалась с Бездной, и чувствовал, как тень её ухода сливалась с виной, что он не защитил ни её, ни отца, оставив лишь пустоту в груди.       — Я не готов, отец, — шептал он про себя, и этот шёпот был криком, рвущимся из глубин его души.       Саске прищурился, и его Риннеган сверкнул, уловив тень слабости в душе Такаши. — Ты… сломался? — Его голос был тихим, но в нём чувствовалась сталь, готовая разрезать любую ложь. Глаз Учихи дёрнулся, выдавая раздражение. Он ожидал от наследника Эйя искры, той же молнии, что сияла в его отце, но это был лишь пепел сомнений.       Не дожидаясь ответа, Саске молниеносно шагнул вперёд. Прежде чем Такаши успел среагировать, холодное лезвие катаны Учихи прижалось к его горлу. Тонкая струйка крови скользнула по коже, оставляя багровые капли на пыльной земле. — Ты… — губы Такаши задрожали, а глаза вспыхнули яростью. Но он замер, скованный гневом и шоком от наглости Учихи, кулаки сжались, готовые к удару, но воля удержала его на месте.       — Вот оно что… — мысленно отметил Саске, уловив искру в глазах Такаши. Тень ухмылки мелькнула в его сознании, но лицо осталось непроницаемым. Он медленно опустился на одно колено, сравнявшись с Такаши, и, к его изумлению, вложил рукоять катаны в ладонь шиноби. Взгляд Такаши дрогнул, а лицо вытянулось от непонимания. — Не хочешь сражаться — просто убей себя, — голос Саске был холоден, но в нём звенела правда, острая, как лезвие. — Твоё существование даёт людям надежду на будущее. Либо неси огонь надежды вперёд в неизведанное будущее, либо погаси его здесь и сейчас. Ответственность — на тебе. — С этими словами Саске поднялся и шагнул к выходу, его плащ колыхнулся, словно тень, уходящая в бурю. Такаши, всё ещё сжимая катану, подскочил на ноги, отбросив лезвие от горла.       — На мне? Что за чушь!? — Его голос сорвался в крик, полный боли и ярости, от которого палатка задрожала. — Хокаге ещё жива! Минато Намикадзе — тоже! Даже Цучикаге на поле брани! От меня ничего не зависит в этой битве! — Он шагнул вперёд, его кулаки дрожали, а глаза горели, как молнии, готовые разорвать небо.       — В таком случае… если на тебе не лежит ответственность, почему ты боишься? — Риннеган Саске опасно сверкнул, когда он остановился у выхода и посмотрел через плечо на мужчину. — Чего ты боишься больше, Такаши Эй, умереть, как герой, или потерять её? — Учиха буравил собеседника тяжелым, колючим взглядом.       — Я… я… — Такаши опустил взгляд к ногам, и его решительность, вспыхнувшая от ярости, испарилась, как вода под палящим солнцем. Его разум захлебнулся в хаосе мыслей. Образ Айки, балансирующей на грани смерти, смешался с воспоминанием об отце, чья последняя битва стала легендой, но не спасла его.       — Стань молнией, — звучал голос Эйя, но что, если молния гаснет в бурю? Страх потерять Айку, страх не оправдать наследие отца, страх стать никем в этой войне… хотя была ли это война? Не-ет! Это был Конец Света… Конец всего живого, и лишь мысль об этом заставляло сердце юного наследника Кумо сжиматься еще сильнее. Он хотел ответить, но слова застряли в горле, превратившись в ком боли.       — Хотя это неважно… Если ты не выйдешь из этой палатки не сделаешь хоть что-то, чтобы защитить себя и её, то будешь жалеть об этом всю оставшуюся жизнь… причем это не будет зависеть, победим мы или проиграем. — высказался Саске, после чего все же вышел из палатки.       Такаши стоял, сжимая рукоять катаны, которую Саске вложил в его руку. Его пальцы дрожали, а взгляд метался между Айкой и выходом из палатки. — Молния не сдаётся, — шептал голос отца, но в сердце Такаши бушевал шторм: страх, вина, ярость и слабая искра надежды, что ещё не погасла.       Он посмотрел на Айку, чья бледная кожа казалась почти прозрачной в свете заката, и почувствовал, как что-то внутри него сдвинулось. Если он не встанет, если не попробует, то потеряет не только её, но и самого себя.       — Если мне суждено умереть сегодня — я сделаю это в бою! Сделаю в борьбе за свое счастливое будущее! — Такаши коснулся щеки своей жены, после чего решительными шагами вышел из палатки.

***

      Пока наследник Кумо приходил в себя, всего лишь в нескольких сотнях метрах от его палатки располагался Небесный Вестник, на котором разворачивались важные события.       Металлические стены летающей крепости, некогда сиявшие стальным блеском, теперь были покрыты трещинами и копотью. Тусклый свет аварийных ламп мигал, отбрасывая длинные тени на покорёженный пол, усеянный обломками проводов и осколками стекла. Гул повреждённых систем эхом отдавался в коридорах, смешиваясь с далёким рокотом битвы снаружи. Летающая крепость Черной Руки, словно раненый зверь, цеплялась за жизнь, но её двигатели молчали, а падение с высоты оставило шрамы на её корпусе.       — И почему я должна торчать здесь? — протянула Пакура с раздражением, уперев щёки в ладони. Куноичи сидела на холодном металлическом стуле напротив капсулы, её зелёные глаза метали искры нетерпения. Внутри капсулы, окружённой слабым голубым сиянием, лежала девушка с алыми волосами — Узумаки, чьё лицо застыло с мягкой, почти неземной улыбкой, будто она видела сны о мире, которого больше не существовало.       Пакура оказалась на Небесном Вестнике после того, как пришла в себя. Катарина, киборг с холодным взглядом, вручила ей несколько капсул, переполненных чакрой, и приказала охранять Узумаки, назвав её «слишком важной». Пакура поглотила энергию час назад, восстановив силы, но теперь сидела в этом мрачном помещении, ожидая неизвестно чего. Снаружи бушевал хаос — самая масштабная битва, которую только видел не только мир ниндзя, но и вся Мультивселенная, — и куноичи рвалась туда, чтобы помочь, но ослушаться Дю Кюто означало бросить вызов самой Черной Руке.       «Тр-рр!» — металлические створки двери с лязгом разошлись, и в помещение вошла Катарина. Её шаги, точные и механические, отдавались эхом. Не удостоив Пакуру взглядом, Проклятая направилась к капсуле, её металлические пальцы замерцали, превращаясь в тонкие провода, которые тут же подключились к панели управления.       — Извините, а… — начала Пакура, но Катарина подняла руку, требуя тишины. Её разноцветные глаза, сияющие в полумраке, внимательно следили за данными на панели.       — Всё работает, — коротко кивнула Дю Кюто, отсоединяя провода. Она бросила взгляд на Пакуру, её лицо было непроницаемым, как сталь. — Пошли. Твоя помощь нужна. — скомандовала Проклятая без капли эмоций в голосе.       Пакура вскочила, её плащ колыхнулся, и она поспешила за Катариной по тёмным коридорам, где свет ламп то и дело гас, погружая всё в зловещую мглу. — Катарина-сама, как дела на поле битвы? Где Мито-сама? — спросила она, стараясь не отставать. Её голос дрожал от нетерпения узнать о войне, что разрывала мир.       — Битва в разгаре. Мито жива, — отрезала Катарина, её ответ был холодным и кратким, как удар клинка. Пакура нахмурилась, собираясь продолжить, но внезапный звук заставил её замереть.       — Кхе-кхе… — хриплый кашель, полный боли, донёсся из соседнего прохода. Лицо Пакуры вытянулось, глаза расширились от изумления. Не сговариваясь, они свернули к источнику звука.       — Это же… парень? — голос куноичи дрогнул, а бровь дёрнулась, когда она встретилась взглядом с фигурой в тени. Хаку Юки, прислонившийся к холодной стене, выглядел как призрак, вырвавшийся из объятий самой смерти. Его бледное лицо, покрытое синяками и кровоточащим порезом на скуле, было измождённым. Длинные чёрные волосы, спутанные и пыльные, спадали на худые плечи, а тёмно-синий хаори, выданный кем-то ранее, был весьма великоват для него, подчёркивая хрупкость. Кашель сотряс его, оставив алые капли на губах, но тёмные глаза, вспыхнувшие голубым светом, горели решимостью настоящего шиноби, пережившего бой с Сакумо.       — Да он словно живой мертвец! — ужаснулась Пакура про себя, её взгляд скользнул по его дрожащим рукам и инею, осевшему на одежде, — следу силы его улучшенного генома.       — Ты почему покинул комнату? Я же велела не выходить, — глаз Катарины дёрнулся, её голос стал резче, выдавая раздражение. Хаку, задержав АНБУ и сразившись с Сакумо, заплатил высокую цену: его чакра была истощена, тело — на грани.       Дю Кюто спасла его, отправив на Небесный Вестник. У Проклятой не было своего личного мотива для этого, однако этот мальчик был последним выжившим из клана Юки — он имел определенную ценность. К тому же, Сара, которую воспитывала Катарина с раннего детства, чуть ли жизнь не отдала за этого мальчишку, так что смерть Хаку может стать неприятным ударом для Аоки. Помимо этого, так как Хаку был последним из клана Юки, он нёс в себе силу, древнюю и чуждую миру ниндзя, — силу, что исходила от Ледяных Ведьм и адаптировалась в теле ниндзя — первого главы клана Юки, став улучшенным геномом.       — Простите, но я должен идти дальше… Если я сдамся сейчас, то… кхе-кхе… — Хаку закашлялся, и несколько капель крови упало на металлический пол, поблёскивая в тусклом свете.       — Упёртый баран, — буркнула Катарина, вытирая кровь с его синеватых губ. Её лицо напряглось, когда она коснулась его лба, сканируя состояние. — Хм… — задумчиво протянула Проклятая.       — Катарина-сама? — Пакура, впервые увидев тень эмоций на лице киборга, почувствовала холодок тревоги.       — Вы не выпустите меня? — Хаку опустил голову, его голос был тихим, а печальная улыбка резала сердце. Он понял, что Катарина не позволит ему уйти.       — Тебе нет смысла сражаться. Нагато и Конан мертвы. План Акацуки рухнул, твоё вмешательство ничего не изменит, — холодно отрезала Дю Кюто, её разноцветные глаза не дрогнули. Она чуть приврала: вклад Хаку был, но слишком мал, чтобы повлиять на исход.       — Конец Света — это не то, что я могу игнорировать, — Хаку поднял взгляд, его глаза вспыхнули голубым, как прекрасные кристаллы, и в них пылала решимость, редкая даже для взрослых воинов.       — Откуда ты… — Катарина осеклась, её мозг мгновенно нашёл ответ. — Я оставила его в серверной, но доступ к данным требует управления душой. Неужели он взломал базу? — Она прищурилась, вглядываясь в измождённое лицо юноши. — Теперь ясно, почему его нервная система повреждена. Он не смог обработать такой объём информации, — заключила Проклятая, которой хватило всего секунды, чтобы прийти к верному выводу.       — Этот мальчик… я его где-то видела, — Пакура нахмурилась, роясь в памяти. Лицо Хаку казалось знакомым, но воспоминания ускользали, как тени в темноте коридоров.       — Ладно. — Катарина мгновенно кивнула, понимая, что у неё нет времени нянчиться с Хаку. Она могла вырубить его, положить в капсулу, как и Карин, однако, если парень способен даже самую малость управлять своей душой — он выберется из этой ловушки. — Прямо по коридору и последняя дверь направо. Спускаешься на нижний этаж и находишь Скади. Передашь ей это. — рука Катарины раскрылась и из неё появилась небольшая визитка, на которой что-то было написано. — Пойдешь в атаку вместе с ней. — добавила Дю Кюто, после чего двинулась дальше по коридору.       — Спасибо, Катарина-сама. — Юки улыбнулся, и быстро зашагал вперед, опираясь на стену.